- -
- 100%
- +
Глава 1
Красное появилось справа от чайника.
Не свет; к нему я давно привыкла. Даже с закрытыми глазами можно понять, когда Дмитрий раздвигает шторы: темнота становится жиже, будто в неё плеснули молока. Но сегодня в этой привычной белёсой мути дрожало маленькое красное пятно. Оно то пропадало, то возвращалось, и я несколько секунд сидела, не дыша, с ложкой в руке, пока овсянка медленно стекала обратно в тарелку.
Наверное, мозг опять развлекается.
За последние одиннадцать недель он уже показывал мне синюю искру, косую золотую полосу и чёрный шар, который однажды плыл за мной из ванной до спальни. Кирилл Арсеньев называл это остаточными зрительными феноменами и просил не придавать им значения. Я придавала. Человек вообще с трудом перестаёт верить в чудеса, когда у него отняли обычные вещи. Например, собственное лицо в зеркале. Или возможность налить кипяток, не проверяя пальцем, где заканчивается чашка.
Красное пятно качнулось.
Я положила ложку на край тарелки. Металл звякнул слишком громко, и Дмитрий перестал листать что-то в телефоне.
— Горячо? — спросил он.
— Нет.
— Тогда чего не ешь?
— Думаю, стоит ли сообщать Лере, что овсянка способна склеить не только кишечник, но и кирпичную кладку.
Слева от меня быстро втянули воздух. Валерия обижалась тихо, зато очень старательно. За полтора месяца я научилась различать все оттенки её молчания. Сейчас был тот, при котором губы складывались в тонкую линию, а взгляд наверняка летел к Дмитрию: скажи ей что-нибудь.
— Анют, — начал он знакомым примирительным тоном, — ты сама просила без сахара.
— Без сахара. Не без воды.
— Я могу сделать сырники, — вмешалась Валерия. — Там творог свежий, я вчера купила.
Красное двинулось вместе с её голосом.
Я убрала руки под стол и вытерла ладони о колени.
Не искра. Не шар. Оно находилось там, где должна была сидеть Валерия, и меняло положение, когда она поворачивала голову. Я ещё не понимала, что именно вижу. Губы? Заколку? Рисунок на блузке? Пятно расплывалось, будто кто-то мазнул краской по мокрой бумаге, но оно было настоящим. Настоящим настолько, что захотелось вскочить, схватить Дмитрия за руку и заставить посмотреть вместе со мной — как будто он мог заглянуть внутрь моей головы и увидеть этот жалкий клочок цвета.
Я уже открыла рот, но Валерия зашуршала салфеткой совсем близко. От неё пахло ванилью и чем-то терпким, аптечным. Этим запахом давно пропиталась кухня, хотя раньше здесь обычно пахло кофе, моим кремом для рук и поджаренным хлебом. Наверное, так и происходит: чужой человек входит в дом не сразу. Сначала оставляет на полотенце влажный след. Ставит шампунь на край ванны. Меняет местами чашки, потому что ему так удобнее. А через месяц ты уже на ощупь ищешь сахарницу там, где она простояла двенадцать лет.
— Сырники, — повторила Валерия. — Или омлет. Анна, что вы хотите?
Она всё ещё называла меня на «вы», хотя застёгивала мне бюстгальтер, собирала волосы и однажды держала таз, пока меня выворачивало после новых таблеток. Странная форма уважения: видеть человека в одних трусах, но не позволять себе фамильярности.
— Кофе, — сказала я.
— Тебе нельзя крепкий, — тут же отозвался Дмитрий.
— Тогда зачем ты спрашивал, чего я хочу?
— Я не спрашивал.
Он устало усмехнулся и провёл ладонью по столу. Я узнала звук: кожа мягко прошлась по дереву, часы царапнули край. Раньше Дмитрий снимал их дома. После аварии почему-то перестал, и теперь время находилось рядом с ним постоянно — тикало в спальне, стукалось о дверные косяки, задевало моё плечо, когда он помогал подняться. Иногда ночью я просыпалась именно от часов. Слушала их и думала, что муж опять не спит, лежит рядом и смотрит в потолок. Потом протягивала руку, находила его локоть и успокаивалась.
— Сделай ей кофе, — попросил он Валерию. — Слабый.
— Я сама.
— Ань.
