Злодейка для альфы. Мама для его волчат
- -
- 100%
- +
— Я понимаю.
— Возможно, пока только умом. — Он произнёс это без злобы. — Вчера вы спросили у него разрешения посмотреть браслет. Прежде не спрашивали. Вот он и ждал, когда вы перестанете притворяться.
Я не стала спорить. Он не обязан был замечать перемену, которую невозможно объяснить. Развернула салфетку и показала цепочку. Освальд положил под неё лист бумаги, не касаясь звеньев голыми пальцами. Сначала осмотрел потёртую сторону, потом попросил поднести вещь к окну. Отражённый свет выхватил метку.
— Вы знаете эту мастерскую? — спросила я.
— На лечебных ограничителях ставят печать лечебницы и дату настройки. Здесь нет ни того ни другого. Может быть, кто-то заменил застёжку, когда старую сломали. Я не заказывал замены. — Он опустил цепь на бумагу. — Кто и когда принёс её в дом, должен помнить управляющий. Я попрошу книгу выдачи. Пока ничего не чистите и не чините.
Вчера Ульма сказала, что браслет привезли после осеннего приступа. Я рассказала об этом, а Освальд пояснил разницу, которую прежде не могла знать: после тяжёлого приступа обращения короткий ограничитель помогал не пораниться, пока возвращалась ясность. Ему не полагалось висеть на руке за испуг или невежливый вопрос. Лекарь прикрыл салфеткой цепь; я заметила, что он не торопится обещать раскрыть её происхождение. Запись о поставке могла оказаться самой обычной ошибкой. Даже если браслет кто-то переделал намеренно, вчерашняя кладовая была на совести людей в этом доме, а не на совести куска серебра.
— Могу ли я что-то сделать, пока дорогу чистят? — спросила я.
Освальд поднял брови.
— Вы и так заставили нас всех переделывать половину ночных распоряжений.
— Я не о детях. Ульма сказала, работы много. У меня есть руки, а сидеть здесь и ждать приказа трудно.
— Поговорите с хозяином. Я не нанимал вас и не увольнял.
Он забрал цепочку, запечатав бумагу своей личной печатью. Я попросила дать мне расписку о том, что передала её целиком, с повреждённой застёжкой. Освальд взглянул на меня внимательнее, затем вырвал лист из своего блокнота и коротко записал время, состояние звеньев и свою подпись. Так свидетельствовали о вещах, а не о намерениях. Записку с тремя ветвями уже забрал Рагнар; теперь и у цепи было место, куда её можно будет найти, если понадобятся ответы.
К полудню дверь моей комнаты открывалась ещё дважды: Энна забрала посуду, Ульма принесла чистую рубашку и сообщила, что дети едят внизу. Ни одна не предлагала мне выйти. Когда во дворе подняли экипаж, люди обнаружили под снегом сломанную ось. Рагнар сам вышел на крыльцо, нагнулся к колесу, потом отправил двоих к конюшне. Я видела только куски происходящего между ветвями ели. Он сам возился со сломанной осью, пока конюхи держали колесо. Я отошла от окна, когда он поднял голову.
После обеда Ульма постучала и объявила, что хозяин ждёт в рабочем кабинете. Я обулась, спрятала расписку Освальда в карман и спустилась за ней. По дороге мы миновали детскую: дверь была приоткрыта, но я не заглянула. Из комнаты слышался скрип пера и терпеливый голос Рагнара, который по слогам диктовал кому-то название перевала. Нокс перебил его, поправил ударение, Арден негромко фыркнул. В ответ отец сказал: «Хорошо, тогда диктуй ты». В детской на миг стало так тихо, будто каждому пришлось проверить, серьёзен ли он. Я задержала шаг, но Ульма уже подошла к лестнице, и я пошла дальше.
В кабинете пахло мокрой кожей и сушёным можжевельником. На широком столе лежали мои тетради, ночная записка и раскрытый журнал хозяйственных расходов. Рагнар стоял возле окна, держа письмо без конверта. Увидев меня, он отложил его, но не спрятал бумаги: судя по тому, как были разложены страницы, он собирался задавать вопросы, а не устраивать допрос с неожиданной уликой.
— Освальд осмотрел вас. Ехать по перевалу сегодня нельзя. Через нижнюю дорогу тоже не проехать, мост занесло. Я вызвал гувернантку из Дрена, но её экипаж доберётся сюда не раньше чем послезавтра, если расчистят путь. До того вы остаётесь в комнате и на занятия не приходите.
