Кощей бессмертен. Любовь - нет

Глава 4.Клиент не должен кусать адвоката

Медное кольцо на пальце Миры горело так ярко, что кожа под ним начала неприятно ныть, будто металл пытался вдавиться глубже, до самой кости. В обычный день это было бы поводом снять кольцо, бросить его в ближайшую вазу и потребовать у бабушки объяснений с приложением инструкции по эксплуатации. Но обычный день закончился где-то между попыткой признать Кощея мёртвым и моментом, когда в хранилище Междумирной палаты на полу обнаружился исчезнувший нотариус, выдыхающий пепел вместо слов.

Голос из темноты больше не повторялся, однако тишина от этого не стала спокойнее. Она будто расползлась по стенам, зацепилась за стеллажи, легла на старые реестры и начала шуршать страницами, хотя никто к ним не прикасался. Грач лежал у раскрытого реестра, его пальцы судорожно царапали каменный пол, оставляя чёрные разводы, а незаконченная строка на странице продолжала тлеть: «Статус: перейти...»

— Никита, дверь, — сказал Кощей, не оборачиваясь.

— Я уже там, — отозвался брат Миры.

Он шагнул к проёму, но дверь хранилища, которая ещё мгновение назад была распахнута настежь, с глухим ударом закрылась сама. Печать на створке вспыхнула, завертелась, как раскалённая монета, и потемнела по краям. Никита выругался тихо и крайне выразительно, после чего раскрыл зонт. Снаружи обычный старомодный аксессуар с деревянной ручкой, внутри — стальные спицы, покрытые вязью боевых знаков. В доме Сказовых зонты никогда не были просто зонтами, потому что бабушка Марфа считала доверие к погоде признаком слабого характера.

— Не открывается, — сообщил Никита. — И прежде чем кто-то предложит ударить сильнее, сообщаю: ударить сильнее я уже попробовал мысленно. Дверь обиделась.

Туманов, распорядитель Палаты, стоял в двух шагах от входа. Прозрачность его лица стала гуще, будто призрачная плоть испугалась и решила вспомнить, каково это — быть живой. Он провёл ладонью над печатью, но та ответила короткой чёрной искрой.

— Хранилище не должно закрываться при осмотре, — произнёс он. — Это против регламента.

— Замечательно, — сказала Мира, не отводя глаз от темноты. — Передайте хранилищу дисциплинарное взыскание, когда оно перестанет пытаться нас съесть.

— Хранилище никого не ест, — автоматически возразил Туманов.

Из дальнего ряда стеллажей раздался хруст, будто кто-то перекусил сухую обложку старой книги.

— Хотите уточнить формулировку? — спросила Мира.

Кощей чуть повернул голову, и его тёмный взгляд скользнул по ней с холодной внимательностью. Он стоял близко, не закрывая её полностью, но так, чтобы принять первый удар, если из глубины действительно вылетит что-то с зубами. Вчера Мира сочла бы это проявлением высокомерного мужского инстинкта и, вероятно, сказала бы что-нибудь о том, что не нанимала личную стену. Сейчас она видела, что он оставляет ей линию обзора и пространство для действий. Не прячет. Учитывает.

Это было неожиданно разумно и поэтому раздражало.

— Белый, — позвал Кощей негромко.

Аристарх Белый стоял у правого стеллажа. Бледный, безупречно одетый, с тем самым лицом человека, который заранее простил всем их неосведомлённость. На нём не было заметно ни страха, ни удивления. Только лёгкая улыбка, слишком спокойная для ситуации, в которой исчезнувший нотариус лежал у них под ногами, а древнее хранилище пахло кровью, пеплом и чужим вмешательством.

— Да, Константин Вадимович? — отозвался он.

— Вы сказали, что старые двери устают.

— Иногда я позволяю себе образность речи.

— Вы редко позволяете себе что-либо случайное.

Белый улыбнулся шире.

— Какое лестное наблюдение.

— Не обольщайтесь, — вмешалась Мира. — У него это звучит как протокол вскрытия.

Аристарх перевёл на неё взгляд, и медное кольцо отозвалось новым жаром. Не ложь. Не совсем. Скорее, рядом с Белым слова переставали вести себя честно: смыслы скользили, как мокрые камни, намерения прятались за правильными оборотами, а вежливость становилась похожа на тонкую плёнку льда поверх чёрной воды.

— Вы очень наблюдательны, Маргарита Павловна, — сказал он.

— А вы очень довольны собой для человека, которого только что не признала дверь.

— Двери имеют право на ошибку.

— У дверей обычно нет вашего мотива.

