Развод. Мой муж выбрал мать жениха

Глава 1. Дегустация

Соус к утке оказывается слишком сладким. Я понимаю это ещё до того, как успеваю прожевать первый кусочек, но всё равно киваю официантке и аккуратно кладу вилку на край тарелки. За последние два месяца я научилась одобрять вещи, которые мне не нравятся. Золотые салфетки вместо молочных, круглые столы вместо длинных, живые пионы по цене подержанного холодильника. Соня хочет красивую свадьбу, а у меня есть твёрдое намерение не становиться той самой матерью невесты, которая сначала говорит: «Решайте сами, это ваш праздник», а потом до хрипоты спорит из-за оттенка скатертей.

— По-моему, идеально, — говорит Лика и промокает губы салфеткой. Даже помада не остаётся на ткани. У некоторых женщин всё держится лучше, чем у остальных: макияж, укладка, брак. — Антон, попробуй с ягодами. Без них вкус совсем другой.

Она подвигает к моему мужу маленькую фарфоровую чашку. Антон послушно зачерпывает соус, хотя утку он терпеть не может и дома называет её жирной курицей для людей с лишними деньгами. Здесь не называет. Здесь сидит прямо, держит бокал за ножку и выглядит так, будто дегустация свадебного меню входит в круг его ежедневных обязанностей.

Я смотрю на часы. Соня с Ильёй опаздывают уже на двадцать минут. Они поехали забирать кольца, потом застряли в пробке возле торгового центра и теперь присылают в общий чат фотографии красных светофоров. На последней виден палец Ильи, которым он показывает на навигаторе оставшиеся три километра. Лика отвечает им сердечком. Антон даже не достаёт телефон.

Напротив меня Андрей медленно поворачивает стакан с водой. Лёд давно растаял, на скатерти под его ладонью расползлось тёмное пятно. За весь вечер он сказал фраз пять, две из них — официантке. Обычно я принимала эту молчаливость за спокойствие, но сегодня она выглядит иначе. Будто Андрей пришёл не выбирать горячее, а выслушивать приговор, только ещё не знает, за что.

— Может, всё-таки подождём детей? — спрашиваю я. — Без них странно решать, чем их кормить на собственной свадьбе.

— Они уже всё выбрали, — отмахивается Лика. — Сонечке понравилась утка. Нам осталось только утвердить.

Сонечке. Ещё зимой моя дочь была для неё просто Соней, потом стала «нашей девочкой», а после помолвки — Сонечкой. Я не ревную. Во всяком случае, именно это я отвечаю себе каждый раз, когда Лика рассказывает, какие цветы любит моя дочь, каким лаком она собирается покрыть ногти и почему ей нельзя волноваться перед примеркой. Лика занимается мероприятиями почти пятнадцать лет и умеет входить в чужой праздник так уверенно, словно его без неё вообще не существовало.

Официантка меняет тарелки. Следующим приносят лосося на чём-то зелёном и воздушном. Антон благодарит девушку, дожидается, пока за ней закроется дверь, и кладёт ладони на стол. Не соединяет пальцы, не поправляет приборы — просто прижимает их к белой скатерти. Я замечаю это потому, что дома он точно так же садится напротив меня, когда собирается сказать неприятное. В марте сообщал, что не сможет поехать к моей маме на юбилей. В прошлом году признавался, что поцарапал мою машину и сначала хотел сделать вид, будто так и было.

Лика перестаёт улыбаться. Андрей наконец отпускает стакан.

— Что? — спрашиваю я, переводя взгляд с одного на другого. — Лосось тоже надо есть с ягодами?

Антон смотрит не на меня. Крошечный белый шрам у него над бровью становится заметнее, когда он хмурится. Шрам появился ещё до меня, но я столько лет знала его лицо, что давно считала своим даже эту отметину.

— Ксюш, давай только спокойно.

От этих слов внутри сразу становится нехорошо. Когда человек действительно хочет сообщить что-то спокойное, он не предупреждает заранее. Он просто говорит, что шиномонтаж перенесли на четверг или сахар закончился.

— А я разве нервничаю?

— Пока нет, — негромко произносит Андрей.

Антон бросает на него быстрый взгляд. Не испуганный — раздражённый. Они, оказывается, уже успели поделить роли, и Андрею досталась роль человека, который портит правильно подготовленное выступление.

— Мы с Ликой любим друг друга, — говорит мой муж. — И очень рассчитываем, что вы с Андреем не испортите детям праздник.

