Отвергнутая невеста. Сорок дней с проклятым драконом

Глава 5. Чья жена на городском рынке

Веста принесла записи Ульриха утром, когда я складывала пустые катушки для образцов. За ночь рука окрепла: застёжку футляра закрыла с первого раза, пальцы удержали тугую завязку папки. В записях указали часы, когда можно было ослабить участки внешнего контура; возле двух строк стояло «по отдельному согласованию».

— Он сам приезжал? — спросила я.

— Передал с человеком. Хозяин уже прочёл, велел оставить вам.

Я переложила записи на полку возле собранной вчера рамы. С родовых катушек отрезала по короткому концу, подписала номер. Эти концы ехали со мной. До проверки ни одной новой нити в покрове не будет.

— Сегодня в Кальд, — сказала я. — Сперва красильня, потом цеховая лавка. Вернусь до темноты, если получится.

Веста дала мешочек с восемью серебряниками на материалы и задаток за проверку. Я внесла сумму в расходную книгу. Мои десять золотых и два серебряных лежали отдельно; смешать их сейчас было бы легче всего.

В прихожей Дариан стоял с папкой под мышкой. Я стала объяснять, почему мне не нужна помощь в лавке. Он выслушал.

— Мне нужно в Палату. Поеду позже, — сказал он. — Когда закончите, пришлите туда кучера. Вернёмся вместе, если вас это устроит.

Он спросил, держит ли застёжка. Я открыла крышку, закрыла опять. Дариан улыбнулся; захотелось показать ему ещё что-нибудь удачное. Вместо этого вернулась в мастерскую за ключом, сняла с гвоздя и заперла обе наружные двери. Я ехала за нитками, а собиралась так, словно снова уходила навсегда.

В городе пахло мокрыми канатами и жареной рыбой. Карета остановилась у красильни; Мира вышла на звук колёс, держа локоть испачканного рукава подальше от платья. Увидела меня, вытерла ладони и потянула за плечи внутрь. Я поставила футляр на сухую лавку и дала себя обнять.

— Записку получила? — спросила я ей в волосы.

— Получила. «Инструменты со мной». Кто бы сомневался, что именно это ты сообщишь в первую очередь. Садись, пока я не стащила с тебя плащ вместе с головой.

Она повернула моё лицо к окну. На красильне привыкли различать оттенки; спрятать усталость не вышло.

— Ты опять не спишь?

— Сплю. Не работала вчера весь день. Почти.

Мира убрала руку. Я рассказала про покров, онемевшие пальцы и оплату прихваток. Про слова на покрывале Инессы сказала только, что нашла изменённый шов: повторять чужой обет мне не хотелось даже перед подругой. Мира выслушала, протолкнула мне миску с ещё тёплой кашей и стала соскребать со стола засохшую каплю красителя.

— Два серебряника за прихватки? С рук взяли хоть расписку, что ты действительно получила их, а не обязалась шить кухне до конца жизни?

Я рассмеялась. Мира тоже, затем спросила уже серьёзно, могу ли я уехать, если решу. Я вынула копию рабочего соглашения: взяла её из сундука на случай вопросов в цехе. Подруга прочла строку о ключе, потёрла пальцем край бумаги и вернула.

— Хорошо. Всё равно приходи, когда захочешь. Я твою кровать наверху никому не отдала.

За стеной ученик разбирал мешочки с корой, спорил сам с собой о весе. Я спросила Миру о проверке медных нитей. Она назвала Эсту Мер, мастера цеха, которая принимала заказы через цеховую лавку.

— Оплатишь образцы и запишешь задачу, — сказала Мира. — Она терпеть не может вопрос «тут всё хорошо?». Ты же сама ругаешь таких заказчиков.

Я достала список. Мира прочла и на обороте написала, где в лавке принимают заказы на проверку. Потом решила пойти со мной: ей понадобился закрепитель, а отпускать меня сразу после каши было, по её словам, хозяйственной ошибкой.

В цеховой лавке я выбрала две скрутки простой меди, кусок шёлка и узкую пробную ленту с железной дорожкой. Такие ленты использовали, чтобы ограничивать ток силы на проверках: их нельзя было ставить в рабочий рисунок без расчёта. Продавец вытянул одну из ящика, завернул в бумагу и предупредил, что сильной подпитки она не любит. Я собиралась сравнить поведение разных металлов на отдельном холсте, поэтому взяла и её.