Белый едва заметно приподнял брови. Никита за её спиной тихо хмыкнул, и это хмыканье прозвучало почти одобрительно. Мира не обернулась. Она слишком хорошо знала брата: если Никита одобрял ход разговора, значит, его зонт уже был направлен в нужную сторону.

Грач снова зашевелился. Его губы дрогнули, и изо рта вырвался сиплый звук, похожий на скрежет пера по мокрой бумаге.

— Не... читать...

Мира резко опустилась рядом с ним на колено, но Кощей поймал её за плечо.

— Осторожно.

— Я услышала с первого раза, — бросила она. — Если будете хватать меня каждые десять секунд, я внесу это в договор отдельным пунктом.

— Договор между нами ещё не составлен.

— Вот именно. Не злоупотребляйте пробелами.

Он отпустил. Неохотно, но отпустил. Это тоже было новым. Кощей Бессмертный не выглядел как мужчина, который часто меняет решения, особенно после того, как уже счёл их правильными. Мира наклонилась к Грачу, стараясь не коснуться реестра. Чернила на его пальцах выглядели живыми: они шевелились в трещинах кожи, вытягивались тонкими нитями и возвращались обратно, будто искали выход.

— Грач, вы меня слышите? — спросила она.

Он моргнул. Один раз, медленно.

— Кто это сделал?

Губы дрогнули, но ответа не было. Вместо него из раскрытого реестра поднялась тонкая серая дымка и сложилась над страницей в строчку. Буквы проявлялись одна за другой, старинные, острые, с хвостами, похожими на крючья.

«Адвокат явилась. Свидетель найден. Текст принимает продолжение».

— Вот это уже начинает меня раздражать, — сказала Мира.

— Только начинает? — уточнил Никита.

— У меня высокая профессиональная терпимость к идиотам, документам и потусторонним попыткам драматизировать.

Туманов осторожно вытянул руку к реестру.

— Нельзя допустить самовольной записи в судебный регистр.

— Не трогайте, — одновременно сказали Мира и Кощей.

Распорядитель застыл.

Кощей смотрел на страницу так, словно видел перед собой не бумагу, а старого врага, который пришёл на встречу в новом пальто. Его лицо не изменилось, но воздух вокруг стал тяжелее. Невидимая сила собралась у него за плечами, как тень огромных крыльев, и по стеллажам пробежал шёпот. Несколько папок сами отодвинулись подальше от края полки.

— Это не регистр, — сказал он. — Это приманка.

— Для кого? — спросила Мира.

— Для вас.

— Как неожиданно. Я думала, все эти угрозы, послания и пепельные нотариусы — часть программы лояльности для бессмертных клиентов.

Кощей не улыбнулся. Даже почти.

— Он сказал: адвокат явилась к тексту. Не наследник. Не должник. Не я. Адвокат.

Мира выпрямилась, и кольцо на её пальце медленно остыло, будто согласилось с этим выводом. Ей стало не по себе, но это неприятное чувство не превратилось в страх. Страх был роскошью для людей, у которых есть время красиво дрожать в углу. У Миры времени не было, зато имелся живой нотариус, закрытое хранилище, подозрительный представитель Палаты и древний бессмертный клиент, от которого пахло холодом, дорогим парфюмом и чужими похоронами.

— Значит, я нужна тексту, — сказала она. — Прекрасно. Пусть запишется на консультацию.

Из темноты снова донёсся шелест страниц. На этот раз он был ближе. Стеллажи вытянулись вверх, хотя потолок хранилища никуда не поднимался. Ряды папок сдвинулись, образуя узкий проход, которого минуту назад точно не было. На полу одна за другой вспыхнули тусклые строки, словно кто-то невидимый писал их раскалённым пером прямо по камню.

«Раздел имущества бессмертного. Осмотр доказательств. Проверка статуса. Свидетельство о завершении».

— Оно строит процедуру, — выдохнул Туманов. — Хранилище приняло внешний сценарий.

— Переведите с канцелярского на живой, — потребовал Никита.

— Кто-то навязал Палате чужой порядок действий. Если мы пойдём по нему, хранилище будет считать происходящее законным.

— А если не пойдём?

Из прохода послышался короткий смешок. Не человеческий. Слишком сухой, бумажный.

— Тогда порядок применят принудительно, — сказал Кощей.

— Ненавижу бюрократию, которая кусается, — пробормотал Никита.

Мира посмотрела на Грача. Нотариус снова пытался что-то сказать. Его взгляд метался между ней и проходом, а рука медленно тянулась к странице реестра. Она перехватила его запястье раньше, чем он коснулся бумаги. Чернильные нити дёрнулись к её пальцам, но медное кольцо вспыхнуло, и они отпрянули.