— Я слышала. Но детей у вас трое, а Ульма с утра не успевает даже поесть. Могу сортировать книги, бельё или старые задания под её надзором. Без разговоров с мальчиками.
— Вчера вы держали ключ от кладовой. Сегодня предлагаете складывать рубашки. Это должно меня убедить?
— Нет. Чистые рубашки нужны им и тогда, когда вы мне не верите.
Он обошёл стол и остановился напротив. Вблизи на правой руке у него обнаружился ободок обветренной кожи под перчаткой; пальцы были исцарапаны, совсем не похожи на холёные руки с портретов в галерее. Я не стала переводить взгляд на его лицо и ждать, каким тоном он продолжит. Вместо этого смотрела на раскрытую книгу: на странице напротив моего имени стояли расходы на бумагу, два месяца подряд одинаковые, и отдельная строчка «учебные пособия». Я помнила, как много в детской было исписанных листов. Пособия, по крайней мере, можно было привести в порядок.
— Мои люди справятся, — сказал Рагнар. — А я хочу знать другое. Почему в ночь перед моим возвращением вы решили держать младшего в холоде до утра? Раньше в отчётах было много наказаний, но такой меры вы не упоминали.
— Я не помню, как принимала решение. Ульма слышала приказ. В тетради записаны прежние наказания, значит, те слова не свалились с неба. — Я проговорила это, чувствуя, как у языка пересохло основание. — После падения возле кладовой у меня пропали куски вечера. Освальд знает. Верить мне по этому поводу вам незачем; спросите у тех, кто был за столом.
Рагнар уже спросил. Это стало ясно по его лицу: он не ждал, что я сама предложу сверить слова с детьми. Однако я зря надеялась, что предложение хоть немного меня оправдает. Он провёл пальцем по тетради, открытой на записи о Ноксе.
— Я спрашивал. Арден думал, если признается, что подал брату ложку, вы запрёте и его. Нокс утверждает, что разбил чашу нарочно, чтобы отвлечь вас. Дома никто не решился остановить вас, потому что верил: я одобрю строгость. — Рагнар произнёс последние слова с таким отвращением, словно попробовал испорченную воду. — Понимаете, о чём я спрашиваю? Не о вчерашней лампе. Как я мог четыре месяца читать это и считать порядком?
Я могла бы ответить, что он смотрел на страницы и не смотрел на сыновей. Слова уже стояли у меня в горле; удержала их не жалость к альфе, а ощущение, что слишком легко наставлять человека на путь с высоты прожитого мной одного дня. Я видела детей за ужином после кладовой, но не знала, что происходило с ними в прошлом году. Если Рагнар спрашивал себя всерьёз, ему придётся получить ответ от них, а не от женщины, похожей на Миру.
— Спросите Ардена, — сказала я. — Только не как свидетеля в деле против меня. Спросите, когда он впервые перестал звать вас, если что-то случалось.
Рагнар отвёл взгляд к окну. Внизу кто-то громко ругался на колесо; звук не достигал комнаты целиком, зато пауза после него тянулась мучительно долго. Он наконец указал на письмо, которое отложил при моём входе. Там было сухое распоряжение Совета: к проверке наследников требовалось подготовить отчёты за осень и записи об их обращениях. Слова были понятны, последствия — пока нет. Я спросила, на каком основании Совет может проверять детей живого отца. Рагнар не рассердился, хотя вопрос, должно быть, задевал самое больное.
— Если сочтут, что я не обеспечил им надзора во время службы, могут назначить внешнего воспитателя с правом вывоза. Сначала на время. Потом для каждого наследника решат отдельно. — Он не стал смотреть на меня, произнося это. — Я не собираюсь отдавать им своих сыновей из-за чужой записки. Но и утверждать, что записка ни при чём, пока не выяснил, кто её принёс, не стану.
— Ульма помнит, кто получал браслет? Освальд сказал, лечебная печать на нём отсутствует.
— Я проверяю. В доме есть управляющий, который принимает поставки. Сейчас он у склада; вернётся, когда разберут ворота. — Рагнар передвинул журнал так, чтобы я не могла видеть имена. — Ваше дело пока не расследовать. Я разрешу вам сортировать учебные книги в северной комнате. Ульма будет рядом. К сыновьям не подходить без неё или Освальда, а если они сами войдут — не распоряжаться ими. Ясно?
— Да. И если мне станет хуже после удара, я прекращу работу и зову лекаря.