Материалы стоили четыре серебряника, ещё два я оставила за испытание концов родовой меди. Продавец записал номера, вложил пояснения в пакет для Эсты: сравнить с обычной скруткой под одинаковой слабой нагрузкой. Рисунок ядра остался дома. Ответ обещали передать в красильню через три дня.

Мира задержалась у соседнего прилавка. Я стояла возле двери, складывала покупки в футляр, когда услышала своё имя. Ренар вышел из прохода между рядами сукна. Светлые волосы были зачёсаны аккуратнее, чем на испытании, на перчатках ни пятна. В руках он держал несколько листов; я узнала плотную бумагу, которую отец покупал для больших заказов.

— Ты всё-таки в городе, — сказал он. — А мне говорили, что Вейр тебя не выпускает.

Застёжка футляра щёлкнула; Ренар улыбнулся, и у меня похолодели пальцы. Я злилась на себя за испуг: он ещё не подошёл близко.

— Тебе говорили неправду.

— Так объясни. Ты исчезла, не дав никому договорить. Отец беспокоится.

Мимо нас протиснулся мальчишка с тюком. Ренар подхватил меня под локоть, отодвигая с дороги. Точно так же делал на людных улицах прежде, и я на миг позволила. Потом высвободила руку. Он посмотрел на неё, словно это была нелепая выходка, которую пришлось терпеть при свидетелях.

— Лея, хватит. Я пришёл поговорить нормально.

— Мы уже поговорили в Палате.

— Я сделал то, что был должен. Результат все видели. А ты на следующий день оказалась женой другого дракона. Сколько он дал твоему отцу?

Продавец перестал наматывать ленту. Женщина у двери задержалась. Хотелось увести разговор туда, где никто не увидит моего лица; я прижала футляр к боку.

— Моему отцу он ничего не дал.

— Значит, заплатил тебе. Ясно.

Сказал почти ласково. Таким голосом прежде предлагал отдых, когда мне требовалось шить ещё час; я сама обещала быстро закончить. Теперь он подвёл черту, которой я не могла стереть объяснением договора.

Он положил бумаги на прилавок.

— Гален просит вернуть инструменты. Они куплены для мастерской. Нора будет работать, ей понадобится комплект.

— Этот футляр подарила мне мать.

— Коробку. Про инструменты мы ещё посмотрим. И к заказам тебя никто не привязывает, но надо хотя бы передать чертежи. Ты оставила людям оплаченные вещи.

Я взглянула на бумаги. Сверху лежал список: катушки, иглы, костяные пластины, ножницы. У каждой строки отец поставил цену. Внизу он написал, что имущество вынесено из мастерской без согласования. Моё имя вывели полностью; подписи моей не было.

— Не забрал у меня коробку отец, так ты решил попробовать?

— Я пытаюсь избавить тебя от некрасивого разбирательства.

Ренар протянул руку к защёлке. Я отступила, ударившись бедром о прилавок. Листы соскользнули; он поймал верхний, другой упал к моим ногам. Из бокового прохода показалась Мира с мешочком закрепителя. Она бросила его на стойку и пошла к нам, но Ренар уже наклонился над футляром.

— Аллис, уберите руку, — произнёс Дариан.

Я не слышала, как он вошёл. Он остановился возле открытой двери, плащ ещё колыхался после движения, на правой манжете темнел порез. Ренар выпрямился и убрал пальцы с моей коробки.

— Вейр. Мы обсуждаем семейное имущество.

Дариан подошёл. Между ним и Ренаром осталось так мало места, что бывшему жениху пришлось отодвинуться от прилавка.

— Вы обсуждаете имущество с моей женой. Если ещё раз тронете её вещи, продолжим в Палате.

Дариан заслонил меня, и стало легче — пока я не поняла, что разговор опять пойдёт без меня. Ренар улыбнулся ему, сделал примиряющий жест ладонью.

— Я не спорю с вашим правом. Только прежние обязательства…

— Дариан, подождите, — сказала я.

Он повернул голову. Я обошла его плечо, взяла со стойки список. У ног Миры лежал второй лист; она подняла его и протянула мне. Бумага дрожала в моей руке, хотя с утра я совершенно спокойно завязывала тугую папку.

