Развод. Замуж за бывшего твоей любовницы

Глава 1. Мама его одноклассницы

— Я снимаю квартиру. Кристина переезжает ко мне, — говорит Миша, пока я собираю со стола тарелки. Он придерживает свою, чтобы я не унесла, хотя ужин уже остыл и есть он больше не собирается. Лёва только что убежал в комнату достраивать гараж; на краю стола лежит оставленная им жёлтая деталь, и я сначала смотрю на неё, потом на мужа. Мне хочется переспросить про квартиру. Это слово хотя бы знакомое, понятное, а всё остальное я пока не могу соединить с нашей кухней.

— Какая Кристина?

Он отодвигает тарелку. Всё-таки разрешает её забрать. Я ставлю посуду в раковину, слишком близко к краю, и придерживаю ладонью, когда верхняя тарелка съезжает.

— Орлова. Мы с тобой о ней говорили.

— Мы много о ком говорили. С работы?

— Полин, ну зачем ты так? Кристина, мама Ники.

Из комнаты сына доносится грохот: наверное, обрушилась крыша гаража. Он сердито сопит, что-то сдвигает по полу. Я жду, не позовёт ли он меня, и всё ещё держу тарелки, хотя они давно стоят ровно. Мама Ники. Та самая женщина, которая первого сентября поправляла дочери белый воротничок и попросила меня снять их вместе на её телефон. Лёва потом потянул девочку за рукав, показал коробку с цветными карандашами, а мы с Кристиной обсуждали, удобно ли сдавать деньги на подарки сразу за весь год. Миша стоял рядом. Он даже забрал у меня букет, чтобы мне легче было фотографировать.

— Вы встречаетесь?

— Да.

— С первого сентября?

Он трёт большим пальцем костяшку указательного. Я знаю это движение: так он выслушивает неприятные разговоры с арендаторами. Обычно потом произносит «давайте без эмоций», и человек на другом конце провода начинает объяснять всё ещё громче.

— Восемь месяцев.

Я сжимаю край раковины. Вода из крана попадает мне на запястье: я успела открыть её и не заметила. Восемь месяцев — это ещё зима. В феврале мы всей семьёй болели, я ночевала возле Лёвы, Миша бегал в аптеку. В марте водил меня в ресторан на день рождения. Я тогда купила новое платье и несколько раз спросила, нравится ли ему, а он смеялся и просил перестать вертеться перед зеркалом.

— Где вы познакомились?

— На мероприятии. Она организовывала открытие у клиента.

— И ты не знал, что её дочь будет учиться с нашим сыном?

— Когда познакомились, не знал. Потом выяснилось. Полина, я не ради допроса начал этот разговор.

Закрываю кран. Становится слышно, как Лёва перебирает детали. Миша сидит в домашней футболке с растянутым воротом. Я покупала её вместе с двумя другими, потому что он терпеть не может выбирать одежду. В рубашке мне, наверное, было бы проще смотреть на него.

— Тогда ради чего?

— Хочу всё сделать нормально. Без скандала, без грязи. Мы взрослые люди, у нас ребёнок.

— Это ты сейчас вспомнил?

— Я всегда о нём помню. Поэтому и говорю сначала тебе. — Миша поднимает глаза, и я замечаю раздражение, которое он пока сдерживает. — Мы подадим на развод, договоримся, как жить дальше. Я не собираюсь вас бросать без денег, квартира пока остаётся вам. Лёву будем забирать по выходным, у него с Никой хорошие отношения. Для него даже лучше, если рядом будет знакомый ребёнок.

— Кто «мы»?

— Мы с Кристиной. Полин, ты же поняла. — Он откидывается на спинку стула, поглядывает в сторону комнаты сына. Я попросила его сходить на ближайшее родительское собрание, и он обещал только постараться. Про выходные с чужой женщиной он говорит увереннее.

— Нет, не поняла. Ты восемь месяцев спишь с мамой Лёвиной одноклассницы, а теперь рассказываешь мне, как им будет весело вдвоём?

