Отвергнутая невеста. Сорок дней с проклятым драконом

Утром отец встретил меня в мастерской с двумя долговыми расписками. Я ночевала дома: хотелось собрать вещи, пока он спит. В сундук легли бельё, рабочие платья, шаль и материнская тетрадь с образцами. Свадебное платье осталось на крюке. От сырости рукав покоробился, и я чуть не села его исправлять. Остановилась, уже держа иглу, убрала её в футляр и закрыла крышку.

— Лорд Вейр должен понимать, что мастерицу следует освободить от прежних обязательств, — сказал отец. — Я подготовил наши счета.

Я сняла с папки завязку. Мои вопросы оказались сверху, и отец потянулся к ним. Пришлось придержать лист ладонью.

— Это мои условия.

— Ты никогда не заключала таких договоров. Не стоит выставлять себя неблагодарной в самом начале.

Дариан приехал в назначенное время. Отец успел заменить скатерть чистой, спрятать коробку дешёвых застёжек и велеть подать кофе. Я видела, как он примеряется положить расписки под договор, и подвинула на это место чернильницу. Дариан сел напротив меня, снял перчатки и прочёл лист с вопросами, который я ему протянула.

— Десять крон после регистрации, — сказал он. — Согласен. Дальше ещё три выплаты?

— На десятый день, на двадцать пятый и после завершения работы. Суммы одинаковые. Последняя — не позже конца договора. Первый платёж остаётся у меня, даже если я уеду раньше: я оставляю прежнюю работу и переезжаю.

Отец кашлянул. Я продолжила, пока он не успел заговорить:

— Уже оплаченные этапы вы не отнимаете. От будущих я могу отказаться. Если ремонт мне не по силам, я должна иметь возможность остановиться.

— Вы ещё не видели покров.

— Поэтому и спрашиваю сейчас.

Он отложил перчатки. Мне показалось, что он недоволен, и я едва не предложила меньшую сумму. Под столом прижала подошвы к полу. Мира накануне велела досчитать до пяти, прежде чем уступать то, о чём меня даже не попросили уступить.

— Хорошо. Если узел уже раскрыт, сначала обеспечиваем безопасное закрытие. Я предоставлю помощь. Продолжать ремонт вы не обязаны.

Я отметила строку, чувствуя, как постепенно перестаёт сводить плечи.

— Отдельная комната. Запирается изнутри. Второго ключа у вас не будет.

Отец уставился на меня, за дверью перестали расставлять чашки. На листе этот вопрос выглядел спокойнее, чем прозвучал в комнате.

— Пожарный ключ хранится у управляющей, — ответил Дариан. — Его могут использовать, если вы не отвечаете и есть угроза вашей жизни. Внесём это. От мастерской тоже получите ключ.

— А от зала покрова? Вы написали, что туда может войти только супруга. Что станет с допуском, если я перестану ею быть?

Дариан вернулся к моей приписке и прочёл её ещё раз.

— Семейное ядро впервые принимает человека через родство. Зарегистрированный брак позволяет создать личный ключ. Я не могу открыть его наёмному мастеру одним приказом. Но выданный ключ можно сохранить для работы, отдельным соглашением.

— Тогда запишем. До завершения ремонта. Даже если я расторгну брак.

— Вы собираетесь его расторгать?

Он спросил резко. Отец немедленно подался вперёд, готовый вмешаться, но я успела ответить:

— Я собираюсь иметь такую возможность. Иначе вы мне скажете: жена может уйти, но мастерица обязана остаться, потому что ткань открыта и заменить её некем.

За окном проехала телега. Я уже жалела, что говорю с ним так, словно он сделал что-то дурное. Не столько боялась рассердить, сколько выглядеть нелепой: он предлагал мне работу, а я выговаривала ему за отцовские привычки. Но исправлений обратно не забрала.

— Внесём, — сказал Дариан. — У Палаты есть нужная форма. Сохранится профессиональный допуск, а не супружеский статус. Сможете приезжать как независимая мастерица, если решите продолжить.