В одном слоге уместилось всё: не начинай, не доказывай, не заставляй меня снова собирать осколки. Я сжала пальцы под столом. Ещё недавно могла вслепую пройти по собственной кухне, зная каждый угол. Потом Валерия переставила кофемашину, убрала ножи в другой ящик и решила, что табурет возле окна мешает. В первый раз я налетела бедром на столешницу. Во второй разбила чашку. Дмитрий присел рядом, пока я шарила ладонями по полу, перехватил запястье и сказал очень мягко:
«Не надо геройствовать. Тебе есть кому помочь».
Тогда я разревелась от благодарности. Теперь от этих слов почему-то хотелось скрипнуть зубами.
— Хорошо, — сказала я и повернула голову к Валерии. — Сделайте, пожалуйста.
Красное пятно снова качнулось. Ниже проступило что-то бледное, почти круглое. Лицо.
Я моргнула.
Мир не исчез.
Белая полоса окна стала шире, отделилась от серой стены. Тёмный прямоугольник передо мной оказался столом, а за ним сидели двое — пока ещё без черт, без глаз и ртов, просто человеческие фигуры, вырезанные из грязного картона. Одна крупнее, в тёмном. Другая тонкая, светлая, с красным возле лица.
Господи.
Я вижу.
Радость ударила не в сердце, а куда-то под рёбра, коротко и больно, словно там лопнул тугой пузырь. Воздух вырвался из лёгких смешным всхлипом. Я прижала ладонь ко рту и тут же сделала вид, что кашляю.
Дмитрий отодвинул стул.
— Подавилась?
Его фигура поднялась. Тёмная, высокая, знакомая даже без лица. Он сделал шаг ко мне, и я впервые за одиннадцать недель увидела собственного мужа. Не таким, каким пыталась вспоминать по ночам: серые глаза, складка на щеке, родинка возле виска. Пока только широкие плечи, белёсое пятно рубашки и рука, протянутая в мою сторону.
Я чуть не сказала ему.
Слова уже стояли в горле — огромные, горячие. Дима, я вижу тебя. Слышишь? Я тебя вижу.
Он коснулся моего подбородка, приподнял лицо и большим пальцем провёл по нижней губе.
— Нормально?
Я кивнула. От прикосновения стало ещё хуже. Захотелось уткнуться ему в живот, зажмуриться и снова открыть глаза, чтобы он никуда не делся. Чтобы лицо наконец собралось из пятен. Чтобы я увидела, насколько он осунулся, появились ли новые седые волосы, о которых Валерия как-то упомянула. Она сказала тогда: «Дмитрий так переживает, поседел за эти месяцы». Словно я была стихийным бедствием, через которое он героически прошёл.
— Точно? — Он наклонился ближе.
— Точно.
Почему я промолчала, сама не поняла. Может, испугалась, что произнесу вслух — и красное снова растворится. Может, хотела сначала убедиться, позвонить врачу, услышать спокойное «это не галлюцинация». А может, мне вдруг стало жаль этих нескольких секунд, принадлежащих только мне. После аварии всё моё превратилось в общее: таблетки, бельё, душ, месячные, бессонница. Каждый шаг требовал свидетеля. Возвращение зрения я решила хотя бы ненадолго оставить себе.
Всего на несколько минут.
Дмитрий погладил меня по волосам и вернулся на место. Валерия поставила чашку справа от моей руки, хотя всегда ставила слева. Я нащупала блюдце нарочито медленно, задела край пальцами и поймала чашку раньше, чем она опрокинулась.
— Осторожно, — одновременно сказали они.
И засмеялись.
Не громко. Дмитрий — низко, почти беззвучно, Валерия — коротко, с придыханием. Так смеются люди, которые давно привыкли попадать в один ритм. Меня это кольнуло, но я тут же одёрнула себя. Господи, они находились рядом каждый день, пока я училась заново ходить по квартире. Конечно, привыкли. Конечно, у них появились свои шутки, жесты, раздражение друг на друга. Валерия помогала ему не меньше, чем мне. Покупала продукты, разбиралась с доставками, звонила в клинику, когда Дмитрий задерживался. Я должна была быть благодарна, а вместо этого вдруг ревновала к обычному смеху.
Красное пятно опустилось к столу.
Я поднесла чашку к губам. Кофе оказался едва тёплым и пах пережжённым зерном. Валерия делала его отвратительно, зато Дмитрий хвалил. Он вообще стал часто её хвалить — за суп, за пунктуальность, за то, что нашла нужные капли дешевле. Меня он тоже хвалил. Когда я не промахивалась мимо рукава, проходила коридор без трости или съедала всё, что лежало в тарелке.