— Не надо такими словами.

— Какими? «Спишь»? Ты же не на чай к ней ходил.

Лёва не выходит. Мне хочется позвать его сюда, посадить между нами, заставить Мишу повторить каждое слово. От этого желания я пугаюсь и закрываю дверь, придерживая ручку, чтобы не щёлкнул замок. Потом возвращаюсь к раковине; лучше мне держаться подальше от мужа.

— А Никин папа куда денется?

— Там давно всё закончилось.

— Сегодня она пришла за дочерью с ним.

Миша чуть медлит. Я не знаю, пришла ли она сегодня с мужем: Лёву забирал он. Но первого сентября этот мужчина точно был рядом. Высокий, с пятном дождя на куртке. Ника держала его за руку. Я запомнила, как он наклонился, когда дочь что-то сказала ему на ухо: всерьёз, не продолжая смотреть поверх её головы.

— Они общаются из-за ребёнка, — отвечает Миша. — Это неизбежно. Мы с тобой тоже будем общаться.

— Он знает про тебя?

— Полина, это их дело. Не надо лезть в чужую семью.

— Ты в мою уже залез. Вместе с ней. А теперь учишь меня, куда можно смотреть? — Голос срывается на последнем слове. Я вытираю руки полотенцем и зачем-то складываю его пополам, хотя теперь всё равно нужно отправлять в стирку.

— Я понимаю, что тебе больно.

— Не надо. Не сейчас. — Я выпускаю полотенце. Оно падает на пол между нами, и мы оба смотрим вниз, словно кто-нибудь обязан его поднять. Мне хочется оставить его там, чтобы Миша хотя бы не подходил ближе.

Он подходит ко мне, и я отступаю к холодильнику. Миша собирался обнять меня за плечи: я узнаю движение ещё до того, как он протягивает руку. После наших ссор я утыкалась носом ему в шею и переставала злиться. Сейчас я могу думать только о том, что он трогал другую женщину, а потом возвращался и гладил меня по спине.

— Не прикасайся ко мне.

— Я просто хочу, чтобы ты успокоилась.

— Я не кричу. — Говорю нарочно тише. Он морщится, и я понимаю, что сейчас любой мой ответ будет неподходящим: я должна была выслушать, согласиться и спросить, сколько рубашек положить ему в сумку.

— Пока нет. Но ты уже начала цепляться за каждое слово. Давай хотя бы попробуем услышать друг друга.

— Ты любишь её? — Он остаётся близко, и я даже вижу царапину возле подбородка: порезался утром, когда брился. Мы тогда говорили, что у машины пора менять резину. Неужели он уже думал, как вечером расскажет мне про другую?

— Да. Я бы не стал уходить из семьи просто так. — Миша выдыхает и чуть отодвигается. Он приготовил ответ, но всё равно смотрит мимо меня, на расписание Лёвиных уроков, приклеенное к холодильнику.

Я киваю, хотя ничего не собиралась подтверждать. За десять лет мы ссорились и мирились, и я ещё пытаюсь поверить, что всё происходит как обычно. Рядом с расписанием приклеен летний снимок: я в Мишиной кепке, он держит Лёву на плечах. Мы тогда промокли у озера и ели в машине холодные пирожки. Не могу вспомнить ни одной минуты, когда чувствовала, что мужу рядом с нами плохо.

— Почему ты ничего не говорил?

— А что бы изменилось? Ты бы начала стараться, обижаться. Мы бы ещё полгода выясняли отношения. Я не хотел тянуть.

— Восемь месяцев не хотел?

— Она тебя ждёт? — спрашиваю, когда он берёт телефон и сразу разворачивает экран к себе. Раньше я обиделась бы на это движение. Сейчас хотя бы не приходится притворяться, что мне показалось.

— Мы договорились созвониться. Я не буду при тебе.

— Какая забота.