В первые несколько секунд слова даже не складываются в смысл. Я слышу каждое по отдельности: мы, Лика, любим, дети, праздник. Всё знакомое, простое, произнесённое тем же голосом, которым утром Антон спросил, купить ли хлеба по дороге домой. Только предложение получается бракованным, как фраза на иностранном языке, дословно переведённая человеком, который не понимает, что говорит.

Потом Лика кладёт руку рядом с его ладонью. Не накрывает, не касается. Между их пальцами остаётся сантиметра три, и от этой аккуратности меня мутит сильнее, чем если бы они начали целоваться через стол.

Я поворачиваюсь к Андрею. Он смотрит на жену, чуть прищурившись, и на его лице нет ни удивления, ни ярости. Только кожа вокруг рта побелела.

— Ты знал?

Он переводит взгляд на меня.

— Теперь знаю.

— Мы хотели рассказать вам вместе, — торопливо вставляет Лика. — Чтобы никто не узнал последним и не почувствовал себя…

Она замолкает, не найдя слова, которое не прозвучало бы издевательски. Обманутым? Униженным? Лишним на дегустации, оплаченной шестью людьми?

Я беру бокал, но вода ударяется о зубы. Приходится поставить его обратно. На скатерти остаётся ещё одно мокрое кольцо, теперь с моей стороны.

— Давно?

Антон проводит большим пальцем по краю тарелки.

— Это имеет значение?

— Если я спрашиваю, значит, имеет.

— Четыре месяца, — отвечает Лика.

На этот раз Андрей шевелится. Не резко, не так, чтобы перевернуть стол или хотя бы звякнуть приборами. Он просто откидывается на спинку стула, словно ему понадобилось больше воздуха между собой и женщиной, с которой он прожил двадцать лет.

Четыре месяца. В апреле Лика прислала мне контакты декоратора. В мае мы втроём ездили смотреть площадку, и по дороге Антон ворчал, что она слишком далеко от города. Лика смеялась, называла его стариком, а я сидела сзади, отвечала на сообщения по работе и думала, как легко нам повезло с родителями жениха. Нормальные люди, никакой борьбы за количество гостей, никакой ревности к детям. Андрей тогда почти всю дорогу молчал. Теперь мне хочется вспомнить, где лежала рука Лики, когда она поворачивалась к Антону, но память подсовывает только белый подголовник и её серьгу, качнувшуюся возле шеи.

— Значит, когда мы выбирали Соне платье, вы уже… — Я не договариваю.

— Ксения, я понимаю, как это выглядит.

— Правда? Тогда хотя бы одному человеку за столом сегодня повезло.

Антон тяжело выдыхает. Раньше этот звук заставлял меня останавливаться, смягчать тон, искать формулировку, с которой ему будет проще меня услышать. Видимо, за двадцать лет брака у нас выработалась система: он вздыхает, я становлюсь удобнее. Тело помнит её лучше головы. Я уже раскрываю рот, чтобы сказать что-нибудь менее резкое, и сжимаю губы.

— Мы не хотели вас обманывать, — продолжает Лика. Голос у неё дрожит, но глаза остаются сухими. — Просто сейчас очень сложный момент. Свадьба через пять недель. Соня с Ильёй счастливы, зачем рушить им всё из-за наших взрослых отношений?

— Наших? — Андрей чуть наклоняет голову. — Не припомню, чтобы участвовал в этих отношениях.

— Не цепляйся к словам.

— Я пока только к ним и могу прицепиться. Больше мне ничего не оставили.

Лика смотрит на него с усталой жалостью. Так смотрят на человека, который не понимает очевидного и вынуждает объяснять ему дважды.

— Мы давно живём как соседи, Андрей.

— Сегодня утром ты попросила меня забрать твоё пальто из химчистки.

— И что это доказывает?

— Ничего. Просто пытаюсь понять, какие обязанности сохраняются у соседа после того, как его жена начала спать с отцом невесты его сына.

Антон дёргается.

— Можно без этого?

— Без чего? — Андрей поворачивается к нему. — Без точных формулировок?

Я неожиданно чувствую к Андрею почти благодарность. Не за защиту — он защищает сейчас себя. За то, что произносит вслух простые слова, которые двое других старательно заменяют любовью, сложным моментом и взрослыми отношениями.

— Соня знает? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Антон. — И до свадьбы не должна узнать.