Умница, Аня.
Как ребёнок. Или дрессированная собака.
— Во сколько сегодня приём? — спросила Валерия.
— В четыре, — ответил Дмитрий. — Но я сам её отвезу.
— У тебя же встреча с владельцами в три.
— Перенесу.
— В прошлый раз ты тоже переносил.
— Лер, я разберусь.
Он сказал это негромко, но красное пятно дёрнулось. Валерия резко повернула голову к окну. Теперь я различала линию её плеча и блестящую заколку. Красным оказались губы. Слишком яркие для восьми утра. Я почему-то вспомнила, как однажды попросила её описать себя. Валерия замялась, а потом сказала: русые волосы, карие глаза, ничего особенного.
Она солгала. Даже сквозь серую пелену было понятно, что особенного в ней много: тонкая шея, длинные волосы, маленькое лицо. Дмитрий всегда любил яркую помаду. Первую подарил мне на третьем свидании и потом обижался, что я почти не крашусь.
— Я могу отвезти Анну, — сказала Валерия уже спокойнее. — Вам незачем опять срывать работу.
— Мне пока ещё есть зачем, — ответил он.
Пока ещё.
Я опустила чашку не сразу, боясь, что рука выдаст. Стук фарфора всё равно получился резким. Дмитрий повернулся ко мне — тёмный силуэт на фоне окна.
— Что?
— Ничего. Кофе горький.
— Добавить молока?
— Не надо.
— Тогда допей и прими таблетки. Я положил рядом.
Пальцы нащупали пластиковый стаканчик. Три круглые таблетки и половинка продолговатой — всё как обычно. Дмитрий раскладывал их сам, потому что однажды я перепутала упаковки. Он не ругал, только высыпал содержимое аптечки на кровать и подписал коробочки рельефными наклейками. В тот вечер я ощупывала выпуклые буквы и думала, что мне невероятно повезло с мужем.
Эта мысль пришла и сейчас. Старая, послушная, до тошноты привычная.
Мне повезло.
Я проглотила таблетки, запила кофе и посмотрела прямо перед собой. Получилось не сразу. Глаза будто забыли, как держать предмет в фокусе: фигуры расползались, соединялись со стеной, края стола плавали. Но с каждой минутой в комнате становилось больше деталей. Тёмная полоса волос Дмитрия. Светлая ладонь Валерии. Чёрный экран телефона возле его локтя. Тарелка, круглая и ослепительно белая.
— Дим, ты где? — спросила я.
Он замер.
— Здесь.
— Где именно?
— Напротив тебя. А что?
Я смотрела чуть правее его плеча. Значит, пока глаза показывали не совсем то место. Или мозг не умел правильно складывать расстояние.
— Показалось, что ты встал.
— Нет. Сижу.
Под столом что-то шевельнулось. Валерия, кажется, задела его ногой. Дмитрий едва заметно повернул к ней голову. В этом движении не было ничего такого — человек посмотрел на человека. И всё же мне не понравилось, как быстро они оба замолчали.
— Я сегодня хорошо спала, — сказала я, лишь бы разрушить паузу. — Ни разу не проснулась.
— Я знаю, — ответил Дмитрий. — Ты даже будильник не услышала.
— Какой будильник?
— Мой. На семь.
Странно. Последние недели он ночевал в гостевой, потому что я металась во сне и однажды ударила его локтем в лицо. Так он объяснил. Будильник из гостевой я бы не услышала, даже если бы зрение внезапно вернулось вместе со слухом летучей мыши.
— Ты спал у меня? — спросила я.
Дмитрий ответил не сразу.
— Под утро пришёл. Проверить, всё ли нормально.
— И остался?
— Видимо. Уснул рядом.
Он говорил легко. Почти. Если бы не зрение, я бы ничего не заметила. Но теперь видела, как Валерия медленно повернулась к нему, а он поднял ладонь — коротко, успокаивающе, будто просил её не вмешиваться.
Кожу между лопаток неприятно стянуло, хотя на кухне было тепло.
До этой минуты мне казалось, что возвращение зрения будет похоже на включённую лампу: сначала темно, потом раз — и всё на месте. Я увижу лица, обои, пыль на подоконнике, собственные руки. На деле мир возвращался кусками, и каждый новый кусок почему-то делал комнату менее знакомой.
— Анют, тебе нужно собираться, — сказал Дмитрий. — В двенадцать придёт массажист, потом пообедаешь и поедем к врачу. Лера поможет с душем.