На столе остались две котлеты. Я обещала пожарить их Мише, он жаловался, что не успевает поесть на работе. Хочется швырнуть тарелку ему под ноги. Я открываю холодильник и ставлю внутрь ещё тёплую сковородку. Муж делает движение, словно собирается объяснить, что так нельзя, но вовремя останавливается.

— Собери вещи, — говорю я. — На несколько дней. Остальное заберёшь потом.

— Я и так собирался постепенно переезжать. Не обязательно всё прямо сегодня.

— Обязательно. Я не хочу лечь рядом с тобой и ждать, пока ты заснёшь. Я сейчас даже смотреть на тебя не могу.

— А Лёва? Что я ему скажу?

— Что поживёшь отдельно. Остальное мы обсудим без него. Но про ваши выходные с Кристиной ты ему сегодня ничего не обещаешь.

Он качает головой и открывает кухонную дверь. Сын тут же зовёт его посмотреть гараж. Я слышу привычное: «Ничего себе, сколько у тебя тут машин». Лёва объясняет, что грузовик не пролезает в ворота. Я жду, когда муж скажет ему про отъезд, но Миша идёт в спальню за сумкой.

Я догоняю его у шкафа. Он аккуратно складывает рубашку на кровать, и мне хочется вырвать ткань из рук. Пахнет его туалетной водой, на комоде лежит бельё после стирки. Я ещё утром думала, что вечером наконец разберу его.

— Ты ему скажешь, — произношу я негромко. — Сам. Я рядом посижу.

— Я скажу. Не надо контролировать каждое моё движение.

— Я не твою рубашку контролирую, Миша.

Он бросает в сумку зарядку, вынимает, проверяет, не моя ли. Заботится, чтобы мне осталось чем заряжать телефон. Когда он закрывает шкаф, я смотрю на пустые плечики и хватаюсь за дверцу, чтобы не дать открыть её снова. Мне стыдно за это движение, но отпустить сразу не получается.

— Полин, — говорит он уже мягче. — Я же не пропадаю. Ты можешь позвонить, если что-то нужно.

Я убираю руку. Не отвечаю, потому что могу попросить его остаться, если открою рот. У меня всё ещё есть это желание: удержать человека, который только что сказал, что любит другую. Миша идёт в ванную за зубной щёткой, и я наконец отступаю от шкафа.

Лёва сидит на ковре, вытянув ноги в носках. Увидев сумку, он сразу перестаёт двигать грузовик. Миша опускается рядом на корточки, а я сажусь на край кровати сына. Конструктор, разложенный по полу, не даёт подойти ближе, и приходится нагнуться, чтобы убрать из-под пятки маленькое колесо.

— Лёв, я некоторое время буду жить в другой квартире, — начинает муж. — Но к тебе буду приезжать. Мы с мамой...

Он смотрит на меня. Я не помогаю ему закончить.

— Нам сейчас лучше пожить отдельно, — добавляет он. — Это не из-за тебя. Ты вообще ни при чём.

— Потому что я гараж не убрал?

Сын переводит взгляд с него на меня. Кожа вокруг носа у него красная: он опять тёр её рукавом. Я сажусь на пол, подтягиваю к себе его ногу и снимаю с носка прилипшую деталь.

— Нет, зайчик. С гаражом всё нормально. Мы с папой не договорились друг с другом. Ты тут ничего не сделал.

— А договоритесь когда?

Я смотрю на Мишу, почти умоляя не говорить «скоро». Он кладёт руку сыну на затылок и осторожно притягивает к себе, но Лёва пока не обнимает его. Его ладони лежат на коленях, пальцы стиснуты.

— Пока не знаю, — отвечает муж. — Я всё равно твой папа. В выходные увидимся.

— В субботу к бабушке надо.

— Значит, в воскресенье. Созвонимся с мамой и решим.

