Кощей бессмертен. Любовь - нет

Глава 3.Палата переходных прав

Утро началось не с кофе, а с того, что дом Сказовых попытался не выпустить Миру на работу.

Сначала лестница, по которой она спускалась из своей комнаты, сделала вид, будто всю ночь стояла на три ступеньки длиннее. Потом коврик у входа сложился пополам, изображая крайне убедительный обморок. После этого дверной замок щёлкнул сам собой и обиженно спрятал скважину под бронзовой мордой, которая обычно служила украшением и молчала, если в доме не происходило ничего особенно глупого.

— Даже не начинай, — сказала Мира, останавливаясь перед дверью с папкой под мышкой и чашкой кофе в руке. — Я опаздываю в суд, а не на свидание с упырём.

Бронзовая морда приоткрыла один глаз.

— Формально Палата переходных прав не суд, — пробасила она голосом деда Семёна, хотя сам дед в это время громыхал гирями в дальней комнате. — А свидания с упырями в нашей семье запрещены с девятьсот двенадцатого года.

— Я это обязательно внесу в семейный кодекс, когда выживу после сегодняшнего полдня.

Замок подумал, скрипнул и не открылся.

Мира поставила чашку на тумбочку, где уже стояла тарелка с горячими сырниками. Тарелка появилась сама. Рядом лежала записка маминым почерком: «Съешь. На одном упрямстве далеко не уедешь». Под запиской бабушка приписала: «На магическом слушании не спорь с мёртвыми архивариусами, если у них печати старше тебя». Ещё ниже Варя добавила фиолетовой ручкой: «Если увидишь Кощея без рубашки, сделай вид, что случайно, но потом расскажи».

Мира закрыла глаза, медленно вдохнула и решила, что утро всё-таки может стать хуже.

— Я не собираюсь видеть Кощея без рубашки, — громко сказала она в сторону кухни.

Где-то за стеной что-то упало. Судя по дружному смешку, Варя либо подслушивала, либо не отходила от двери с самого рассвета.

— Не зарекайся, — донеслось из кухни голосом младшей сестры. — Сказки любят иронию.

— Сказки сегодня любят порядок, — поправила Мира и взяла один сырник пальцами, потому что спорить с матерью на голодный желудок было небезопасно даже для взрослой женщины с юридическим стажем. — И если дом немедленно не откроет дверь, я подам заявление о незаконном удержании поверенного перед заседанием.

Бронзовая морда тяжело вздохнула.

— Ты опять принесёшь домой что-нибудь проклятое.

— Вчера я принесла Кощея, и ты справился.

— Кощей сам проклятый, это не считается.

Дверь открылась с таким видом, будто делала ей огромное одолжение. В лицо пахнуло влажным сентябрьским утром, мокрой листвой и городом, который уже проснулся, но ещё не успел окончательно рассердиться. Мира вышла на крыльцо и застегнула пальто. На безымянном пальце правой руки тускло блеснуло бабушкино кольцо — простое, медное, с потёртой вязью на внутренней стороне. Ночью она трижды пыталась снять его, чтобы рассмотреть под лампой, но кольцо каждый раз становилось теплее и упрямо напоминало, что некоторые вещи в семье Сказовых выдавались не для красоты.

На улице у ворот стояла чёрная машина Кощея. Северин, неизменно прямой, как выговор, держал открытую заднюю дверь. Сам Кощей стоял рядом и смотрел на дом так, будто дом смотрел на него первым. Впрочем, так и было. Окна второго этажа подозрительно щурились, водосточная труба время от времени булькала, а флюгер в виде петуха развернулся к гостю хвостом.

— Доброе утро, Константин Вадимович, — сказала Мира, спускаясь по ступеням. — Дом просил передать, что его мнение о вас не изменилось.

— Я польщён его постоянством.

— Он ещё сказал, что если вы испортите мне день, он найдёт вашу родовую недвижимость и начнёт скрипеть там по ночам.

