Мой Алтай. В памяти и закоулках воспоминаний

Что я привозила домой из Урумчи

Однажды, возвращаясь из Урумчи домой, я купила двух крольчат. Продавец уверял меня:

– Это не обычные кролики, это «карманные кролики» – они никогда не будут большими, едят мало, очень смышленые. Потому и продаются по двадцать юаней за штуку.

Однако не прошло и двух месяцев, как кролики прибавили в весе по несколько килограммов. Они стали намного крупнее обычных домашних кроликов и были не просто толстыми, а очень толстыми, даже не могли прыгать – только ползали. Я и не знала, что кролики умеют ползать… К тому же они были невероятно прожорливы. Их рты с раздвоенной верхней губой с утра до вечера безостановочно перемалывали наши семейные запасы, которых становилось всё меньше. Кролики поглощали без разбора всё, что им попадалось. Однажды они съели даже мясо. Неужели кролики едят мясо? Я никогда не слышала об этом… Позже я узнала, что кроликам нельзя мясо: первый и единственный раз, когда они его съели, оказался для них последним.

В другой раз я привезла из Урумчи двух «золотистых хомячков» (Урумчи – место, полное чудес…). Я долго сидела на корточках перед выставленным на земле «товаром», разглядывала животных и всё яснее осознавала, что эти хомячки гораздо надежнее, чем те «карманные кролики», которых я купила в прошлый раз. И стоили они дешевле – всего пять юаней за штуку. Одним словом, я их купила. Увидев хомячков, мама тут же начала ругаться:

– Пять юаней?! Так дорого! Скажи мне, разве у нас дома мало мышей? Они бегают повсюду, а ты покупаешь их на стороне… – Присмотревшись, я согласилась, да, это действительно были мыши, только хвостики у них короче…

Каждый раз, возвращаясь из Урумчи, я привозила домой много разных вещей. Урумчи такой большой, там есть всё, и ко всему этому тянулись мои руки. Но дома мои подарки по большей части оказывались бесполезными. Перед тем как купить, надо понять, что на самом деле нужно семье. Мама как-то сказала мне, что сейчас в хозяйстве больше всего нужен осел, чтобы возить грузы в горы. Но… это было для меня совершенно невыполнимо.

А еще в то время нам требовалось двадцать-тридцать килограммов подков и гвоздей. Пастухи, перегонявшие скот, спускаясь с гор, нуждались в них. К тому же у моего дяди, который чинил пастухам обувь, закончились подметки сорокового и сорок второго размеров, и обрезки кожи для заплаток тоже были на исходе. Полки в нашей лавке зияли пустотой, сигареты и батарейки разошлись еще месяц тому назад.

Но каждый раз, когда я возвращалась домой, я привозила если и не бедовых кроликов, то бесхвостых мышей неизвестного происхождения.

Я жила в Урумчи, однако, не имея постоянной работы, получала немного. Но даже без денег я готова была оставаться там. Урумчи – огромный многолюдный город. Я бродила по улицам, поражаясь бесконечным жизненным возможностям, – так и хотелось раскинуть руки, обнять необъятное.

А ночами приходилось спать свернувшись калачиком.

Одеяло было слишком тонким, но, даже укутавшись в занавеску и во всё, что попадалось под руку, я по-прежнему мерзла. Пальто, застегнутое на все пуговицы, тоже не спасало.

Когда я позвонила домой, мама спросила:

– Тебе что-нибудь нужно?

Я ответила:

– Нет, не нужно, всё хорошо. Разве что одеяло тонковато.

На следующий день вечером мама вдруг появилась передо мной с одеялом из верблюжьей шерсти – таким толстым, что под ним можно было чуть ли не задохнуться.

Оказывается, что после разговора со мной мама купила верблюжьей шерсти, в ту же ночь постирала и высушила ее на печке. Затем с помощью ивовых прутьев разбила комки, распушила и растянула шерсть на всю длину одеяла, а потом аккуратно обтянула тканью. Мама не спала всю ночь, чтобы успеть до утра. А утром она села на автобус и с тремя пересадками через десять с лишним часов добралась до Урумчи.

Что еще я могла привезти домой? Каждый раз за день до моего возвращения я бродила по супермаркету. Заглянув в секцию «Товары для людей среднего и старшего возраста», увидела овсянку и решила купить. Дома показала родным.

– Смотрите, это овсянка.