Дариан подвинул чернильницу ближе. Я обмакнула перо, оставив на краю листа маленькую чёрную точку.

— В город я буду ездить без вашего разрешения, — сказала я. — И хочу принимать собственные заказы.

— Предупреждайте управляющую. Дом далеко, к ночи на скалах опасная дорога. Предоставлю карету. Расходы на чужие заказы согласуем, если материалы оплачиваю я. Авторство ваше.

Эту строчку я обвела. Отец выпрямился; по тому, как он разгладил скатерть, я поняла, что сейчас последует замечание. Дариан уже дошёл до последних слов на листе — «супружеские обязанности».

— Здесь не сказано, что вы под ними понимаете, — пояснила я, упрямо глядя в бумагу.

— Гражданская форма не обязывает вас делить со мной постель. Если неприятны прикосновения, говорите. Причину объяснять не нужно.

— Хочу, чтобы это было написано.

— Будет.

Смущение никуда не делось. При отце я не могла спросить даже о клятве: он уже сидел с таким видом, будто нам всем следовало замолчать. Я положила перо и попросила оставить нас.

— У тебя нет опыта, Леона. Я стараюсь помочь.

— Мне нужно поговорить о работе, которую собираюсь делать я.

Отец ушёл в гостиную, не закрыв дверь. Дариан прикрыл её сам. Обошёл стол и вернулся на своё место.

— Что случится со мной, если я произнесу обет? — спросила я.

— Женщины моего рода после полного обета тяжело болели. Некоторые умерли молодыми. Я считаю, что причина в покрове. Гражданская запись не соединяет вашу силу с ним.

— Вы уверены?

— В различии между записью и обетом — да. В том, что сам ремонт безопасен, — нет. Прежде чем коснётесь ткани, покажу прежние схемы и отчёты о ремонте. Остановимся при первом признаке истощения.

Я всмотрелась в его лицо. Он не отвёл глаз, хотя продолжать ему было трудно.

— Старые вещи иногда повторяют вплетённые слова. Если покров заговорит, что мне делать?

— Не отвечайте. Не повторяйте их вслух, пока не узнаем, как устроен узел.

Я записала это на отдельном клочке. Сорок крон снова стали той огромной суммой, которую никто не платит за обычный шов. Хотелось сбежать, а вместе с тем я уже хотела увидеть ткань. Знала, как скребёт чужое железо, как рвётся перегруженная дорожка. Может быть, и там сумею услышать то, чего не различали сильные мастера.

Остался один пункт, который Мира пометила особенно густо: охранное распоряжение на ночь. Я спросила, не окажусь ли из-за него запертой в комнате.

— При настоящем нападении ворота закрывают до рассвета, — ответил Дариан. — Для всех, кто в доме. Без нового решения Палаты — не дольше одной ночи. Вы останетесь свободны внутри наружного щита.

Я попросила уточнить это в договоре. Дариан потёр переносицу, посмотрел на исписанный лист и спросил:

— Вы всегда так тщательно готовитесь к заказу?

— Обычно заказчик не предлагает заодно выйти за него замуж.

Уголок его рта дрогнул. Я тоже улыбнулась и тут же стала выравнивать бумаги. Мне понравилось, как изменилось его лицо. Захотелось сказать ещё что-нибудь, чтобы он снова посмотрел на меня так; я не нашла ничего подходящего, а отец уже вернулся на звук отодвигаемых стульев.

Он протянул Дариану обе расписки поверх моей папки.

— Есть расходы мастерской. Леона пользуется нашими материалами, здесь её содержат. Справедливо включить прежние обязательства в общую сумму.

— Нет, — сказала я.

Отец не повернулся. Он продолжал перечислять оплаченные заказы и жалованье работниц. Я положила ладонь на расписку и отодвинула её обратно.

— Это долг мастерской. Ты взял задатки. Моей подписи там нет.

— Твоей подписи нигде нет, потому что я занимаюсь делами. Иначе тебе пришлось бы платить за каждую мелочь самой.

— За мои работы ты получил деньги. Я их не видела.