— Здесь нет моей подписи, — сказала я. — Есть только отцовский список. Я не буду сейчас отдавать свои инструменты.

— Их оплатили из средств мастерской, — ответил Ренар. — Ты же понимаешь.

Я прочла первую строку: «Иглы шесть». Одна из шести давно сломалась, две я купила сама на рынке на деньги за ночную поправку чужого шва. Отец не видел покупки, но учёл всё, что лежало у меня на столе.

— Я понимаю, что этот список составили, заглянув в мою коробку. Когда была написана последняя расписка на мой инструмент?

Ренар протянул руку за бумагой. Я не отдала. Дариан отступил на полшага, теперь я видела лицо продавца, Миру и двери. Он остался рядом, но молчал.

— Не стоит устраивать представление из нескольких игл, — сказал Ренар.

— Тогда зачем ты пришёл за ними?

Ренар оглянулся на женщину у двери и понизил голос:

— Ты действительно думаешь, что ему нужна жена? Он тебя нанял. Когда работа кончится, ты останешься с этой коробкой. Нора хотя бы понимает, что такое семья.

Я вспомнила руку сестры с кольцом, её «мы не хотели». Дариан стоял рядом; я не хотела, чтобы он услышал ответ, который собиралась дать из одной только боли. Расправила смятый угол.

— Список я возьму. Пусть отец принесёт доказательства в цех. Там разберём, чьи инструменты. Заказы обсудим отдельно, с теми, кто их делал. Тебе я ничего не передаю.

— Ты сейчас говоришь от имени Вейра?

— От своего.

Я убрала листы. Ренар ждал, будто я должна была предложить ему способ уйти достойно. Я попросила продавца дать чек и стала проверять сдачу, не разбирая цифр, пока не послышались шаги. Мира усадила меня на лавку; Дариан положил рядом с покупками мой упавший мешочек.

Кучер выехал из города раньше, чем я перестала прислушиваться к улице. Мира проводила нас, завернула мне в дорогу ломоть хлеба и велела не отвечать сегодня ни на одно письмо из дома. Я обещать не стала, но оба отцовских листа легли на дно папки. Дариан сидел напротив. Я ждала, что он начнёт объяснять, как правильно было поставить Ренара на место.

— Я увидел вашу карету возле цеховой лавки, — сказал он. — Кучер уже собирался за мной. Зашёл спросить, долго ли ещё ждать.

Благодарность цеплялась за фразу, которой он заставил Ренара отступить.

— Вы тоже сказали: «Моя жена».

Дариан повернулся ко мне от окна.

— Вы моя жена.

— Там это прозвучало так, будто ему не стоит брать вещь, которую теперь держите вы.

Он сдвинул свою папку, мешавшую моей, помолчал. Я готовилась к раздражению.

— Я хотел, чтобы он отошёл, — сказал наконец. — Увидел его руку на вашей коробке. Потом услышал вас.

— И дали договорить.

— Вы велели подождать.

Я расслабила плечи. На повороте Дариан придержал покупки; свёрток с железной лентой остался в закрытом футляре.

Мы остановились у придорожной харчевни, чтобы сменить усталых лошадей. Возле крыльца был навес со столами; Дариан спросил, хочу ли выйти. Я пошла следом за ним, размяла ноги и впервые внимательно посмотрела на порез у его запястья. Сукно разошлось поперёк медного рисунка, под ним светлела плотная защитная подкладка.

— Что с манжетой?

Он оттянул край. На коже оставалась тонкая красная полоса.

— Разбитая дверная печать. В Палате осматривали изъятое из склада. Осколок прошёл по рукаву.

Я взяла его руку за край ткани, прежде чем подумала, как это выглядит. Дариан замер. Медная дорожка распустилась не до конца; внутренний виток держал, наружный трепетал, когда он двигал кистью.

— Пожалуйста, сядьте. Я посмотрю.

— Рука восстановилась?

Я показала, как уверенно держу тонкую нить. Боль не вернулась, пальцы чувствовали её. Здесь требовалось несколько обычных стежков и замыкание небольшой защиты; сильного родового тока в манжете не было. Дариан сел к столу, снял плащ, положил правую руку на доску. Я достала инструменты.

— Можно снять рукав, — заметил он.

— Можно. Но тогда я не увижу, как рисунок ложится на вашу силу. У вас защита подстроена под руку. Если вы не против, удобнее так.