Он говорит это уверенно, будто речь идёт о стоимости банкета или сюрпризе от родителей. Решение уже принято, от нас с Андреем требуется только подтвердить участие.

— А после?

— После свадьбы мы всё объясним. Спокойно, без истерик. Ксюш, пойми, мы всё равно расходимся. Я собирался поговорить с тобой раньше, но Лика убедила подождать. И правильно сделала. Один месяц ничего не изменит.

— Пять недель, — поправляю я. — Ты только что сам сказал.

— Хорошо. Пять недель.

— Ты будешь жить дома?

Он мнётся всего мгновение, но мне хватает.

— Не обязательно сразу всё ломать. Можно вести себя нормально. У Сони и так нервы на пределе.

Нормально — это, видимо, когда утром я варю ему кофе, вечером мы обсуждаем количество алкоголя на гостя, а между этими событиями он пишет чужой жене, что любит её. В субботу мы приезжаем сюда всей семьёй, улыбаемся фотографу. Лика поправляет мне волосы, если выбилась прядь. Андрей держит её за локоть на лестнице. На снимках остаются четыре взрослых человека, двое из которых знают, двое терпят, а дети через месяц получают правду в качестве запоздалого свадебного подарка.

— Нет.

Антон смотрит так, словно не расслышал.

— Что — нет?

— Ты не будешь жить дома. И я не стану пять недель делать вид, что ничего не происходит.

— Я не прошу тебя делать вид. Просто не надо посвящать Соню в подробности до свадьбы.

— То есть делать вид надо, но называться это будет иначе.

Лика подаётся вперёд. Её пальцы наконец касаются руки Антона, и он не отдёргивается.

— Ксюша, пожалуйста. Я понимаю, ты сейчас меня ненавидишь, но мы обе матери. Ты же не хочешь, чтобы Сонечка запомнила свою свадьбу из-за скандала родителей?

Я смотрю на её руку. Ногти короткие, покрыты полупрозрачным розовым лаком. На безымянном пальце обручальное кольцо — тонкое, с россыпью камней. В июне Лика жаловалась, что оно стало тесным в жару, и я посоветовала хорошую мастерскую. Сейчас от этого воспоминания делается почти смешно.

— Убери от него руку.

Лика медлит, потом всё-таки отодвигается. Антон кривится.

— Вот этого я и боялся. Ты сейчас на эмоциях и не способна думать нормально.

— Зато ты прекрасно подумал за всех. Даже место выбрал удобное: счёт принесут, если разговор затянется.

— Место выбрала я, — говорит Лика. — Здесь отдельный зал, никто не услышит.

— Конечно. Ты же профессионал.

Наконец у неё блестят глаза. Возможно, я должна почувствовать себя виноватой. Когда женщина плачет из-за того, что спит с твоим мужем, правила приличия становятся особенно запутанными. Я беру со стола чистую салфетку и кладу перед ней. Лика смотрит на неё, как на пощёчину.

Андрей вдруг тихо смеётся. Один раз, без веселья, и проводит ладонью по лицу.

— Вы даже речь отрепетировали?

— Никто ничего не репетировал, — огрызается Антон.

— Тогда у вас природный талант говорить одинаковыми фразами.

— Андрей, хватит. Мы понимаем, что вам больно.

— Нет, Лика. Вы понимаете, что нам будет больно. Это немного другое. И всё равно решили, что главное сейчас — облегчить себе задачу.

Он произносит это без повышения голоса, но Лика впервые опускает взгляд. Антон, наоборот, выпрямляется. Я знаю это движение: сейчас он начнёт защищать не поступок, а своё право не чувствовать себя плохим человеком.

— Мы никого не собирались бросать перед свадьбой. Все расходы остаются на нас, всё, что обещали детям, мы сделаем. Я отец Сони и им останусь.

— Щедро, — говорю я. — Особенно насчёт расходов. Половина денег там моя.

— Я не об этом.

— А о чём? Ты сообщил жене, что уходишь к матери жениха нашей дочери, и сразу заговорил, какой ты хороший отец. Наверное, это должно уравновесить остальное.

У Антона краснеет шея. Он терпеть не может, когда его загоняют в угол, а выйти красиво не получается.

— Наш брак давно держится только на привычке.

— Вчера вечером ты искал мою ногу под одеялом, потому что у тебя мёрзли ступни.

Лика резко смотрит на него. Мелочь, совершенно невинная и потому почему-то более интимная, чем если бы я рассказала о сексе. Антон убирает руки со стола.

— Не надо опускаться до бытовых подробностей.