Слова вышли громче, чем я собиралась. Захотелось смягчить, вспомнить подарок, цеховой взнос. Но отец уже подкладывал свои счета под бумагу, в которой напротив сорока крон стояло моё имя. Я повторила, что семейные долги в договор не войдут. Дариан оставил расписки на столе и попросил меня взять папку: окончательную форму следовало составить в Палате.

Отец ждал, когда я останусь с ним одна, чтобы договорить. Я знала этот взгляд и в другой день задержалась бы сама. Теперь потянулась за футляром. Защёлка держала плохо, пришлось притянуть её шнурком от старого чехла. Дариан подождал, потом взял мой сундук с лестничной площадки.

— Ты ещё вернёшься сюда, Леона, — произнёс отец, когда я проходила мимо.

Он стоял между столом и дверью. Я боком протиснулась возле его локтя, стараясь не задеть папкой расписки. Уже в прихожей пришлось вернуться за плащом: на крюке висели два похожих, мой и отцовский, и я в спешке сняла чужой. Отец ничего не сказал. Смотрел, как я переодеваюсь, а я никак не могла попасть дрожащими пальцами в петлю застёжки.

В Палате нас направили в кабинет гражданских записей. До малого зала было всего несколько дверей, и я невольно замедлила шаг, увидев знакомое окно в конце коридора. Дариан остановился рядом. Не спросил, что со мной. Подождал, пока я поправлю шаль, хотя она и без того лежала ровно, и показал нужную дверь.

Запись вела пожилая женщина с пятном чернил на костяшке пальца. Она выслушала нас, разложила чистые бланки и велела Дариану подождать снаружи, пока будет говорить со мной. Он нахмурился, но вышел. Я уселась удобнее, поставив футляр на колени. Это маленькое недовольство почему-то успокоило: правила здесь относились и к нему.

— Вы понимаете разницу между гражданским браком и соединением силы? — спросила регистраторша.

Я ответила и попросила объяснить, как сохранить допуск после расторжения. Она нашла нужную форму в тонкой книге. Дариан сказал правду: впервые ключ выдавали супруге, но отдельное рабочее соглашение сохраняло его после расторжения. Регистраторша показала мне эту строку, и я прочла её дважды.

— Меня никто не принуждает, — сказала я, прежде чем она успела спросить. — Я буду там работать.

— О работе поговорим отдельно. Сейчас я спрашиваю о браке.

Я убрала с футляра ладони. Можно было уйти к Мире, унести сундук наверх, попросить у цеха маленький заказ. Значит, я выбирала. Страшно было оттого, что разумный выбор всё равно привёл меня сюда, к незнакомому мужчине и ткани, от которой болели женщины.

— Согласна, — ответила я. — На условиях, которые мы запишем.

Когда Дариан вернулся, регистраторша повторила вопросы для него. Он отвечал короче меня. На подготовку окончательных листов ушло больше часа; мне налили воды, а ему дважды пришлось подойти к соседнему писцу, уточнявшему форму рабочего соглашения. Пока я перечитывала готовые листы, Дариан стоял у стены. Когда он приблизился к столу, я сказала, что ещё не закончила, и он вернулся на место.

Мы подписали три экземпляра. Я особенно тщательно вывела фамилию: перо здесь было мягче моего, хвостик последней буквы всё норовил расплыться. Ни кольца, ни лампы на столе не появилось. Нас записали мужем и женой на сорок дней, выдали заверенные копии и отдельный лист об оплате. Дариан положил в лоток десять золотых крон. Регистраторша пересчитала их, потом подвинула лоток ко мне. Он не коснулся ни монет, ни моей сумки, пока я убирала деньги.

У двери я увидела своё отражение в мутном стекле шкафа. Волосы были зачёсаны гладко, ворот рабочего платья чуть перекосился. Я поправила его и повернулась к Дариану, не зная, как теперь обращаться. Он взял у писца последнюю копию, сложил и сказал, что карета ждёт. От этого будничного голоса мне стало легче. Я пошла рядом с ним, крепко держа папку и чувствуя непривычную тяжесть сумочки у бедра.