Лёва обхватывает его за шею. Я отворачиваюсь к окну: хочется положить ладонь на Мишину спину и прижаться к ним обоим, как я делала сотни раз. Дожидаюсь, пока они разомкнут объятие, и встаю первой. В прихожей муж предупреждает, что завтра переведёт деньги. Я прошу закрыть дверь потише, и он выполняет просьбу так старательно, что замок почти не слышно.

Сын выходит следом с грузовиком без кабины. Заглядывает на кухню, в нашу спальню и снова смотрит на дверь. Я убираю со стола и ловлю себя на том, что оставила Мишину чашку на прежнем месте, возле хлебницы.

— Папа будет там один?

Я не успеваю придумать ответ. Он задаёт следующий вопрос, и я цепляюсь за него, понимая, что к первому ещё придётся вернуться.

— Он вечером кино включит? Мы же начали про роботов.

— Можем с тобой досмотреть завтра. А сегодня пора мыться, уже поздно.

Он не спорит, поэтому я иду с ним в ванную, хотя последнее время он всё чаще закрывает передо мной дверь. Помогаю настроить воду, жду, пока он чистит зубы. В зеркале видно его маленькое лицо, щётку в пене, торчащий вихор. Я считаю минуты до сна, надеясь успеть дойти до кухни, прежде чем разревусь.

В постели Лёва просит оставить дверь открытой. Я поправляю одеяло, сажусь возле него. Он тянет меня за рукав и спрашивает, уйду ли я тоже. Я отвечаю, что сегодня никуда не пойду, что утром разбужу его и отведу в школу. Про всю будущую жизнь я сейчас ничего не могу сказать уверенно, но наш завтрак и дорогу обещаю. Он долго вертит край наволочки, потом прижимается щекой к моей ладони. Я остаюсь, пока пальцы на ткани не разжимаются; ещё несколько минут слушаю его дыхание и только потом осторожно выхожу.

На кухне всё выглядит так, будто я просто не успела прибраться. Мишина чашка стоит возле хлебницы, на столе крошки, рядом с солью — телефон. Я беру его, открываю переписку с мужем и вижу, что он уже в сети. Хочется спросить, почему она. Что в ней такого, чего нет во мне. Потом я смотрю на своё сообщение, отправленное днём: «Не забудь форму, она у него в шкафу на нижней полке». Он ответил поднятым большим пальцем. Я выключаю экран и кладу телефон подальше, но почти сразу тянусь за ним снова.

Кристина в родительском чате записана полным именем и фамилией. На фотографии она с дочерью, обе в одинаковых белых футболках. Я открываю снимок и увеличиваю её лицо. В школе она казалась мне симпатичной: светлые брови, широкая улыбка, маленькая родинка над губой. Я даже спросила, где она покупает дочке платья, потому что Ника пришла в таком мягком, удобном, с карманами. Она прислала ссылку. Лёве платья не нужны, но у подруги скоро день рождения дочки; я тогда собиралась выбрать подарок.

Меня прорывает на этой ссылке. Я закрываю рот ладонью и сгибаюсь над столом. Потом наливаю воду и пью маленькими глотками: от больших подступает тошнота. В речевом центре я прошу детей выдохнуть спокойно, попробовать ещё раз. Сейчас сама не могу набрать воздуха без всхлипывания.

Я хочу написать ей. Уже открываю пустую строку, набираю: «Ты знала, что у него семья?» — и вижу, какой глупый вопрос задала. Она знакома со мной, с нашим сыном, держала Мишин телефон, пока мы фотографировались с Лёвой. Стираю слова. В общем чате находится ещё один Орлов: Данила, папа Ники. У него вместо лица фотография девочки в велосипедном шлеме, а последнее сообщение — вопрос про сменную обувь. Три дня назад. Учительница ответила ему, что мешок подписывать необязательно, но желательно.