— Я сама помоюсь.
— Давай сегодня без экспериментов.
— Я два дня моюсь сама.
— И два дня заливаешь пол.
— Пол переживёт.
— А если упадёшь, не переживёшь ты.
Он раздражался. Не сильно, но я услышала знакомую жёсткость, появившуюся примерно на пятой неделе после аварии. Сначала Дмитрий боялся даже повышать голос. Потом понял, что слепота не делает меня хрупкой вазой, и начал злиться, когда я спорила, не доедала или пыталась найти вещи без помощи. Я его понимала. По крайней мере, очень старалась. Нельзя требовать бесконечного терпения от человека, который внезапно стал для тебя руками и глазами.
— Хорошо, — сказала я. — Лера поможет.
Валерия снова втянула воздух, на этот раз удивлённо. Обычно мы торговались из-за душа минут десять.
— Тогда я пока уберу со стола.
Она поднялась. Красные губы поплыли вверх, светлая фигура заслонила окно. Я проводила её взглядом и впервые заметила, что на ней не блузка, а тонкий домашний топ на бретелях. Наверное, сверху был кардиган, просто я пока не различала его. Или ей стало жарко у плиты.
Валерия собрала тарелки, подошла к Дмитрию и остановилась рядом. Он продолжал смотреть в телефон. Я видела, как её рука легла на спинку его стула. Длинные красные ногти коснулись воротника.
Тихо. Совсем бесшумно.
Она сняла с его плеча что-то невидимое — крошку, волос, нитку. Дмитрий перехватил её запястье. Не грубо. Большой палец медленно прошёлся по внутренней стороне ладони.
Овсянка подступила к горлу.
Обычный жест. Может быть. Благодарность. Тепло между людьми, которые вместе тащили на себе беспомощную женщину. Я могла неправильно видеть расстояние. Он мог держать не её руку, а салфетку. Серое пятно могло быть чем угодно.
Валерия наклонилась.
Красное приблизилось к лицу Дмитрия и исчезло.
На кухне работал холодильник. Во дворе грузовик сдавал назад, размеренно пищал. Кто-то этажом выше уронил на пол тяжёлую вещь. Я слышала всё это и не слышала их — ни шороха одежды, ни дыхания, ни поцелуя.
Потому что они научились делать это без звука.
Дмитрий положил ладонь Валерии на талию. Теперь я видела достаточно хорошо, чтобы не придумывать салфетку. Он притянул её ближе и снова поцеловал — неторопливо, привычно. Так не целуют женщину, к которой случайно потянуло на кухне. Так целуют ту, чьё тело давно знаешь и возле которой не нужно спрашивать разрешения.
Я сидела в двух шагах.
С открытыми глазами.
Пальцы сами нашли чашку и стиснули её так сильно, что горячий край впился в кожу. Передо мной плыло белое окно, тёмная спина мужа и красные губы женщины, которая через час должна была помочь мне раздеться.
Они были уверены, что я ничего не вижу.
До сегодняшнего утра так и было.
Глава 2
Первой отстранилась Валерия.
Красное пятно метнулось в сторону, светлая рука соскользнула с плеча Дмитрия. Он ещё секунду сидел неподвижно, будто прислушивался к тишине после поцелуя, потом взял телефон. Экран вспыхнул в ладони холодным белым прямоугольником.
— Ну что, пойдём в душ? — спросила Валерия.
Голос у неё был обычный. Таким она напоминала про капли или спрашивала, не положить ли в кашу банан. Если бы я всё ещё не видела, то решила бы, что эти несколько секунд Валерия молча стояла возле стола. На это они и рассчитывали. Слепому человеку можно не объяснять, почему ты внезапно перестала дышать.
Я разжала пальцы. На чашке остались бледные следы, кожа возле ногтей горела.
— Пойдёмте.
— Дай ей сначала посидеть, — сказал Дмитрий. — Ань, голова не кружится?
Он подошёл. Лицо по-прежнему не складывалось: тёмные провалы глаз, прямая линия носа, рот, на котором секунду назад была чужая помада. Я смотрела чуть ниже подбородка и думала, что пять лет целовала эти губы, не зная, как легко они научатся молчать.
— Не кружится.
— Ты бледная.
— Ты уже два месяца говоришь, что я бледная.
— Потому что ты два месяца бледная.
Дмитрий провёл ладонью по моей щеке. Большой палец задержался возле губ — так же, как перед поцелуем с Валерией скользнул по её запястью. Я считала, что у него есть прикосновения, принадлежащие только мне. Оказалось, он просто не любит придумывать новые.