Он посмотрел так, словно эта оговорка застала его врасплох. Вероятно, Мира считала бы приступ слабости личным поражением и скрыла его. Я уже знала, как заканчивается дежурство, когда человек не признаёт, что у него дрожат руки: ошибкой на чужом теле. Ничего героического в обмороке среди детских книг не было.
Ульма привела меня в северную комнату после заката. Здесь не пахло духами Миры; стены были побелены, печь топили берёзой. На полу стояли ящики с учебниками, ворохи зимних рубашек и кожаные футляры для дощечек, которыми дети занимались письмом. Ульма пересчитала стопки, выдала мне чистую бумагу и села у стола штопать воротник. Доверия во всём этом не было — лишь работа, которую можно проверить. Я разобрала ящики по возрастам, отметила книги, где не хватало страниц, и на полях списка указала, что у младшего из трёх футляров сломана застёжка. До сих пор я знала о Тее только его страх и боль; вдруг в руках оказался мир, где ему требовалась новая застёжка на обычной школьной вещи. Это удивило меня больше, чем хвост под рубашкой.
— Не трогайте его тетрадь, — сказала Ульма, заметив, на какую стопку я смотрю. — Он рисует там вместо слов. Прошлая госпожа хотела изъять её, но мальчики спрятали.
— Тогда почему тетрадь здесь?
Ульма отложила иглу.
— Арден принёс утром сам. Сказал: если уж будут проверять учение, пусть отец увидит и это. Не знаю, что он передумал.
Я не раскрыла тетрадь. Передавать её отцу было бы правильно, но смотреть в неё до него — совсем другое дело. Мы пробыли в комнате ещё час. Ульма то и дело вставала помочь Энне, а я всякий раз оставалась возле стола, чтобы не оказаться ненароком в коридоре одна с мальчиками. Дважды там слышались быстрые шаги. Один раз кто-то остановился за дверью и прошептал: «Она правда книжки считает?» Ульма не оглянулась, но уголок её рта на секунду дрогнул. Я сделала вид, что занята счётом, хотя давно потеряла номер стопки.
Перед самым ужином явился молодой конюх с новостями о дороге. За воротами снег сдвинулся со склона, завалив поворот, где экипаж должен был развернуться. Люди расчищали путь, но вывезти кого-либо до утра не получится; за новой гувернанткой отправили всадника, и тот вернётся не раньше двух дней. Рагнар вошёл за ним, взял список из моих рук и просмотрел, не комментируя почерк. У двери детской Арден держал младшего за плечи, Нокс делал вид, будто ищет перчатку. Никто из троих не приблизился к северной комнате. Тей всё же увидел свою тетрадь на верхней стопке и застыл. Я, не поднимая её, сказала Ульме, что её нужно передать владельцу вместе с остальными вещами. Та кивнула мальчикам: можно забрать. Нокс подхватил тетрадь быстрее всех, но отдал Тею только после того, как Арден взял у него выскользнувший из кармана ключ. Я не разобрала, от какой двери он был.
Рагнар заметил обмен. Он не приказал Ноксу вывернуть карманы при мне, только позвал всех троих ужинать. Когда они ушли, он вернул мне список и сказал, что книги разобраны верно. Ульма ждала продолжения; его не последовало. Я тоже не стала объяснять, сколько труда стоило мне не попросить у Тея показать рисунки. Мы получили за день достаточно маленьких разрешений, чтобы завтра каждое из них пришлось заслуживать снова.
Глава 3. Тетрадь без красных отметок
Ключ нашёлся прежде, чем я узнала, от какой он двери. Ульма подняла его с подоконника в северной комнате, где накануне я разбирала книги, повертела в пальцах и заметила на головке тонкую царапину. Так метили шкаф с бумагой для уроков. Вчера Арден отнял этот ключ у Нокса на глазах у отца, но до крючка в коридоре он не добрался. Теперь ключ лежал среди вещей, которые перебирала я. Ульма сдержанно сообщила, что пропал не один: на связке не хватало ещё двух, от бельевого шкафа и от комнаты с дощечками. Саму связку она вечером оставила в ящике своего стола, а утром нашла ящик открытым.
— Есть дубликаты? — спросила я.
— У господина Вейра. Но не все. — Она положила найденный ключ отдельно от книг. — Я не хотела говорить при мальчиках, пока не пересчитала.
— А почему говорите мне?
— Потому что на столе это ваше вчерашнее место. Я должна спросить, как ключ сюда попал.