Я возвращаюсь к его имени несколько раз. Миша сказал, что там всё закончилось. Если это правда, он уже знает и сочтёт меня жалкой женой, которая не может смириться. Если неправда, я сейчас сделаю ещё кому-то так же больно, как мне. Палец зависает над экраном. За стеной Лёва кашляет во сне, я прислушиваюсь, но он затихает. Меня вдруг злит, что я снова пытаюсь подобрать слова, которые будут удобнее всем, кроме меня. Пишу коротко, проверяя только имя: «Данила, добрый вечер. Это Полина, мама Льва Тарасова из класса Ники. Мой муж Михаил сегодня сказал, что уходит к вашей жене. По его словам, вы давно расстались. Это правда?»

Сообщение висит непрочитанным. Я убираю со стола жёлтую деталь и кладу возле Лёвиного гаража. Когда возвращаюсь, телефон светится. Сажусь на Мишин стул, подтягиваю к себе экран. Я готовилась к вопросам, к обвинениям, даже к тому, что меня заблокируют, но Данила отвечает так коротко, словно ему сейчас тоже приходится беречь голос: «Нет. Она сказала мне сегодня. Завтра поговорим. Без детей».

Глава 2. Муж другой женщины

Данила сидит у окна, спиной к входу, и я узнаю его по затылку раньше, чем вижу лицо. Перед ним чашка, к которой он не притрагивается; телефон лежит на столе экраном вниз. Я задерживаюсь возле стойки, будто собираюсь сначала выбрать что-нибудь к кофе, хотя с утра смогла съесть только половину Лёвиного тоста. На витрине лежат круассаны, женщина за кассой ждёт моего заказа. Я прошу чай и лишь потом подхожу к человеку, которому вчера написала про измену его жены.

— Доброе утро. Я Полина.

Он встаёт, отодвигая стул слишком резко. Оборачиваются люди за соседним столиком, и Данила придерживает спинку, чтобы она не ударилась об подоконник. Сегодня на нём тёмная куртка, такая же простая, как та, в которой я видела его у школы. На щеке щетина, под глазами краснота. Он смотрит на меня внимательно и сердито; я сразу жалею, что пришла, вместо того чтобы спросить всё в переписке.

— Я понял. Садитесь.

Вешаю сумку на спинку стула, промахиваюсь, ставлю её возле ног. Мне неудобно, что он видел оба движения. Теперь стараюсь хотя бы смотреть ему в лицо, а не следить за руками, лежащими рядом с чашкой.

— Вы написали: восемь месяцев, — говорит он.

— Нет. Я написала, что муж уходит. Про восемь месяцев он мне сказал дома.

Данила открывает нашу переписку. Я замечаю обручальное кольцо и прячу левую руку под стол. Моё тоже на месте: утром я попробовала его снять, но палец отёк, и я бросила возиться. У него такое же кольцо, а стыдно почему-то мне.

— Да. Перепутал, — произносит он, прочитав сообщение. — Она сказала примерно столько же. В январе познакомились.

Я киваю. Хочется спросить точный день, найти на календаре начало всей этой истории. Данила убирает телефон и трёт ладонью глаза; видно, что он устал ещё до моего прихода.

— Вы раньше ничего не замечали? — спрашивает он.

— А вы?

Он откидывается на спинку стула. Мне кажется, сейчас скажет, что спрашивал первым. Я уже приготовилась ответить грубо, но он смотрит в окно, где курьер пытается закрепить на багажнике велосипеда огромный жёлтый короб.

— Замечал, что она недовольна. Домом, мной. Что я мало бываю с ней. Мы ругались. Я думал, обычные ссоры.

— У нас даже этого не было. — Поджимаю ногу, чтобы не задеть сумку. — Всё как всегда. Если бы я вчера предложила в выходные куда-нибудь поехать, он, наверное, по привычке сказал бы: давай.

Мне приносят чай. Я благодарю слишком громко, берусь за стакан и сразу отпускаю — горячий. Данила двигает ко мне бумажную салфетку. Его сообщение с адресом кафе пришло, когда я завязывала Лёве шнурки; я ответила «спасибо», словно он записал меня на приём. Сейчас не знаю, как начать разговор, ради которого приехала.