— А из чего ещё состоит брак? Из ваших сообщений с сердечками?

В коридоре слышатся быстрые шаги, затем голос Сони. Она смеётся, что-то говорит Илье про парковку. Все четверо за столом замирают, и в этой общей тишине мы впервые за вечер выглядим настоящей семьёй: одинаково испуганные, связанные одной тайной, которую двое создали, а двоим другим только что сунули в руки.

Антон наклоняется ко мне.

— Ксюша, прошу. Не сейчас.

Лика уже достаёт телефон и включает экран, будто всё это время просто проверяла сообщения. Андрей смотрит на закрытую дверь. Лицо у него снова спокойное, только костяшки пальцев белые.

Дверь распахивается. Соня влетает первой — раскрасневшаяся после улицы, с тонким белым пакетом ювелирного магазина в руке. За ней входит Илья, нагруженный коробками. Они ещё пахнут августовским дождём и чем-то сладким из торгового центра.

— Простите, это какой-то кошмар, мы последние двести метров шли пешком, — тараторит Соня, освобождая свободный стул. — Вы уже всё съели? Мам, попробовала утку? Лика говорит, она обалденная.

Она наконец поднимает голову и видит моё лицо. Улыбка исчезает не сразу, а будто медленно сползает, зацепившись за уголок губ.

— Мам, ты плакала?

Я машинально касаюсь щеки. Она сухая. Оказывается, для того чтобы выглядеть заплаканной, слёзы не обязательны.

— Ксюша просто устала, — быстро говорит Антон. — Давайте садитесь, пока горячее не остыло.

Соня смотрит на отца, потом на Лику, которая с ненужным усердием двигает приборы возле своей тарелки. Илья не ставит коробки на пол. Его взгляд останавливается на руке Андрея, всё ещё сжатой на столе.

— Что случилось? — спрашивает он.

Антон едва заметно качает головой. Не детям — мне. Всё ещё уверен, что может попросить меня о пяти неделях, одном вечере, хотя бы о десяти минутах, и я, как всегда, найду способ сделать всем удобно.

Я отодвигаю тарелку с нетронутым лососем и освобождаю место перед собой. Голос получается хриплым, но не тихим.

— Садитесь. Нам действительно нужно поговорить. Только уже не о свадьбе.

Глава 2. Пять недель

Соня садится, потому что ноги, кажется, перестают её держать. Белый пакет она прижимает к коленям, будто кольца внутри могут выскользнуть и разбиться. Илья остаётся стоять. Коробки с подарками для гостей он опускает на свободный стул, а потом смотрит на отца. Не на Лику, хотя именно она прячет глаза, а на Андрея — пытается по его лицу определить, насколько всё серьёзно.

— Пап? — зовёт он.

Андрей разжимает пальцы и кладёт ладони на стол. На коже остаются красные полукружья от собственных ногтей.

— Сядь, Илья.

— Да что случилось-то?

Антон подаётся вперёд раньше меня — привычно, как лучший переводчик с неприятного на приемлемый.

— Ничего такого, что нужно обсуждать на повышенных тонах. Просто у нас произошли изменения, и мы хотели всё объяснить вам позже, когда пройдёт свадьба.

— Какие изменения? — Соня переводит взгляд с него на меня. — Вы разводитесь?

Беда пока знакомая, помещается в слово. Я вижу, как Антон собирается кивнуть, оставить всё в этих границах, и понимаю: если промолчу, он построит детям версию, в которой наш брак тихо умер по взаимному согласию, а Лика просто случайно оказалась рядом с венком.

— Да, — говорю я. — Папа уходит от меня. К Лике.

Соня моргает, потом оглядывается, словно в зале может обнаружиться ещё одна, более подходящая Лика.

— К какой Лике?

— Сонечка… — начинает та.

Илья резко отодвигает стул. Одна коробка падает, и по паркету раскатываются маленькие баночки с мёдом, перевязанные бечёвкой. На каждой — «Илья и Соня» и дата свадьбы. Одна докатывается до ноги Антона. Он поднимает её и держит в руке, не зная, куда поставить.

— Мам, — произносит Илья. Голос у него становится глухим. — Он отец Сони.

Лика наконец смотрит на сына.

— Я знаю, кто он. И знаю, как это сейчас звучит. Мы не собирались делать вам больно.

— А что собирались?

— Дождаться свадьбы. Дать вам спокойно пожениться, а потом всё рассказать. Это наши отношения, они никак не меняют того, что между вами.