Кощей перевёл взгляд с окон на неё. Сегодня он выглядел так, будто спал не больше двух часов, но даже усталость у него была собрана в дорогой тёмный костюм и застёгнута на все пуговицы. Чёрное пальто сидело безупречно, волосы были зачёсаны назад, лицо оставалось спокойным. Только глаза казались темнее, чем вчера, и в этой темноте Мира уловила не тревогу, а старую готовность к удару.

— Ваш дом слишком много на себя берёт, — заметил он.

— Вы просто не видели его в день, когда папа решил поставить пластиковые окна.

Северин кашлянул в кулак. Кощей, кажется, сделал вид, что не услышал.

— Материалы вы получили? — спросил он.

— Получила, прочитала, пожалела ваши бухгалтеров и слегка возненавидела ваших юристов. У вас архив оформлен так, будто его составляли люди, которые мечтали пережить конец света и налоговую проверку одновременно.

— Они и пережили.

— Тогда у меня к ним меньше претензий, но только с человеческой стороны.

Мира села в машину, устроила папку на коленях и сразу открыла верхний файл. Ночью Северин действительно прислал защищённый доступ к материалам: наследственные договоры, старые доверенности, перечень имущества, список лиц с историческими претензиями, судебные выписки, семьдесят четыре соглашения о неразглашении и отдельный раздел под названием «Лица, которые считают, что Константин Вадимович испортил им жизнь». Последний раздел оказался самым объёмным.

Кощей сел рядом. Машина тронулась бесшумно, выехала за ворота и влилась в утренний поток так гладко, будто для неё правила дорожного движения были скорее старинным обычаем, чем обязанностью.

— Я выделила основные линии, — сказала Мира, не тратя время на вступления. — Официально заявителем в деле о признании вас умершим выступает некий Фонд восстановления исторической справедливости. Название прекрасное. Сразу хочется проверить сейфы.

— Фонд подставной.

— Разумеется. Учредитель — человек, который умер два года назад, директор — женщина, находящаяся в монастыре под Псковом с обетом молчания, бухгалтерия сдаёт отчёты с идеальной пунктуальностью, а юридический адрес совпадает с лавкой, где продают амулеты от сглаза и зарядки для телефонов.

— Вы быстро работаете.

— Я злая, когда меня пытаются использовать как приманку.

— Вы могли не идти.

Мира закрыла папку и посмотрела на него поверх обложки.

— У нас есть деловые отношения, Бессмертный. Вы приносите мне неприятности, я превращаю их в документы, а потом кто-нибудь за это платит. Ваша попытка сделать вид, что вы великодушно позволяете мне не участвовать, засчитывается как первое утреннее раздражение.

— Только первое?

— День молодой.

Северин, сидевший за рулём, едва заметно улыбнулся. Кощей не улыбнулся, но уголок его рта дрогнул так быстро, что Мира могла бы принять это за игру света, если бы не смотрела внимательно.

— Что ещё? — спросил он.

— Нотариус Грач исчез. Его контора закрыта, помощница уволилась вчера утром, а электронная печать продолжает подписывать документы из защищённого контура. Это значит, что либо он работает из укрытия, либо кто-то использует его доступ.

— Грач не стал бы играть против меня самостоятельно.

— Потому что боится?

— Потому что дорожит выгодой. Страх у людей проходит, выгода держит их дольше.

— Прекрасная жизненная философия для человека, которого пытаются признать покойником.

— Она помогала мне не становиться им многие века.

Мира хотела ответить, но телефон завибрировал. На экране высветился Никита. Она включила громкую связь, потому что рядом с Кощеем всё равно не существовало приватных разговоров; он выглядел как человек, который слышал шёпот через закрытые стены и считал это не вторжением, а естественным порядком вещей.

— Ты уже едешь? — спросил брат без приветствия.

— Да. Если ты собираешься сказать, что мне нельзя идти, встань в очередь за домом, Кощеем и здравым смыслом.

— Я собирался сказать, что Палату сегодня оцепили. Официально — профилактическая проверка переходов. Неофициально — там чужая тень на входе.