— Миша сказал, что у вас давно всё закончилось, — произношу я. — Что вы общаетесь только из-за Ники.

Данила проводит большим пальцем по краю чашки. На блюдце дребезжит ложка, и я опускаю взгляд, потому что смотреть ему в лицо в эту минуту почему-то неловко.

— Вчера узнал. В начале десятого. До этого успел спросить, не заказать ли нам на субботу столик. Хотел выбраться с ней, раз уж редко выбираемся.

— Простите.

— За что?

— Не знаю. За вопрос.

Я размешиваю чай, хотя сахар не положила. Потом Данила спрашивает, давно ли мы с мужем живём отдельно, и я поднимаю голову так резко, что он тоже перестаёт смотреть в окно.

— Со вчерашнего вечера. Почему?

— По её словам, вы уже не вместе. Он просто остался в квартире, потому что сын маленький и вы просили пока ничего не менять.

Я ставлю ложку на блюдце, чай капает на стол. Вытираю его салфеткой и чувствую, что сейчас скажу о его жене такое, после чего он встанет и уйдёт. Миша вчера учил меня не лезть в чужую семью. Кристина тем временем уже придумала, как устроена моя.

— Я ни о чём таком не просила. Мы спали в одной кровати. Ездили вместе отдыхать. Я покупала ему рубашки, напоминала про родительское собрание, вечером спрашивала, что на работе. Он оставался дома как муж, Данила. Если это трудно представить, я могу показать фотографии.

— Я вам верю.

— Вы спрашиваете так, будто мне ещё нужно доказать, что я действительно его жена.

Он сжимает челюсть, отворачивается, потом всё-таки смотрит на меня. Ему приходится сдерживаться, чтобы не повысить голос. До этого я думала, что он начнёт выгораживать Кристину. Почему-то не представляла, что он тоже всю ночь вспоминал обычные дни, пытаясь понять, где его обманывали.

— Я пытаюсь разобраться, кто что говорил, — отвечает он. — Вчера мне объяснили, что я один ничего не замечаю и мешаю двум людям нормально жить. Сегодня выясняется, что вас тоже забыли предупредить. Я не вас допрашиваю. Хотя получается именно так.

Данила пьёт остывший кофе, морщится и просит принести ещё один. Меня спрашивает, хочу ли поесть, и я слишком быстро качаю головой. Он не настаивает; я расправляю салфетку, чтобы занять руки, и наконец решаюсь спросить про их брак.

— Вы сколько женаты? — спрашиваю я после паузы.

— Девять лет. Вы?

— Десять. В июне было.

Он спрашивает, кто вчера начал говорить про развод. Я отвечаю, что Миша. Данила кивает: Кристина тоже не ждала вопросов. Собрала слова заранее и выложила, пока он разбирал пакет из магазина.

— В какой день он снял квартиру? — спрашивает Данила.

— Не знаю. Сказал, что снимает. Я не спросила. Он ещё хотел несколько дней дома пожить, собраться спокойно.

— Она знала, куда уходит. Адрес у неё был. Вчера собирала вещи, сегодня отвела Нику в школу и уехала. — Он поворачивает к себе новую чашку за ручку. — И просила поговорить с дочерью так, чтобы та не расстроилась. Я до сих пор не понял, как это должно выглядеть.

Данила наклонился над чашкой; ему некуда деть плечи за маленьким столом. Я представляю новую кухню: наши дети сидят рядом, Кристина раскладывает им еду, мой муж спрашивает про школу. Мы с Данилой должны заранее позаботиться, чтобы никто за этим столом не расстроился, и меня начинает злить даже эта воображаемая еда.

— Они договорились, — говорю я. — Рассказать вчера. Вам и мне. Чтобы мы не успели ничего узнать друг от друга.

— Похоже на то.

— И каждый должен был поверить, что у других давно всё закончено.