— Не читать, — повторила Мира. — Я поняла. А что делать?

Грач с усилием повернул ладонь. На его коже, прямо поверх чернильных разводов, проступили три буквы: «ЯГА».

Никита присвистнул.

— Вот теперь вечер стал окончательно семейным.

— Он не сказал «Яга», — заметил Туманов, вглядываясь в буквы. — Он написал.

— Какая тонкая юридическая разница, — сказала Мира. — Особенно если человек вместо речи выдыхает пепел.

Кощей наклонился. Его тень легла рядом с её рукой, и чернила на коже Грача снова забились, как мелкая чёрная рыба.

— Это не просьба, — сказал он. — Это направление.

— К Бабе Яге?

— К тому, кто сможет снять с него записывающую печать.

— Записывающую? — Мира медленно повернулась к нему. — То есть его не просто заставили оформить документы, его использовали как перо?

— Как перо, чернильницу и свидетеля.

— Удобно. Чудовищно, но удобно.

— Магия часто удобна для того, кто не платит её цену.

В его голосе не было пафоса. Только знание. Мира вдруг ясно представила, как много раз он видел такие вещи, и как давно перестал удивляться способам, которыми одни существа ломают других ради красивой строки в нужном документе. Ей захотелось сказать что-то резкое, чтобы вернуть разговор на привычную безопасную территорию. Но из прохода вышла первая тень.

Она была похожа на человека, которого долго рисовали на плохой бумаге, а потом смыли дождём. Лицо не держалось, линии расплывались, руки тянулись слишком низко, почти до пола. Вместо глаз зияли пустые места, заполненные мелким шрифтом. На груди у тени висела табличка с выцветшей надписью: «Свидетель со стороны наследников».

За ней появилась вторая. Потом третья. Они выходили молча, переступая через горящие строки, и каждая была соткана из бумаги, пепла и чужих показаний.

— Это ещё что за канцелярский театр? — спросил Никита, поднимая зонт.

— Тени дел, — ответил Туманов. — Неоформленные свидетельства, ложные показания, мёртвые заявления. Их не должно быть в активном хранилище.

— Сегодня у нас вообще многое не должно быть, — сказала Мира и поднялась. — Но, видимо, расписание никто не согласовал.

Первая тень дёрнулась к Грачу. Кощей поднял руку, и из его пальцев вырвалась чёрная вязь. Она ударила по тени, сжала её, как цепь, и разорвала на клочки. Клочки не упали. Они разлетелись страницами, закружились в воздухе и начали собираться обратно.

— Не уничтожаются, — сказал Кощей.

— Может, вы просто плохо стараетесь? — Никита шагнул вперёд и ударил зонтом по второй тени. Спицы вспыхнули белым огнём, тень отлетела в стеллаж, рассыпалась на печати и тут же поползла обратно, раздражённо шурша.

— Плохо старается бюрократия, — отозвался Никита. — Я работаю качественно.

Мира схватила папку с материалами дела, которую всё ещё держала при себе, и лихорадочно пролистала страницы. Где-то должен был быть способ. У любой процедуры есть слабое место, особенно если её навязывают через документы. Слова не просто описывали магию. В её семье это знали лучше многих: правильно сказанное слово могло открыть дверь, остановить проклятие или испортить человеку жизнь без единого запрещённого заклинания.

Тени приближались. Белый отступил к стеллажу, но не выглядел человеком, которого ситуация застала врасплох. Наоборот, он наблюдал. Именно наблюдал, а не спасался. Мира краем глаза отметила это и мысленно поставила жирную галочку рядом с его именем. Потом увидела на одной из горящих строк повторяющуюся формулу: «Свидетель со стороны наследников подтверждает завершение статуса».

— Они держатся на роли, — сказала она.

— Что? — Кощей развернул новую цепь, удерживая сразу две тени.

— Им навязана процессуальная роль. Свидетели со стороны наследников. Пока роль существует, они возвращаются.

— Как отменить роль? — спросил Никита.

— Лишить оснований.

— Мира, я люблю твой мозг, но сейчас желательно без лекции.

Она бросила на него короткий взгляд.

— Они свидетели наследников по делу о смерти Кощея. Если смерть не подтверждена, наследников в деле нет, а значит, нет стороны, а значит, нет свидетелей.

— Теперь звучит как лекция, но с надеждой.

Кощей понял раньше остальных. Его взгляд скользнул к реестру.

— Вам нужно заявить возражение.

— Мне нужно, чтобы вы не мешали.

— Я буду удерживать их.