Он расстегнул пуговицу. Я отвернула сукно, подложила между кожей и швом костяную пластину. Сухожилия на широком запястье натягивались при движении пальцев. Я попросила расслабить кисть, он раскрыл ладонь.

С навеса капала вода. Подошедший хозяин поставил чашки и маленькую лампу, отодвинул табурет к краю, чтобы я сидела в сухом месте. Дариан поблагодарил, затем перевёл взгляд на мои руки. Я связала сукно простым швом, оставила просвет возле медного изгиба. Из футляра взяла обычную подхватную нить. Медь на самой манжете сохранилась, её хватало.

— Эта часть включается по вашему желанию? — спросила я.

— Да. Я держу ею малый щит.

— Здесь пустая петля. Раньше что-то было записано?

Он посмотрел на поднятый край.

— Место под личный обет. Я не заполнял.

Я выпустила нить. После материнского покрывала даже свободная петля заставляла осторожничать. Дариан заметил, что я перестала шить.

— Эта вещь моя. К родовой защите не присоединена.

— Тогда я просто восстановлю край.

Я подвела нить под медь. На последнем повороте попросила дать немного силы. Рисунок дрогнул. Тёплым было запястье, ткань оставалась прохладной; я прижала пластину к коже и заметила, что держу его руку крепче, чем необходимо.

— В зале я тоже могу держать малый щит, — сказал Дариан. — По вашей просьбе. Пока вы вплетаете.

— Если узел начнёт тянуть силу, мы не знаем, поможет ли щит.

— Не знаю. От брошенной вещи, оборванной меди, удара — поможет. От того, чего мы ещё не разобрали, обещать не стану.

В тени глаза Дариана казались темнее. За моей спиной переступил конь; я с благодарностью отвела взгляд к дороге.

— Обет в манжете закрепит, на что вы согласились, — сказала я. — Силы больше от него не станет. И отпускать такой узел сможете вы, потому что источник ваш.

— Давайте закрепим.

Мы оговорили одно действие: прикрыть меня при работе, по моей просьбе, если он рядом. До окончания работ над покровом. Я спросила, уверен ли он, что хочет закрепить обещание. Дариан подтвердил.

Я раскрыла пустую петлю. Дариан положил свободную ладонь на стол, направил тонкий ток в собственный рукав и сказал:

— Пока Леона Тарен работает над покровом при мне, по её просьбе прикрываю её своей силой. До окончания этой работы. Этот узел оставляю под своей волей.

Медь легла ровно. Я закрепила её, не направляя в обещание собственную магию. Вещь удерживала только его слова и его силу; никакой ответной клятвы от меня не ждала. Когда я убрала костяную пластину, Дариан медленно повернул кисть. Защита не цеплялась за новый шов.

— Попробуйте отпустить и снова дать силу, — попросила я.

Он ослабил питание манжеты, затем вернул. Виток погас и вновь отозвался тихим гулом. Саму запись обета мы не распускали: для этого пришлось бы открывать петлю отдельно. Я отметила его движение в уме, чтобы вечером зарисовать.

Дариан не убирал руку. Я проверила, не тянет ли край при сгибе, а потом продолжала держать пальцы под манжетой ещё несколько мгновений, хотя проверять больше было нечего. Он посмотрел на меня; большой палец коснулся моей ладони, когда он раскрыл кисть. Я отняла руку, стала складывать инструменты. На новой застёжке пришлось задержаться: всё нужное уже лежало внутри, но я забыла закрыть крышку.

Утром я вернула Весте два серебряника из восьми и чек на шесть потраченных. Личные десять золотых и плата за прихватки остались при мне. Разложила покупки, родовые катушки поставила отдельно. Пакет для Эсты ждал проверки в городе.

Рука слушалась. Всё же я решила обойтись сегодня короткими пробами на обычном холсте, а к покрову не подходить. После дороги голова была тяжёлой; вчерашние слова Ренара вспоминались всякий раз, когда я открывала футляр. Я взяла из него сломанную иглу, которую давно следовало выбросить, и положила рядом с отцовским списком. «Иглы шесть». Как удобно было считать даже то, чем уже нельзя пользоваться.

Дариан пришёл, когда я закрепляла новую медную нить. Постучал в дверь мастерской и спросил, можно ли войти. Я разрешила, не поднимая головы. Он остановился возле рамы; манжета была застёгнута, простой шов не прятали. Мне понравилось, что он её не сменил.