По дороге к скалам я несколько раз проваливалась в сон, но просыпалась раньше, чем голова касалась стенки кареты. Дариан сидел напротив. Он убрал бумаги, попросил кучера ехать тише. Футляр стоял на соседнем сиденье, и я не знала, куда деть руки. Развязала шаль, принялась складывать её.

— В доме сейчас есть другие мастера? — спросила я.

— Постоянных нет. Управляющая приготовит список тех, кого приглашали раньше.

— Я хотела бы прочесть их записи.

— Прочтёте. Сегодня вы будете отдыхать.

Я посмотрела на него. Дариан заметил и поправился, чуть помедлив:

— Я советую. У вас руки дрожат со вчерашнего дня.

Я спрятала пальцы под шаль: хотелось показать, что способна работать, а руки выдавали меня. Карета качнулась, папка съехала с колен. Дариан поймал её за край и вернул. На мгновение наши пальцы соприкоснулись. У него была тёплая сухая кожа, а я замёрзла, несмотря на закрытые окна.

— Можно? — спросил он, указав на медную грелку у моих ног.

Я кивнула. Он наклонился, коснулся крышки, и в грелке тихо зашипела вода. Тепло медленно добралось до щиколоток. Дариан снова отвернулся к стеклу; я смотрела на его руку, лежавшую на колене, пока он не заметил. Тогда пришлось сделать вид, что меня очень занимает береговая дорога.

Дом появился за поворотом почти через два часа. Длинное каменное здание тянулось вдоль обрыва; медная крыша потемнела от морского воздуха. Между двух крыльев горели лампы; у служебной двери девушка несла корзину с хлебом, придерживая полотенце локтем. От этого хлеба и усталой походки девушки дом показался обыкновеннее. Я выдохнула и только тогда поняла, как долго сидела, сжав зубы.

У входа нас ждала женщина в тёмном платье. В толстой косе серебрились пряди, на поясе висели ключи. Она представилась Вестой Рин и посмотрела на мой футляр, прежде чем на лицо.

— Несите сюда. От мокрых плащей в прихожей всегда сыро.

Веста распорядилась насчёт сундука и велела принести горячей воды. Дариан назвал меня своей супругой. Женщина чуть замедлила движение, затем взяла у меня шаль и повесила отдельно от его плаща. Ни поздравлений, ни любопытных вопросов не последовало. Она предложила пройти туда, где можно было умыться, прежде чем выбирать комнату.

В боковой галерее было прохладно. Пол блестел от недавней натирки, между окнами висели портреты. Я сначала смотрела на платья: вот мелкий жемчуг по вороту, вот тяжёлый узор на бархате, который проще было вышить, чем вплести. На третьем портрете женщина придерживала раскрытую книгу. На пальце сверкало кольцо, у манжеты виднелась простая поправка, будто рукав распустили и зашили немного шире. Я подошла ближе. Под рамой прикрепили медную табличку с именем и двумя годами.

Разница составляла двадцать восемь лет.

Я перевела взгляд на соседний портрет, вычла даты. Тридцать один. Следующая женщина прожила тридцать четыре. Веста вернулась на несколько шагов и остановилась позади меня. Я хотела спросить про болезни, но увидела ещё одну раму: светловолосая женщина слегка улыбалась, левый уголок губ приподнят сильнее правого. Её звали Инесса Вейр, она прожила сорок три года. С того года, который стоял последним, прошло четырнадцать лет.

Дариан вошёл в галерею и увидел, куда я смотрю. Он ничего не сказал; я тоже не спросила. В сумке звякнули монеты. Захотелось убрать их поглубже, будто Веста могла догадаться по этому звону, сколько мне заплатили. Я снова посмотрела на даты под портретами. Дариан стоял слишком близко, чтобы спросить управляющую сейчас, а обратиться к нему я пока не решалась. Я прижала к себе футляр, не замечая, что шнурок снова съехал с защёлки, и пошла за Вестой. Мой муж остался возле портрета Инессы.