Я чувствую злость, от которой наконец перестаёт мутить. Наверное, они потом созвонились, обсудили, кто как отреагировал. Она могла сказать, что муж сердится. Миша — что со мной всё сложно, я цепляюсь к словам. Передо мной Данила берёт чашку обеими руками и смотрит поверх неё; ему тоже есть что вспомнить.

— Можно я задам неприятный вопрос? — Он ставит чашку, не выпив. — Вы про Нику ничего Льву не говорили?

— Про её маму? Нет. Только что папа будет жить отдельно.

— Хорошо.

— Не очень хорошо. Он решил, что папа уходит, потому что гараж не убрал. Из конструктора. — Голос дрожит, и я отворачиваюсь к стойке. — Я объяснила. Не знаю, поверил ли.

Данила медленно выдыхает и ничего не говорит. Я жду, когда смогу снова смотреть на него, и отпиваю чай. Он уже такой тёплый, что можно держать стакан ладонями.

— Ника пока думает, что мама несколько дней будет занята на работе, — говорит он. — Кристина попросила дать ей время. Я согласился утром, чтобы не устраивать разговор перед школой. Но вечером скажу, что мама теперь живёт отдельно.

— Скажите, что не из-за неё. Даже если кажется, что это понятно.

Он кивает, но взгляд становится жёстче. Я опять заговорила как на работе, будто передо мной родитель, пришедший за советом. Мне не хочется учить его быть отцом; просто ещё помню, как сын сидел на ковре и ждал, чтобы ему простили гараж.

— Я не думаю, что вы не догадаетесь, — добавляю я. — У меня вчера тоже не сразу получилось.

— Понял.

Его телефон вибрирует. Данила читает сообщение, набирает ответ одним пальцем. Я замечаю в верхней строке имя «Папа» и отвожу взгляд, но он сам объясняет, что Нику сегодня заберёт дед. Потом убирает телефон в карман, словно боится, что мы так и просидим, каждый со своей перепиской, и опять спрашивает про Михаила.

— Ваш муж не предлагал сразу детей друг с другом свести? Всем вместе пожить?

— На выходные собирается забирать Лёву к ним. Сказал, им будет хорошо, они же дружат.

Данила усмехается без улыбки. Я смотрю на его руки, представляя, что он сделал бы при встрече с Мишей. Мне стыдно за удовольствие от этой мысли, но я почти хочу спросить, собирается ли он встречаться с моим мужем.

— Она спрашивала, нельзя ли Нике иногда оставаться у них, — говорит он. — Я ответил, что сначала сама поговорит с дочерью. И что знакомить её с новым мужчиной завтра не получится.

Я кладу ложку на салфетку. Хочется сделать что-нибудь, после чего Миша не сможет позвонить с привычным: «Ну что, ты успокоилась?» Он, наверное, уже ждёт, что я начну писать ему и просить вернуться.

— Давайте сфотографируемся, — говорю я.

Приходится продолжить самой. Беру телефон, открываю камеру, но пока держу её направленной на стол, где видны только чашки и смятая салфетка.

— Отправим им. Обоим. Чтобы они хоть раз почувствовали, как это — увидеть своего человека рядом с чужим. На фотографии — мы вдвоём. Вы отправите Кристине, я — Мише. Подпишем: «Хорошего дня».

Мне кажется, Данилу тоже соблазнит эта возможность. Миша сначала спросит, зачем мне встречаться с этим мужчиной, потом объяснит, почему это некрасиво. Мне становится легче от одной мысли, что он не сможет оставить снимок без ответа.

— И что дальше? — спрашивает Данила.

— Ничего. Дальше пойдём по своим делам.

— А если она покажет фотографию Нике?

Я не сразу понимаю, зачем Кристине это делать. Потом представляю знакомую широкую улыбку и слова, которые она может подобрать дочери: папа нашёл другую, папе хорошо. На снимке будет мама Лёвы, которую Ника видит возле своего класса. Я выключаю камеру, но телефон из рук не выпускаю.