Илья смотрит на неё так долго, что Лика начинает теребить кольцо. Потом он поворачивается к Соне, но она не замечает. Всё ещё глядит на отца, будто ждёт, что тот засмеётся и признается в чудовищно глупом розыгрыше.

— Пап, скажи нормально, — просит она. — Что значит «уходит к Лике»?

— То и значит, — отвечаю я.

Антон бросает на меня предупреждающий взгляд, но в нём уже меньше уверенности.

— Ксюша, дай я сам. Соня, у нас с Ликой отношения. Мы любим друг друга. Так получилось, это не было запланировано, и мы долго пытались понять, что делать дальше.

— Четыре месяца, — добавляю я. — Понимали.

— Ты можешь хотя бы сейчас не комментировать каждое слово?

— Могу. Когда начнёшь говорить правду без упаковки.

Соня вздрагивает от нашего тона. Она всегда ненавидела, когда мы ссорились, в детстве даже втискивалась между нами и начинала рассказывать что-нибудь громкое и неважное, лишь бы мы отвлеклись. Сейчас ей двадцать один, а я всё равно на секунду чувствую себя матерью, которая должна убрать из комнаты всё острое. Только убрать придётся её отца. Или женщину, которую Соня уже полгода в шутку называет второй мамой.

— Ты знала? — спрашивает она у меня.

— Минут двадцать.

— А вы? — Она смотрит на Андрея.

— Столько же.

Андрей отвечает спокойно, и Илья верит сразу. Он садится рядом с Соней и забирает пакет, когда тот начинает сползать с её колен.

В дверь стучат, и входит официант, катя перед собой столик с тремя миниатюрными тортами. Увидев нас, он замедляется, но отступать поздно.

— А вот и сладкая часть дегустации, — произносит он с ненужной бодростью. — Фисташка-малина, солёная карамель и ваниль с маракуйей. Разрезать все?

Официант смотрит на Лику. Она несколько секунд изучает торты, будто выбор начинки всё ещё имеет значение.

— Оставьте, — говорит наконец. — Мы сами.

Он оставляет столик и уходит. На верхушке одного торта покачивается шоколадная табличка со словом «вместе».

Соня вдруг сдавленно смеётся, прикрывая рот ладонью, и сразу плачет — смех ломается, слёзы катятся без красивой дрожи на ресницах.

— Мы два часа выбирали кольца, — говорит она Илье, словно оправдывается перед ним за что-то. — А они сидели здесь и ждали, чтобы сообщить, что спят друг с другом.

— Соня! — Антон повышает голос. — Не надо так.

Она вскидывает голову.

— А как надо? «Полюбили»? Тогда не так противно?

— Я твой отец. Следи, пожалуйста, как ты со мной разговариваешь.

— Ты серьёзно сейчас?

Илья кладёт руку ей на спину, но смотрит на Антона.

— Не трогайте её.

— Я пытаюсь объяснить, что мы молчали ради вашей свадьбы.

— Поэтому вы позвали их за двадцать минут до нас? Чтобы они пришли в себя и потом улыбались над тортом?

Лика тянется к сыну, но он отстраняется так резко, что её пальцы замирают в воздухе.

— Мы надеялись, они поймут, — шепчет она. — Хотя бы ради вас.

— Что поймут? Что папа будет ещё месяц возить тебя на работу, а Ксения — обсуждать с ним рассадку гостей? Мам, ты себя слышишь?

— Не кричи на мать, — говорит Антон.

Андрей поднимает взгляд. Его голос звучит негромко, но Антон осекается.

— Ты сейчас не тот человек, который будет учить моего сына разговаривать с его матерью.

— А ты не вмешивайся в мой разговор с дочерью.

— Это уже не только твой разговор. Вы постарались.

Соня вытирает лицо тыльной стороной ладони. Я достаю салфетку, протягиваю ей, и она берёт, но на меня не смотрит.

— Свадьба теперь что? — спрашивает она.

Илья поворачивается к ней. На секунду мне кажется, что он ответит немедленно, как в кино, где любви достаточно, чтобы исчезли родители, гости и двести приглашений. Но его тоже только что ударили. Он ставит белый пакет между ними на стол.

— Я не знаю, — говорит он. — Сонь, я сейчас вообще ничего не понимаю. Только это не ты. Слышишь? Не мы с тобой.

Антон, поймав паузу, снова пробует заговорить — мягче, почти отцовским голосом.