Они были счастливы, потому что раньше только слышали о ней, но никогда не пробовали. Я, признаться, тоже никогда ее не ела, но без колебаний сразу сварила большую кастрюлю. Первым делом я подала миску бабушке, она улыбнулась, сделала глоток, помолчала, затем сделала еще один, выдавила из себя «вкусно». От третьего глотка она наотрез отказалась.

Как-то в супермаркете я купила тушеную свинину с овощами. Завернутые в пленку блюда стройными рядами стояли в холодильном шкафу, их содержимое казалось таким аппетитным – точь-в-точь как в моих детских воспоминаниях. Бабушка, увидев, тоже пришла в восторг. Пока я на кухне разогревала еду, она придвинула к плите табуретку, села и с воодушевлением начала рассказывать забавные истории о пиршествах, которые сама когда-то устраивала в деревне. В предвкушении вкусного обеда бабушка даже заранее разложила палочки. Я поставила блюдо на стол, она ловко подхватила палочками кусочек. Проглотив через силу, бабушка не смогла скрыть разочарования.

– Вкус уже не тот, что прежде! Совсем другой.

Всё, что я привозила из Урумчи, оказывалось большей частью ненастоящим… Но важнее было другое. Это означало, что прошлое – будь то вещи или ощущения – безвозвратно утрачено и его не вернуть. Бабушке тогда уже перевалило за девяносто, и ей трудно было совладать со столь стремительным «исчезновением» всего, к чему она привыкла за свою долгую жизнь.

В очередной раз я бродила кругами по супермаркету. Что же мне купить на этот раз? Ограничилась пакетом коричневого сахара. Где он только не продавался! Но на этикетке было написано: «Коричневый сахар предназначен для людей среднего и старшего возраста»… Мама, бабушка, на самом деле я просто лукавила.

Когда меня не было дома, мои близкие находились в компании кроликов или бесхвостых мышей. Кролики не спеша передвигались по комнате и в конце концов добирались до бабушкиных ног. Бабушка медленно наклонялась – потихоньку, полегоньку, не без труда дотягивалась до кролика, брала его на руки и сажала на колени. Она гладила кролика по мягким длинным ушам, сложенным на спине, и спрашивала:

– Досыта поел? Не голоден, нет?

Точно так же, как давным-давно спрашивала и меня:

– Досыта поела? Не голодна, нет?

Темнело, спускались сумерки – вот и еще один день прошел.

А когда появились мышки, их взяли с собой на летнее пастбище в горах. Мышки сидели в своих железных клетках, отгороженные от бескрайних зеленых лугов. Ночью мама взяла пальто и в несколько слоев укутала клетку, но боялась, что они всё равно замерзнут, потому сверху накрыла еще и свитером. Холодной ночью бесхвостые мышки от тоски и одиночества изо всех сил тянули в клетку мамину одежду и по кусочкам грызли ее. Их глазки в темноте были широко открыты.

Несмотря на то что мышки испортили мамину одежду, на следующую ночь она всё равно укутывала их. Мама, тыча пальцем в их макушки, громко ругалась и грозилась, что они будут наказаны, если снова станут грызть одежду. Бабушка решила вынести их на воздух. С клеткой в руке, она, опираясь на палочку и пошатываясь, понесла их к траве. Она с трудом наклонилась и поставила клетку прямо на сочную зеленую траву, потом открыла дверцу и попыталась выманить мышей наружу. Но они и ухом не повели, а лишь прижались от страха к углу клетки. Бабушка ворчала, сетуя на маму за то, что та слишком строго отчитала мышек, и вот теперь они боятся и не хотят выходить. Бабушка снова наклонилась, просунула в клетку руку и осторожно по очереди вытащила их наружу – пусть порадуются зеленой траве и бескрайнему небу. Солнечный свет косыми лучами пробегал по лугу, и два мышонка робко коснулись травы, чувствуя под собой твердую землю. Но тут налетел долгий порыв ветра, и они, испугавшись, шмыгнули обратно в клетку и выходить отказывались, как бы бабушка их ни уговаривала.

Я всегда возвращалась из Урумчи с огромной хозяйственной сумкой, а дома гордо вынимала из нее вещи – одну за другой. Это для бабушки, это для мамы, а вот еще для дяди и сестренки. Даже при тусклом свете лампы было видно, как блестели их глаза. Я очень хорошо помню, как я тащила этот плетеный баул по заснеженным улицам Урумчи, выбиваясь из сил, превозмогая боль в пальцах от врезавшихся ручек, не узнавая никого из идущих мне навстречу.