Кощей чуть повернул голову.

— Чья?

— Не знаю, красавец мрачный, я не ясновидящий, я всего лишь человек с доступом к оперативной сводке. Но ребята говорят, что одна из внутренних дверей открылась сама и выпустила запах горелой бумаги.

Мира почувствовала, как папка на коленях стала тяжелее.

— Бумаги или страниц?

— Вот поэтому я и звоню. Похоже на страницы. И ещё кое-что: в списке участников слушания появился представитель заявителя. Имя — Аристарх Белый.

Северин резко притормозил на светофоре, хотя перед машиной было достаточно места. Кощей впервые за всё утро изменился в лице. Не сильно, но Мира уже начинала различать его микроскопические реакции. Взгляд стал жёстче, а пальцы правой руки легли на подлокотник так, будто под деревом скрывалась рукоять меча.

— Он умер, — сказал Кощей.

— Судя по сегодняшнему списку, у вас с этим понятием в целом творится путаница, — заметил Никита. — Мира, я буду внутри как наблюдатель от службы. Не лезь в боковые переходы без меня.

— Никита.

— Не начинай. Я не говорю тебе сидеть дома. Я говорю не лезть в дверь, которая дышит пеплом. Это разные уровни мужской глупости.

— Мужской?

— Женская глупость у нас в семье называется инициативой и обычно заканчивается тем, что дед достаёт мечи.

— Передай службе, что если они будут мешать моей работе, я подам жалобу.

— Передам. Они обрадуются, потому что давно хотели почувствовать себя обычными смертными.

Связь оборвалась. Мира убрала телефон, а в машине на несколько секунд повисла тишина. За окном Москва двигалась своим привычным ритмом: люди спешили к метро, курьеры маневрировали между автобусами, дворник ругался на листья так искренне, будто они лично его предали. На углу у кофейни стояла русалка в длинном плаще и спорила с бариста о том, что сироп «морская соль» является культурным оскорблением. Мир оставался обычным ровно до той черты, за которой начинались вещи, о которых обычные люди не спрашивали.

— Кто такой Аристарх Белый? — спросила Мира.

Кощей не сразу ответил. Он смотрел вперёд, и отражение города скользило по стеклу поверх его лица.

— Архивариус старого приказа. Когда-то занимался наследственными переходами между человеческими и сказочными родами. Знал, где хранятся договоры, как обходить печати и какие слова в завещаниях лучше не произносить вслух.

— По вашему тону понимаю, что он был неприятным человеком.

— Он был полезным человеком. Это хуже.

— И умер?

— Я присутствовал при его погребении.

— Лично проверили пульс?

— Лично закрыл крышку.

— В вашем кругу это, видимо, считается слабым доказательством.

Северин свернул с набережной в переулок, который Мира не помнила на карте города. Дома стали ниже, старше, плотнее прижались друг к другу. Асфальт под колёсами сменился брусчаткой, хотя ещё секунду назад вокруг была обычная Москва. Между двумя доходными домами начала проявляться арка с коваными створками. Над аркой горели буквы, видимые только тем, кто уже перешёл за грань обычного: «Палата переходных прав».

— Доказательств сегодня вообще будет мало, — сказал Кощей. — Их заменят впечатлением.

— Тогда хорошо, что впечатление я умею портить.

— Зачем вы это делаете? — неожиданно спросил он.

— Что именно?

— Шутите, когда опасно.

Мира посмотрела на Палату, на каменные львиные морды по обе стороны арки, на людей и существ, которые проходили внутрь через разные створки и исчезали в серебристой дымке. У входа высокий мужчина с лицом совы проверял пропуска, старуха в малиновой шляпе держала в поводке маленького чёрта, а двое домовых спорили с приставом о праве коллективного проживания в коммунальной квартире.

— Потому что если перестать шутить, придётся начать бояться, — сказала она наконец. — А я не люблю тратить силы на то, что ничего не решает.