— Щит действует? — спросила я.

— Да. По шву не тянет. Я попробовал утром.

Я взяла рабочий журнал и записала слова обета по памяти, не произнося их вслух, затем нарисовала петлю. Дариан прочёл и исправил одно обозначение направления силы. Рядом лежал перечень имущества. Я перевернула его, но Дариан заметил.

— Это тот список? — спросил он.

Я кивнула. Дариан поднял лист только после того, как я подвинула его ближе. Читал недолго, вернул. Спросил, хочу ли я передать его цеховому поверенному. Я сказала, что хочу, но сперва сделаю копию и соберу то, что помню о покупках. Вести спор по чужим словам больше не собиралась.

Он сел у окна. Я закончила маленький медный образец, затем развернула железную ленту. Закрепила её между двумя петлями пробной дорожки на холсте, чтобы увидеть, где ток начнёт меняться. Шелестящую обёртку прижала миской, взяла тупую иглу.

Слабый ток прошёл вдоль холста и остановился на железе. Лента не грелась, не горела; только тонкий звук поднимался, срывался и снова начинался. Я переставила опору. Повторила, дав ещё меньше силы. Сухой скрежет остался.

У меня похолодело лицо. Я слышала такой на белом шёлке, пока Ренар прижимал свой конец к манжете. В памяти сохранился не весь рисунок, только место, где золотая дорожка теряла ток, и эта короткая неприятная пауза. Я остановила пробу и позвала Дариана, хотя он сидел в нескольких шагах.

— Посмотрите.

Он подошёл. Я объяснила, что слышу. Дариан попросил повторить, если это не утомит. Я дала крохотную подпитку, он следил за светом на медной нити, гаснувшим возле железа. Потом мы закрыли образец и записали, как он был собран.

— Это не та нить, — сказала я, прежде чем он успел спросить. — Та осталась в Палате. Но действие похоже. Там железо спрятали рядом с золотом, а здесь оно лежит открыто.

— Где получили ленту?

— В цеховой лавке. Дешёвый ограничитель для проб.

Я протянула чек. В нём был только номер партии. Дариан развернул придавленный миской край обёртки. На внутренней стороне стояла прямоугольная печать поставщика: продавец воспользовался бумагой из поставки.

Я прочла название мастерской раньше, чем Дариан развернул весь угол. Под ним стояли номер партии и вес. Железную ленту отправили в цеховую лавку Тарены. Я отодвинула миску, расправила лист: на обороте осталось жирное пятно от магазинного прилавка, печать сохранилась целиком. Потом вынула из сумки расписку Палаты на помолвочное полотно и положила рядом. Отец говорил, что я перенервничала; на моём столе теперь лежали его поставка и бумага на вещь, которую я так и не добилась проверить.

Глава 6. Женщина на портрете

На восьмой день я ждала Дариана в галерее, сидя на холодном подоконнике с чашкой чая. Вчера мы убрали обёртку с отцовской печатью в папку. Я начала обращение в цех, но не подписала: сначала хотелось разобраться с домом, в котором уже работала. К чужой лжи я готовилась охотнее, чем к вопросам своему мужу.

У Инессы на портрете левое плечо оказалось выше правого. Так сидят за пяльцами, когда перестают замечать усталость. Я повернула чашку ручкой к себе, лишь бы ещё немного не смотреть на медную табличку.

Дариан вошёл без папки. Я попросила его прийти сюда через Весту; он, должно быть, понял, о ком пойдёт разговор. Увидел чашку на подоконнике, придвинул стоявший под соседней картиной стул, но садиться я не стала.

— Мне нужны все сведения о вашей матери, — сказала я. — Те, которые у вас есть. Включая неприятные.

Он остановился напротив портрета. Я заметила знакомую манжету и досадливо отвела взгляд: шов на его рукаве занимал меня чаще, чем судьба женщины, чьё покрывало я собиралась распускать.

— Что вы хотите спросить первым?

— Что с ней случилось. Как она умерла.

Дариан взял у меня чашку, когда я протянула её, и поставил на подоконник. Я освободила руки заранее: почему-то казалось, что от его ответа непременно уроню её.

— После попытки повредить родовой покров. Четырнадцать лет назад.