Перед возвращением домой я каждый раз раздумывала: что же мне купить близким? И даже когда я долго брела по улицам, волоча свою огромную сумку, взгляд мой неизменно падал на кошек, щенков и другую живность. Я смотрела на них, но денег у меня было мало.

Повсюду продавались обувь, одежда, вкусная еда. Я понимала, что в сумку уже ничего не влезет. И вдруг заметила человека, который продавал крольчат, приговаривая:

– Это не обычные кролики, а «карманные», они никогда не вырастут большими, они смышленые, едят мало и неприхотливы.

И дальше я тащила баул, прижимая к груди клетку с «декоративными» кроликами.

Долгая дорога домой. Ночной автобус постоянно ломался и наконец ранним утром остановился перед одинокой маленькой закусочной посреди пустыни Гоби. Измученная, я сидела в промерзшем салоне (билеты в спальные автобусы тогда стоили дорого, я могла позволить себе только сидячее место), время от времени просыпаясь от холода. На остановке я вышла из автобуса и, держа в руках клетку с кроликами, зашла в закусочную, чтобы погреться у огня. В такой час там не было ни одного посетителя, столики и скамейки были пусты. Сигнал спутниковой антенны ловился плохо, телевизор показывал что-то невнятное. Откуда ни возьмись появилась дородная хозяйка-уйгурка, налила мне чашку горячего чая и мимоходом дала кроликам капусты. Затем вышел упитанный – под стать жене – хозяин, и мы все вместе сидели, греясь у огня, и наблюдали, как кролики методично грызут капусту. Я сказала:

– Это «карманные кролики», они никогда не вырастут большими, всегда будут такими, как сейчас.

Владелец воскликнул:

– Ух ты, неужели такими маленькими и останутся? Это ж себе в убыток! Несколько лет корми, а потом и одного блюда не приготовишь.

Мы рассмеялись. Затем он с наигранной серьезностью повторил:

– Ты смотри, такие маленькие, их и на одно блюдо не хватит.

До дома было еще далеко, но в гостях у этих людей я уже чувствовала тепло родного очага.

В поездке на автобусе меня всегда укачивало. Поэтому я села на скамеечку рядом с водителем, обнимая клетку с кроликами и изо всех сил стараясь держать спину прямой. Опасаясь, что кроликам станет плохо, я то и дело просовывала руку в клетку, чтобы погладить их. Среди ночи при свете фар деревья, росшие вдоль дороги, смыкали над ней кроны, образуя сказочный тоннель. Свет фар выхватывал всего несколько метров пути, дальше открывалась темная бездна бесконечно длинной пещеры. По мере того как небо на востоке постепенно светлело, мне представлялся дом и то, как меня встречают, – я свалилась на кожух двигателя рядом с водителем и заснула. Вот такой он – долгий путь домой.

Когда кролики умерли, мама сказала мне:

– Больше не покупай нам ничего. Мы рады тому, что ты вернулась.

А бабушка добавила:

– Больше не покупай нам ничего. Как жаль, что кролики умерли… Ты вернулась – и хорошо. Я так по тебе скучала…

Помню нестерпимо палящее послеполуденное солнце на летнем пастбище. Две бесхвостые мышки возятся в зарослях травы. Мир такой огромный… Бабушка стоит рядом, опираясь на палочку, и улыбается. В этой ее мимолетной радости есть что-то грустное – ведь любая радость преходяща.

Лошадь для меня

Один человек когда-то задолжал моей семье много денег, но он уже умер. Согласно местным мусульманским обычаям, человека нельзя хоронить, пока не будут выплачены все долги, накопленные им при жизни. На похоронах имам обязательно спрашивает родственников покойного, есть ли у человека не оплаченные при жизни долги. И только получив отрицательный ответ, он продолжает читать заупокойные молитвы.

Однако у семьи покойного не было средств, чтобы вернуть долг. Находясь в отчаянном положении, они привели к моей матери одну из своих лошадей с просьбой взять ее в счет долга.

Мама, оказавшись в затруднительном положении, позвонила мне посоветоваться.

Она:

– Как ты думаешь, что мне делать с лошадью?

Я:

– Оставь, будем ездить.

Она:

– У нас есть мотоцикл, зачем нам лошадь?

Я:

– Тогда не оставляй.

Она:

– Но я очень хочу…

Я:

– Зачем? Что ты с ней будешь делать?

Она:

– Оставлю, будем ездить.

После полудня она снова позвонила и радостно сообщила:

– Цзюаньэр, я приняла решение! Я оставлю эту лошадь и подарю ее тебе! На следующей неделе я приведу ее тебе в Алтай!