Кощей посмотрел на неё внимательнее, чем требовалось. В этом взгляде не было насмешки, только странное молчаливое принятие факта, который ему почему-то оказался понятен. Мира первой открыла дверь машины, чтобы не дать этому молчанию стать слишком личным.

У Палаты пахло мокрым камнем, чернилами и старой властью. Не государственной, а той, которая существовала до гербов, печатей и табличек на дверях. Здание пряталось в узком переулке, но внутри оказалось огромным: высокий холл уходил вверх на несколько этажей, лестницы пересекались в воздухе, переходы открывались в стены и закрывались, когда кто-то слишком долго смотрел на них без разрешения. В центре висели часы без стрелок. Вместо цифр по циферблату двигались слова: «подано», «принято», «оспорено», «утрачено», «возвращено», «переходит».

Мира остановилась на пороге всего на секунду. Этой секунды хватило, чтобы Палата заметила её.

Пол под ногами мягко дрогнул. В воздухе вспыхнули тонкие нити проверки, прошли по пальто, по сумке, по папке с документами и задержались на медном кольце. Кольцо нагрелось, но не обожгло. Где-то над головой сухой голос произнёс:

— Маргарита Павловна Сказова. Поверенная. Родовой допуск подтверждён. Словоносная ветвь. Ключевой статус не раскрыт.

Мира подняла глаза.

— Что значит «ключевой статус не раскрыт»?

— Значит, Палата умнее, чем выглядит, — сказал Кощей рядом.

— А выглядит она как место, где даже пыль требует заявление в двух экземплярах.

Сухой голос после паузы добавил:

— Замечание внесено.

Северин тихо произнёс:

— Палата не любит сарказм в отношении делопроизводства.

— Будем знакомы, — сказала Мира потолку. — Я тоже.

Кощей прошёл проверку иначе. Нити вспыхнули вокруг него тёмным золотом, отступили и на секунду вытянулись в форму короны, которая тут же рассыпалась пеплом. Голос стал ниже:

— Константин Вадимович Чернобогов-Кошей. Сторона дела. Статус: спорный.

— Чернобогов? — переспросила Мира, забыв про официальный тон.

— Устаревшая фамилия.

— Вы не сочли нужным упомянуть, что у вас есть фамилия, звучащая как угроза пенсионному фонду?

— Она редко бывает полезна.

— В деле о признании умершим полезны любые ваши фамилии. Особенно те, от которых у регистратора начинаются тремор и желание уйти в отпуск.

— Я добавлю их в список.

— Весь список. Без сюрпризов.

— Вы не любите сюрпризы?

— Я юрист. Я люблю приложения к договору.

Они прошли к стойке регистрации. За стойкой сидела женщина в строгом зелёном костюме, с тонкими очками на цепочке и лицом человека, который за последнюю сотню лет не простил никому неправильно заполненную форму. На бейдже значилось: «Е. Е. Лиходеева, старший распорядитель переходов». Её волосы были собраны в пучок так туго, что Мира невольно подумала: даже мысли этой женщины должны подаваться по внутреннему регламенту.

— Дело номер семьсот тринадцать дробь Б, — сказала Мира, выкладывая доверенность. — Предварительное слушание по заявлению о признании Константина Вадимовича Чернобогова-Кошея умершим. Я представляю сторону заинтересованного лица, которое, как ни странно, стоит рядом.

Лиходеева посмотрела на Кощея, потом на бумаги, потом снова на Кощея. Ни один мускул на её лице не дрогнул.

— Факт физического присутствия не отменяет необходимости процессуального подтверждения статуса.

Мира почти восхитилась.

— Простите, вы сейчас действительно сказали, что живой человек рядом с вами не является достаточным доказательством того, что он жив?

— В Палате переходных прав физическое присутствие может быть обеспечено проклятием, иллюзией, посмертным поручением, временным телесным контрактом, наследственной проекцией или ошибкой канцелярии. Последнее встречается реже, но исключать его нельзя.

— Сильная позиция. Я возьму её на заметку для налоговых проверок.