Я вспомнила Нокса у детской двери, его карман, руку Ардена. Рассказала всё, что видела, и назвала предел: после того как Арден забрал ключ, я не следила ни за одним из них. Ульма выслушала, взяла лист для записи и попросила повторить ещё раз, дословно. Я понимала, зачем она это делает. В доме только начинали учиться тому, что порядок строится не на уверенности взрослого, а на проверке. Первой под проверку попала я, и это было справедливо.
На рассвете хозяин получил ответ от женщины, которую хотел пригласить взамен Миры. Из-за снега она отложила выезд на два дня; если расчистят перевал, доберётся сюда за день до прибытия Совета. Рагнар пришёл в северную комнату с мокрой от растаявшего снега запиской, встретил мой взгляд на ключе и сразу понял, что разговор будет длиннее. Он сам помнил вчерашнюю руку Ардена; о двух других ключах ничего не знал. Пока Ульма перечисляла запоры, Рагнар достал из кармана собственную связку и проверил замки шкафа с лекарствами и наружных дверей. Они были на месте. Облегчение на его лице длилось не больше вдоха.
— Из детской ничего запираться не будет, — сказал он. — Это я уже объявил мальчикам. Зачем им ключи от тетрадей?
— Может быть, они ещё не поверили объявлению, — ответила я.
Он посмотрел на меня так, как смотрел вчера, когда я предложила складывать рубашки: будто я слишком ловко превращаю всякую неприятность в разговор о детских чувствах. Не исключено, что на его месте я подумала бы то же. Пропавшие ключи нужно было найти. До сих пор мои предположения никому не помогали с этим делом.
— Я не прошу их оставить детям. Сегодня утром Ульма будет со мной. Если вы разрешите провести урок, я узнаю, что случилось, не вытаскивая у них из-под подушек всё подряд.
— Урок? — Он указал на тетрадь Миры, оставленную им на полке как улику. — После вчерашнего вы полагаете, они захотят учиться у вас?
— Нет. И я не знаю, сумею ли удержать их в комнате. Но они придут, если вы их об этом попросите и останетесь поблизости. Пусть это будет сорок минут. Ульма сидит рядом, дверь не запирается, никто не носит серебро. Если кому-то станет плохо или я сорвусь, вы прекращаете занятие.
Последнее слово застряло в горле. «Сорвусь» не было о моей привычке: Алиса Савина никогда не ставила детей в холодную кладовую. Но женщина, чьи руки разложили на столе книги, делала это прежде. Требовать, чтобы мне поверили на основании тайной разницы между нами, было бы опять удобно только мне. Рагнар выслушал условия, попросил Освальда проверить запястье Тея перед началом и согласился на одно занятие. «Одно» он произнёс так, чтобы не осталось места для будущих обид, если второго не будет.
Арден вошёл первым. Он остановился возле двери и провёл пальцем по защёлке: та была отодвинута. Нокс проскользнул следом, сразу заметил одинокий ключ на столе у Ульмы и постарался не смотреть на него ещё раз. Тей принёс свою тетрадь, прижимая её здоровой рукой к груди; на повреждённом запястье была чистая повязка. Вчера он почти не издавал звуков, сегодня успел тихо возразить Ноксу, когда тот задел его плечом. Ни один из троих не поздоровался со мной, и я не стала требовать приветствия ради красивого начала урока.
— Я принесла карту перевала, — сказала я, развернув на столе лист, который Ульма помогла мне найти среди учебников. — На ней есть дорога к Дрену и та, которой вчера не смог проехать экипаж. Я её не знаю. Вы знаете лучше. Мне нужны трое проводников, чтобы не отправить человека прямо в овраг.
Нокс посмотрел на Ардена: не слишком ли легко будет испортить работу женщины, которая сама призналась в незнании? Старший не ответил. Он занял место у дальнего края стола, где удобнее было видеть братьев, и осторожно подвинул к себе карандаш. Тей остался стоять. Я указала на свободные стулья; он сел рядом с Арденом, так и не положив тетрадь на стол. Ульма устроилась у окна со своим шитьём. Дверь оставалась открытой, и в ней время от времени мелькала тень человека из хозяйских комнат. Рагнар исполнял условие «поблизости», не превращая каждую детскую реплику в экзамен перед отцом.