— Вот это уже похоже на полезного клиента.

— Постарайтесь не привыкать.

— Не переживайте, у вас слишком сложный характер для привычки.

Он всё-таки улыбнулся уголком губ, но тут же исчез за вспышкой тёмной силы. Тени бросились разом, и хранилище взвыло. Стеллажи дрогнули, папки посыпались на пол, печати лопались в воздухе с хлопками, похожими на выстрелы. Никита прикрыл Туманова, который пытался удержать дверь от окончательного запечатывания. Северин, до этого молчавший у стены, вытащил из рукава тонкий серебряный клинок. Мира даже не успела удивиться, что водитель Кощея носит в рукаве оружие, потому что в их компании это было уже почти вежливо.

Она шагнула к реестру.

Страница подняла край, как живое существо. Чернила заблестели, готовые принять продолжение. От бумаги тянуло холодом и чужим приказом. Если она ошибётся, запись может ухватить её слово, встроить в сценарий и сделать участницей чужого текста. Бабушка наверняка сказала бы: «Не суй руку в пасть, пока не знаешь, где у неё зубы». Мира мысленно ответила бабушке, что поздно, потому что пасть сама пришла на работу.

— Я, Маргарита Павловна Сказова, представитель интересов Константина Вадимовича Чернобогова-Кошея, заявляю возражение против принятия показаний неустановленных лиц, именуемых свидетелями со стороны наследников, — произнесла она чётко.

Слова легли в воздух тяжёлыми золотыми линиями. Медное кольцо вспыхнуло, усиливая каждую формулировку, и на стенах хранилища разом отозвались старые имена. Тени остановились. Не исчезли, но замерли, будто им приказали ждать.

— Основание? — прошелестел тот самый голос из глубины.

— Отсутствие установленного факта смерти доверителя, отсутствие открытого наследственного производства, отсутствие надлежащим образом определённой стороны наследников и недопустимость доказательств, полученных с нарушением воли свидетеля.

— Воля свидетеля повреждена, — ответил голос. — Повреждённая воля не учитывается.

Мира почувствовала, как по позвоночнику прошёл холод. Грач тихо застонал. В этой фразе было что-то не просто жестокое, а привычное, почти деловое. Так говорят люди, которые давно привыкли считать чужую боль техническим условием.

— Ошибаетесь, — сказала она. — Повреждённая воля не отменяет личность. Она делает доказательство ничтожным.

Реестр затрясся. Из страницы поднялась чёрная полоса, свернулась в тонкое жало и метнулась к Мире. Кощей оказался рядом мгновенно. Его рука перехватила жало в воздухе. Чёрная магия и чернила столкнулись, зашипели, и на его ладони выступили тёмные ожоги.

— Я просила не мешать, — сказала Мира сквозь зубы.

— Это не мешать. Это не дать вас проткнуть.

— Разница тонкая.

— Зато жизненно важная.

Она хотела ответить, но в этот момент одна из теней, воспользовавшись их секундной заминкой, сорвалась с места и бросилась к Грачу. Мира успела только повернуться. Тень раскрылась, как лист, полный мелкого шрифта, и накрыла нотариуса. Грач захрипел, его спина выгнулась, а незаконченная строка в реестре вспыхнула заново.

«Статус: перейти...»

— Нет уж, — сказала Мира.

Она схватила край тени голой рукой.

Боль ударила сразу. Бумага оказалась ледяной и режущей, будто тысячи мелких букв впились в кожу. Перед глазами мелькнули чужие фразы: «подтверждаю», «видел», «признаю», «заверяю», «не возражаю». Сотни голосов, когда-то записанных без желания, повисли на ней, пытаясь продавить её собственную волю. Мира стиснула зубы и рванула тень на себя.

— Мира! — крикнул Никита.

— Работаю!

Кощей шагнул к ней, но она подняла свободную руку, не глядя. Остановила. Сейчас нельзя было, чтобы он вмешался. Не потому, что она хотела доказать свою самостоятельность. Просто тень держалась за роль, за текст, за процедуру. Грубой силой её можно было рвать бесконечно. А Мира была не грубой силой. Она была словом, поставленным в нужном месте.

— Свидетель Грач находится под воздействием внешней записывающей печати, — произнесла она, удерживая тень. — Его воля не выражена свободно. Любые действия, совершённые им после наложения печати, подлежат проверке на принуждение.

Тень завизжала. Это был не звук боли, а звук рвущейся бумаги. По хранилищу ударил ветер. Волосы Миры хлестнули по лицу, документы взлетели, а горящие строки на полу начали гаснуть одна за другой.