— Я спущусь к машине минут за двадцать до выезда, — сказал он. — Проверю, не перекрыли ли двор. Лер, собери документы и лекарства.
— Я помню.
— И тёмные очки.
— Дима, я помню.
Она произнесла его имя привычно, и он не поправил. Валерия давно ездила с ним на встречи, знала его расписание и могла позвонить в любое время суток. Конечно, они понимали друг друга с полуслова. Конечно, целовались на моей кухне.
Слово «конечно» вообще удивительно удобное. Им можно объяснить любую мерзость, если повторить достаточно раз.
Дмитрий поцеловал меня в висок. Я не отстранилась. Только повернула голову так, чтобы он попал ближе к волосам, и услышала короткое недовольное движение воздуха.
— Что?
— Щекотно.
— Собирайся, — повторил он мягче и ушёл.
Я видела, как тёмная фигура пересекла кухню, задела плечом свет от окна и исчезла в коридоре. Через несколько секунд закрылась дверь кабинета. Валерия подождала ещё немного, потом взяла меня под локоть.
— Вставайте. Только медленно.
Её пальцы легли точно на то место, где уже проступал синяк от столешницы. Я дёрнулась.
— Больно?
— Нет. Холодные руки.
— Сейчас согреются.
От этой фразы овсянка опять подступила к горлу.
До ванной было семнадцать шагов: четыре до двери, шесть по коридору, поворот, ещё семь. Сегодня понадобилось девятнадцать — я увидела край стены не там, где он находился, и едва не врезалась в косяк. Валерия удержала меня. От её волос пахнуло тем же терпким запахом, который ещё стоял на кухне.
— Осторожнее. Вы куда?
— Туда, где раньше была дверь.
— Она никуда не делась.
— Очень утешает.
Валерия хорошо переносила мою злость. Не спорила, не напоминала, сколько раз за день поднимает с пола мои вещи. Теперь стало понятно почему: гораздо легче ухаживать за больной женой мужчины, если уже примеряешь её место.
В ванной горел яркий свет. Он ударил по глазам, и мир снова распался на белые полосы. Я зажмурилась, вцепившись в край раковины.
— Выключите верхний.
— Темно будет.
— Мне всё равно.
Выключатель щёлкнул. Осталась тёплая подсветка возле зеркала. Проступили прямоугольники шкафчиков, овальное пятно раковины, тёмный дверной проём. Когда-то я могла снять здесь рекламный кадр за десять минут: поймать отражение в хроме, убрать из света лишнюю желтизну. Сейчас собственная ванная собиралась передо мной хуже дешёвой фотографии, испорченной шумом.
Валерия повернулась к полотенцам. Тонкая, чуть выше меня, волосы почти до талии. Никакого кардигана: только домашний топ и мягкие брюки, в которых не приезжают к работодателю к семи утра. Одна лямка перекрутилась, словно топ надевали торопливо.
Возможно, она переоделась у нас, испачкав блузку. Возможно, всегда носила с собой домашний комплект на случай, если слепая жена начальника потребует круглосуточного присмотра.
Конечно.
— Поднимите руки, — сказала Валерия.
Она взялась за край моей футболки. Я успела отшатнуться.
— Я сама сниму.
— Хорошо. Давайте я только расстегну бюстгальтер.
— Его тоже сама.
— Анна, мы же это уже проходили.
— Что именно?
— Вы вчера потянули плечо.
Я нащупала застёжку и промахнулась. В зеркале лицо Валерии плыло над моим плечом светлым овалом, а красные губы были видны почти отчётливо. Помада тонкой полосой ушла к щеке.
Хотелось вежливо заметить: «Лера, у вас помада после моего мужа размазалась». Потом попросить ватный диск и посмотреть, как быстро с её лица исчезнет уверенность.
Вместо этого я снова потянула застёжку не в ту сторону.
— Давайте, — вздохнула она и убрала мои руки.
Крючки разошлись под её пальцами. Валерия стянула бретели, помогла переступить через одежду, проверила воду. Я позволила ей. Стояла обнажённая перед женщиной, которую только что целовал мой муж, и впервые после аварии смотрела в зеркало на собственное тело.
Оно оказалось тоньше, чем я помнила. Торчащие ключицы, старый синяк на боку, белая полоска шрама на животе. Лица я почти не видела, и это было хорошо. На сегодня хватало чужих лиц.