Карта была старой. Реку нарисовали слишком широкой, две дороги исчезали в пятне от чернил. Нокс первым ткнул карандашом в перевал и сказал, что колёса вязнут не там, где отметили возчики, а у маленького моста южнее. Арден поправил его: сейчас на мосту лежит наст, но по весне водой снесло половину досок. Они заспорили, употребляя названия мест, о которых я никогда не слышала. Это было полезнее любого моего вступления. Я попросила их нарисовать проезжую зимнюю дорогу поверх старой. Нокс сделал большой крюк через кузницу; Арден возразил, что к кузнице нельзя посылать лошадь в мороз без отдыха. В итоге они нашли место для конюшни на полпути и поставили возле него жирный крестик. Только Тей не двигал карандашом.
— Тебе можно рисовать, — сказала я ему. — И в своей тетради тоже. Карту мы всё равно переделаем.
Он повернул лист так, чтобы мне не было видно, что на нём написано. Я не наклонялась через его плечо. Нокс, заметив мой взгляд, перестал спорить с братом и положил ладонь на край тетради Тея. Арден в это время на полях карты выписывал четыре названия, явно стараясь заслужить не похвалу, а возможность закончить занятие без происшествий.
— Вчера я нашла книги с вырванными страницами, — сказала я, возвращаясь к линии дороги. — Некоторые можно переплести. Пока школьный шкаф открыт запасным ключом Ульмы. Если у вас остались те, что сняли со связки, положите их на этот поднос до обеда. Я не буду обыскивать ваши вещи.
Ульма перестала шить. В комнате стало слышно, как в печи осыпался уголёк. Нокс встретился со мной глазами и первым отвёл взгляд, будто я поймала его на чём-то совсем не том, о чём говорила. Арден положил карандаш. Тей прижал тетрадь к коленям.
— Я их взял, — сказал Арден. — Если нужно кого-то наказать, накажите меня. Нокс тут ни при чём.
— Ты же вчера… — начал Нокс и замолчал, когда старший повернул к нему голову. На лице у Ардена появилось то взрослое выражение, с которым он вчера предлагал принять наказание за разбитую чашу. Я не знала, защищает ли он брата или действительно забрал ключи; оба могли говорить правду о разных минутах одного вечера. Ульма положила шитьё и ждала моего решения. Её обязанность была остановить занятие при угрозе детям, а не додумывать за меня ответ.
— Я слышала тебя, Арден. Но не стану назначать виновного, пока не узнаю, где ключи сейчас. — Я обратилась к обоим. — Два нужны Ульме для работы. Если они здесь, положите на поднос. Если оставили в другом месте, скажите, где искать. К обеду шкафы надо открыть; если ключи не вернутся, мы возьмём запасные у отца, а он узнает, что произошло. Я не могу обещать скрыть пропажу от человека, которому принадлежат замки.
— А если я скажу, что потерял их в снегу? — спросил Нокс.
— Тогда будем искать в снегу. Замки не станут от этого безопаснее.
Арден прикусил губу. Его готовность взять вину наткнулась на практическую неприятность: нельзя отбыть наказание вместо ключа, который нужен кладовщице. Нокс медленно вытянул из кармана маленькое медное кольцо, совершенно пустое, и положил рядом с подносом.
— На нём висели все три. Один Арден вчера достал и положил к вашим книгам. Остальные я сам спрятал. Не в снегу.
— Где? — спросила Ульма.
— В таком месте, где их не найдут, если начнут шарить у меня под матрасом.
Он не смотрел на неё. После секундной паузы я поняла, что говорит он мне — той, прежней, которая именно так и поступила бы. Я ощущала желание доказать, что не стану. Его можно было осуществить только одним способом: действительно не сделать этого, даже если откажется признаться.
— Хорошо, — сказала я. — Матрас не трогаем. Ключи нужны до обеда. Я попросила показать карту за сорок минут; у нас осталось двадцать. Продолжим, если хотите.
— Очень щедро, — буркнул Нокс. — Будто вы позволите нам уйти.
— Дверь открыта. Только скажите Ульме, куда идёте. Я отвечаю за вас в этой комнате, а не за весь дом.
Он вскочил и уже был у порога, когда Рагнар появился в коридоре с папкой под мышкой. Нокс замер перед ним так резко, что отец едва не наступил мальчику на ногу. Рагнар не вошёл и не спросил, почему урок прервался. Он поставил папку на подоконник в коридоре, посмотрел на сына и сказал:
— Ты свободен выйти. Я пойду к кузнице после обеда. Можешь показать, какой дорогой она отмечена у вас.