— Адвокат спорит с текстом, — прошелестел голос. — Адвокат забывает, что текст старше её.

— Текст может быть старше, — ответила Мира, чувствуя, как кровь стекает по ладони, — но я свежее редакция.

Никита в такой момент, конечно, не выдержал.

— Вот за это я её и боюсь, — сказал он с искренней гордостью.

Кощей резко сомкнул пальцы на чёрном жале, которое всё ещё пыталось пробить его ладонь, и сжал его до пепла.

— Основания приняты, — произнёс он низко, и его голос вдруг прозвучал не как голос клиента, а как голос древнего договора. — Свидетели со стороны отсутствующей стороны не имеют силы.

Тени дрогнули. Таблички на их груди треснули. Слова «со стороны наследников» осыпались пылью, и вместе с ними фигуры потеряли форму. Они рассыпались на листы, закружились в воздухе, а потом упали на пол обычной серой золой.

Мира отпустила край последней тени и едва не потеряла равновесие. Рука горела. На ладони остались тонкие порезы, складывающиеся в буквы, но буквы расползались и исчезали, не успев стать словами. Кощей оказался рядом снова. На этот раз он не схватил её, а просто подставил руку, давая возможность опереться или не опираться.

Выбор был оставлен ей.

Мира посмотрела на эту руку. На пальцы в чёрной перчатке, на тёмное пятно ожога у запястья, на слишком спокойное лицо мужчины, который только что принял удар вместо неё и не счёл нужным сделать из этого спектакль. Потом всё-таки оперлась. На секунду. Исключительно по медицинским причинам и потому, что падать в пепел было бы непрофессионально.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что.

— Не привыкайте.

— Уже поздно, вы начали.

Она подняла на него взгляд. Кощей смотрел на неё внимательно, без привычной насмешливой холодности. В этом взгляде было что-то опасно живое, и Мира поспешила вернуть себе раздражение, потому что раздражение в их ситуации было куда безопаснее, чем всё остальное.

— Ваши ожоги, — сказала она.

— Заживут.

— Бессмертный клиент с ожогами — плохая реклама для адвоката.

— Адвокат, спорящий с живым текстом голыми руками, тоже спорное вложение.

— Зато эффектное.

— Безусловно.

И он сказал это так, что в слове не было ни капли издёвки.

Туманов наконец оторвался от двери. Печать на створке посветлела, но не открылась. Распорядитель выглядел так, словно пережил одновременно нарушение регламента, покушение на делопроизводство и личное оскорбление от архитектуры.

— Хранилище частично восстановило порядок, — сообщил он. — Но внешний сценарий не снят полностью. Мы всё ещё заперты.

— Что ему ещё надо? — спросил Никита.

— Завершения осмотра, — ответил Кощей.

Мира посмотрела на проход, который всё ещё темнел между стеллажами. Там уже не шуршали тени, но в глубине мерцал слабый золотой свет. Слишком манящий, чтобы быть безопасным. Слишком аккуратно оставленный, чтобы быть случайным.

— Конечно, — сказала она. — Потому что нормальные преступники оставляют записку, а наши строят экскурсионный маршрут.

Белый мягко откашлялся.

— Раз уж угроза временно устранена, возможно, стоит придерживаться процедуры и осмотреть то, ради чего хранилище открылось.

Никита повернул к нему зонт.

— А возможно, стоит вас связать и спросить, почему дверь вас не признала.

— Никита Павлович, вы же не хотите нарушить порядок осмотра.

— Вы недооцениваете, как сильно я хочу нарушить порядок осмотра.

— Никита, — сказала Мира, не глядя на брата.

— Что?

— Пока не трогай.

— Мне не нравится слово «пока» только потому, что оно даёт надежду.

— Надежда — полезная вещь.

Белый смотрел на них с всё той же улыбкой, но теперь в ней появилась тонкая трещина. Кажется, семейная манера обсуждать потенциальный арест подозреваемого прямо при нём оказалась не тем, к чему он привык.

— Маргарита Павловна, — обратился он к Мире, — я понимаю вашу эмоциональную реакцию, но обвинять представителя Палаты без доказательств...

— Я вас не обвиняю, — перебила она. — Я вас запоминаю.

— Это угроза?

— Это хуже. Профессиональный интерес.

Северин едва заметно улыбнулся. Для человека, который за всё время сказал меньше пяти фраз, это было почти овацией.

Грач снова застонал, и все разговоры оборвались. Мира присела рядом с ним. Нотариус выглядел хуже: кожа посерела сильнее, на висках проступили чёрные прожилки, а буквы «ЯГА» на ладони начали расплываться.