— В ванну не вставайте, я подам руку.
— Я знаю, где край.
— В прошлый раз вы тоже знали.
Она улыбнулась. Красное чуть растянулось, показывая зубы. Не зло, не насмешливо. Почти ласково. Так улыбаются капризному человеку, которого нельзя оставить одного.
Я нарочно задела носком бортик и позволила Валерии подхватить меня. Ради своего секрета придётся оставаться беспомощной: ошибаться возле дверей, шарить рукой мимо чашек, давать любовнице мужа мыть мне спину. Я сделаю и не такое, лишь бы они считали меня безопасной.
Вода хлынула на плечи. Валерия намочила губку, выдавила гель.
— Оставьте меня одну, — сказала я.
— Дмитрий просил помочь.
— А я прошу оставить.
— Если упадёте, он спросит с меня.
— Удобно. Значит, можно делать всё, о чём просит Дмитрий, и не слушать женщину, которую вы раздеваете.
Её рука замерла у моей лопатки. В зеркале красный рот стал тоньше.
— Я пытаюсь вам помочь.
— Знаю. Вы очень стараетесь.
Валерия положила губку на край ванны. Несколько капель упали на пол.
— Я буду за дверью. Не запирайтесь.
Она вышла, оставив щель. Не закрыла дверь до конца, конечно. Мне давно не полагались закрытые двери.
Я дождалась, пока шаги отдалятся, и повернулась к зеркалу. Сквозь пар отражение больше не пугало. Женщина напротив повторила за мной движение с коротким опозданием — или мне показалось. На красном флаконе возле раковины я впервые за одиннадцать недель прочитала одну крупную белую букву.
Не слово. Всего одну букву.
Этого хватило, чтобы я прижала мокрую ладонь ко рту и бесшумно заплакала.
***
По дороге в клинику Дмитрий держал меня за колено.
Раньше я любила этот жест. После аварии ладонь стала лежать на колене чаще, будто я могла выпасть из закрытой машины, если он перестанет контролировать хотя бы одну часть моего тела.
Сегодня под его пальцами было жарко.
— Не тошнит? — спросил он.
— Нет.
— Голова?
— На месте.
— Аня.
— Немного болит.
За окном проплывали пятна машин. Красные стоп-сигналы вспыхивали в серой каше и тянулись длинными нитями. Я повернулась к Дмитрию, чтобы он не заметил, что смотрю наружу.
— Лера вечером поедет домой? — спросила я.
Его пальцы на моём колене чуть раздвинулись.
— Не знаю. А что?
— Просто спросила.
— Если хочешь, останется. Мне после семи нужно в офис, а одну тебя я не оставлю.
— Она часто остаётся?
— Когда нужно.
Ответ был готов слишком быстро. Я кивнула и отвернулась к окну.
— Тебе с ней тяжело? — спросил Дмитрий через несколько секунд. — Она что-то сказала?
— Нет. Лера очень терпеливая.
— Вот именно. Я не понимаю, почему ты постоянно на неё срываешься.
— Наверное, потому что она застёгивает мне бюстгальтер.
Он убрал руку с моего колена и перестроился в соседний ряд. Машина дёрнулась, ремень врезался в грудь.
— Это временно.
— Что именно?
— Всё это.
Он будто не хотел перечислять: моя слепота, наше раздражение, чужая женщина в ванной, его рука у неё на талии. Какое из этих неудобств он собирался устранить первым?
В клинике пахло кофе и жидкостью для мытья пола. Дмитрий забрал документы в регистратуре и повёл меня по коридору. Светлые стены, тёмные двери, люди, превращавшиеся при движении в длинные тени. Возле кабинета Кирилла стоял фикус, о котором раньше я знала только потому, что однажды задела тростью горшок.
— Красивый? — спросила я.
— Кто?
— Фикус.
Дмитрий остановился.
Я почувствовала его взгляд, хотя лица не разобрала.
— Тебе медсестра рассказывала, — добавила я. — В прошлый раз.
— А. Наверное. Обычный.
На пороге появился Кирилл Арсеньев — светлая рубашка с закатанными рукавами, серебристая полоса у виска. Лица я не видела, но узнала его по голосу.
— Добрый день, Анна. Дмитрий.
Он не спрашивал, как у меня дела, и за это я любила его немного больше остальных врачей. На такое «как вы?» полагалось ответить «лучше», после чего все радовались слову и не замечали, что ты входишь в кабинет, держась за стену.