Нокс не повернул головы к карте. Он глядел на сапоги отца, мокрые по швам от снега, потом на свою пустую ладонь. «Не хочу», — ответил он слишком быстро и выбежал мимо. В нём было столько злости, сколько помещается в девятилетнем человеке, которому взрослые сперва не оставляют выбора, а затем внезапно дают его при свидетелях. Арден хотел пойти за братом. Рагнар придержал дверь и спросил, нужна ли ему помощь, не приказал оставаться. Арден помедлил и вернулся к карте; Тей сполз со стула, чтобы сесть ближе к нему.
— Плохое занятие? — спросил Рагнар у Ульмы, когда мальчики снова склонились над листом.
— Пока никто не заплакал и никто не потерялся, — сказала та. — Остальное выясним к обеду.
Я удержалась от попытки расшифровать их разговор за детей. Рагнар заглянул в карту, увидел зачёркнутую дорогу и улыбнулся сыновьям почти незаметно, одним изменившимся взглядом. Арден не поднял головы, но карандаш у него пошёл по бумаге увереннее. Внизу Энна позвала к столу. Тей наконец положил свою тетрадь рядом с картой: на открытой странице стояли три маленькие отметки у нарисованной печи. Я не стала спрашивать, что они значат. Возможно, это были три мальчика. Возможно, просто дрова.
***После обеда пропавшие ключи не появились. Ульма молча взяла у Рагнара запасные и открыла бельевой шкаф; отец всё узнал без доноса и без сцены. Из северной комнаты я услышала, как он спрашивает Ардена, зачем тот опять взял на себя чужую вину. Старший ответил невнятно. Тогда Рагнар сказал нечто, чего я не разобрала, и дверь детской закрылась. Было бы удобно считать, что утром я поставила правильное условие, а дальше отец всё объяснит лучше. Вместо этого я нашла на своём столе чистый лист и поняла, как мало мы успели: ребёнок снова вышел из комнаты с уверенностью, что его вещи собирались перевернуть, а два ключа были где-то в доме, который слишком велик для честного обещания найти их за минуту.
Ульма принесла зимние одеяла на пересчёт. Пока мы сверяли швы и ставили на каждом узелок нужного цвета, из коридора донёсся звон. Нокс стоял возле приоткрытой двери, раскачивая медное кольцо на пальце. Он наблюдал, как Ульма записывает количество одеял. Я не звала его войти. После трёх кругов кольцо соскользнуло; мальчик поймал его другой рукой.
— Арден говорит, если я сам не отдам, он сделает это за меня.
— Они у него? — спросила Ульма.
— Нет. Он просто так говорит всегда. — Нокс опустил руку. — Отец думает, что я прячусь за ним. Вчера Арден видел, как я взял связку, но не отобрал её, пока вы не вышли. Почему он тоже должен отвечать?
Ульма не пыталась заполнить его молчание выводами. Она ждала ответ на вопрос о ключах, а ребёнок спрашивал про брата. Я отложила карандаш, которым вела учёт, и повернулась к Ноксу.
— Ты не просил Ардена отвечать за тебя. Если он решит защищать тебя ложью, это его выбор, и ему придётся самому объяснить его отцу. Но решать, возвращать ли ключи, можешь только ты. Если ты боишься, что ими снова закроют Тея, скажи отцу именно это.
Нокс усмехнулся так зло, что на миг стал похож на уменьшенную копию Рагнара.
— Очень удачно. Вы бы сами ему сказали? Когда он возвращался раз в несколько дней и успевал прочитать только ваши тетради?
Я чувствовала под кожей вчерашнюю разбитую губу. Отвечать «теперь всё иначе» было бы дёшево: сегодня Рагнар оставался в доме, а завтра мог снова отправиться в дозор. Пока он ещё только учился задавать детям вопросы без отчёта на столе.
— Раньше я не сказала ему правду о кладовой, — ответила я. — Теперь скажу то, что видела сама. Если хочешь, можешь говорить при Ульме и при мне. Но я не буду объяснять твой страх за тебя, не спросив сначала, как он устроен.
Он потеребил пустое кольцо, потом сунул его в карман.
— Я не боюсь за себя.
— Я слышала.
— Нет, вы не слышали. — Он упрямо качнул головой. — Вы говорили: когда Тей начинает рычать, Арден должен уйти, иначе он вырастет таким же. Это было самое плохое. Не цепочка. Его можно было потом согреть. А Арден стоял за дверью и слышал всё.