Эта новость меня просто ошарашила.

– Что я буду делать с лошадью в городе?

– Будешь ездить на работу, тебе далеко добираться.

– Но мне хватает велосипеда.

– На велосипеде надо крутить педали. Лошадь гораздо лучше, сидишь себе и едешь, не прикладывая никаких усилий. На работе отпускай ее во внутренний двор вашего окружкома[3], пусть там пасется. А после работы привязывай к большой иве за домом у реки – там много травы…

Меня будто по́том прошибло.

– А светофоры? Она умеет распознавать сигналы?

Повесив трубку, я еще раз хорошенько всё обдумала. Даже в деревне Акхала, не говоря уже об Алтае, моя семья не имела возможности держать лошадь. Во-первых, у нас было мало корма для скота, его заготавливали для кур и уток, и то совсем немного – чтобы они пережили зиму, иногда и им не хватало, что уж говорить о лошади! Зимой фураж стоил очень дорого. Разве мы могли себе такое позволить? А зима у нас долгая – целых полгода!

К тому же наш двор в Акхале был невелик и завален всякой всячиной. Где там привязывать лошадь?

Я подумала, что, после того как лошадь окажется у нас дома, единственное, что нам останется, это забить ее… Увы! Какой же унылой и безрадостной должна быть жизнь, чтобы брать лошадь на мясо!

Всего два года назад моя мама очень хотела купить лошадь. Тогда у нас не было даже колодца и нам приходилось носить воду из реки Урунгу[4] за два с лишним километра от дома. Летом было еще терпимо, но с наступлением зимы река покрывалась толстым слоем льда, так что приходилось брать из дома не только ведра с коромыслами, но и топор. Мы каждый день делали новую прорубь, потому что выдолбленная накануне за ночь замерзала.

Зимы в Акхале очень холодные, в январе и феврале температура нередко опускается ниже тридцати-сорока градусов. Ветер от реки пронизывает до костей. Снега наваливает по колено, а на бескрайних белых равнинах, простирающихся до самого горизонта, не найти следов человека.

Моя мама решила, что поскольку у нас нет лошади, то неплохо бы завести осла. Это позволило бы нам за один заход приносить воды на три-четыре дня, экономя силы и нервы.

В тот год лето выдалось невероятно жарким. К полудню деревенские дороги пустели. Солнце палило нещадно, а комары роились в траве тучами, словно густой дым.

Но чтобы заготовить корма на зиму для нового члена семьи – лошади или осла – домашним всё равно пришлось бы выходить на заготовку сена – а в жару это, поверьте, совсем не просто!

Тем летом нам всё же удалось запасти и измельчить довольно много сена и набить им несколько мешков. Но даже этого, похоже, было недостаточно. От лошади мы в итоге отказались. Зато решили вырыть во дворе колодец.

Мы копали колодец зимой, поскольку именно зимой уровень грунтовых вод самый низкий. Это было настоящее чудо – старательно рыть глубокую яму и вдруг обнаружить воду! Один человек лопатой с коротким черенком копал землю на дне колодца, а другой – поднимал наверх ведра с землей. Наши безграничное терпение и упорный труд постепенно заставили землю Акхалы пробудиться и открыть глаза. Земля увидела нас, признала и только тогда по-настоящему приняла.

За два года был построен новый дом, вырыт колодец, и деревца, посаженные во дворе, укоренились. Мы воспользовались инициативой «Новое сельское строительство», и сельский комитет прислал людей, чтобы перекрасить стену вокруг нашего двора. Никто в деревне больше не относился к нам как к чужакам.

Что до лошади, то потребность в ней отпала сама собой.

Но даже сейчас лошадь остается моей заветной мечтой! От одной только мысли о том, что ты мчишься на лошади, уносящей тебя в неведомую даль, в жилах закипает кровь.

Алтай хоть и небольшой город, но весьма оживленный – с беспрерывным потоком машин и множеством вывесок по обеим сторонам улиц. Однажды я увидела, как по этим улицам мчался всадник. Это был по-настоящему стремительный бег: подковы, касаясь твердого и гладкого асфальта, выбивали звонкую и частую дробь. Со всех сторон лошадь окружали машины, но она, казалось, не замечала их, будто уже многое повидала на своем веку. В сельской местности, если всадник издалека видел приближавшуюся машину, он обычно осаживал лошадь и съезжал с дороги, чтобы та не испугалась и от страха не понесла.