— Ничего не решайте сегодня. Всё оплачено, приглашения разосланы. Мы разберёмся, не втягивая вас.

— Вы уже втянули, — говорит Илья. — Причём до того, как мы вошли в эту дверь.

Он поднимается, складывает в коробку баночки с мёдом. Соня тоже встаёт.

— Я домой, — говорит она.

— Мы вместе приехали, я отвезу, — тут же предлагает Антон.

— Нет.

Он всё-таки тянется за ключами, и Соня отступает от стола.

— Не надо меня никуда везти. И не звони пока. Пожалуйста.

Илья берёт коробки и идёт за ней. Андрей окликает сына:

— За руль не садись, если руки трясутся. Вызови такси.

— Вызову. Напишу, когда будем дома.

Дверь закрывается. Андрей смотрит на Лику, но вместо крика достаёт бумажник, кладёт на стол карту и прижимает её пальцем.

— Закрой счёт, — говорит он. — Организатор ты. У тебя получится.

Андрей уходит, не хлопнув дверью и не предложив мне помощь. Сегодня я не выдержала бы ещё и чужого благородства.

Чемодан Антона лежит на верхней полке шкафа, за двумя зимними одеялами и коробкой с ёлочными игрушками. Я подставляю стул, но он ловит меня за локоть, когда тот опасно качается.

— Слезь. Я сам достану.

— Руку убери.

Антон отпускает. Вместе с чемоданом я стаскиваю пакет, из которого выкатывается пластмассовый Дед Мороз без одной руки. Мы купили его в первый Новый год после свадьбы, а руку он потерял, когда трёхлетняя Соня решила, что Дед Мороз умеет летать. Так и убрали когда-то: не выбросили, потому что смешной, не починили, потому что было некогда.

Я ставлю чемодан на кровать и расстёгиваю молнию.

— Не устраивай спектакль, — говорит Антон у меня за спиной. — Мы оба сейчас не в том состоянии. Я могу переночевать в гостевой, а завтра спокойно поговорим.

— Гостевая — это Сонина комната.

— Соня там не живёт третий год.

— А ты не живёшь здесь с сегодняшнего вечера.

Я снимаю с вешалок его рубашки и укладываю в чемодан вместе с плечиками. Антон морщится, вытаскивает синюю.

— Так всё помнётся.

— У Лики есть отпариватель. Она показывала мне, когда мы обсуждали платье Сони.

Он бросает рубашку обратно.

— Обязательно приплетать её к каждой фразе?

— Нет. Можно молча помнить, что ты уходишь к ней.

— Я сегодня ни к кому не ухожу. Мы договорились не торопиться, пока не пройдёт свадьба.

— Вы договорились. Меня на эту встречу не позвали.

Антон отходит к окну. С улицы тянет мокрым асфальтом, во дворе кто-то безнадёжно пытается завести машину. Всё неприлично обычное: мои фиалки, его домашняя футболка, телефон на зарядке. Брак не исчезает после одной фразы в ресторане. Он расползается по комнатам носками, лекарствами, проводами, общим паролем от интернета; чтобы выгнать его за дверь, приходится собирать тысячи мелочей, которыми он двадцать лет обозначал здесь своё место.

— Это и мой дом, — произносит Антон, всё ещё глядя во двор.

— Нет. Это квартира моей бабушки. Ты прекрасно знаешь.

— Я здесь двадцать лет прожил, делал ремонт, растил дочь. Нельзя вышвырнуть меня за час.

— А сколько часов надо? Дай точную цифру, я поставлю таймер.

— Вот. С тобой всегда так. Если тебе больно, ты стараешься сделать больнее всем вокруг.

Я поворачиваюсь. Он стоит, засунув руки в карманы, усталый, сердитый, очень знакомый. На секунду хочется разгладить складку у него между бровями, сказать, что мы разберёмся. Это движение живёт в мышцах и ещё не успело узнать новость.

— Всем вокруг — это тебе?

— Соне в первую очередь. Можно было сказать позже, дома, без Ильи и без унижения.

— Тебе не понравилось, как выглядит твой поступок, когда его называют при дочери.

Я иду в ванную за его вещами: зубная щётка, бритва, туалетная вода, таблетки от изжоги. Забираю даже подаренный мной крем, запах которого до сих пор нравится. Не хочу завтра открыть шкафчик и на секунду обрадоваться, что Антон дома.

— Вы предохранялись? — спрашиваю я, вернувшись в спальню.