Злодейка для альфы. Мама для его волчат

Нокс стоял возле конюшни. Рядом Арден держал Тея за ворот, чтобы тот не ступил на обледенелый край колеи. Мальчики смотрели, как двое возчиков снимают ящик с экипажа Совета. Рагнар обещал Ноксу дорогу к кузнице после обеда; до неё оставалось чуть больше часа. Средний брат то разворачивался к конюшне, то снова смотрел на дверь столовой. Видимо, он всё же спросил отца про дозор и теперь ждал ответа. Я решила пройти мимо, не вмешиваясь: у Тея уже была тёплая повязка, на Ноксе не было серебра, Арден не собирался спорить со взрослыми за чужой груз.

Лерд вышел из столовой с раскрытой папкой. На нём был серый дорожный плащ с мехом на плечах; краешек рукава не доставал до перчатки, открывая красную полоску старого ожога. Рагнар шёл следом, разговаривая с возчиком о том, где оставить лошадей. Секретарь остановился у ящика, заметил детей и спросил, какой из мальчиков Арден. Старший назвал себя. Лерд поклонился ему легко, как маленькому взрослому, затем обратился к Ноксу по имени, которого ему не представляли. Значит, успел прочесть тетради Миры. Нокс выпрямился; Арден незаметно придвинул к себе младшего.

— У тебя в отчётах немало находок, — сказал Лерд, перебирая страницы. — Пропавшие ключи, книги, которые пришлось искать всему дому. Секретарю Совета полагается знать, где хранятся бумаги перед слушанием. Ты хоть нашу папку не спрячешь?

Возчики за его спиной переглянулись. Нокс вскинул подбородок.

— Ваших бумаг я не трогал.

— Вот и договорились. А младший где? — Лерд перевёл взгляд на Тея. — Госпожа Ларен писала, что он плохо удерживает человеческий вид. В дороге я беспокоился: подойти к вам без предупреждения или сначала послать слугу? Такие вещи лучше учитывать заранее.

Рагнар уже повернулся к нему. В его лице не было громкой ярости; стало даже слишком спокойно. Но Нокс заговорил раньше отца. Он сказал, что Тей удерживает всё как следует и никому из чужих не нужно подходить к нему. Лерд, видимо, счёл ответ подтверждением строптивости из записей, потому что положил ладонь Ноксу на плечо и произнёс негромко, но в тишине двора услышали все: «Ты можешь не защищать его от каждого вопроса, мальчик. Проверяют ведь и тебя». Нокс вывернулся так резко, что край плаща скользнул по его щеке.

Я увидела уши прежде, чем поняла, что он обращается. Из волос поднялись тёмные острые треугольники; Нокс схватился за ворот, попытался заговорить, но звук сломался. Сюртук соскользнул на снег. Перед возчиками стоял уже небольшой тёмный волк с белым пятном на груди, и только взгляд оставался Ноксовым — злым оттого, что на него смотрят. Тей вцепился в рукав Ардена. Возле конюшни началось то опасное движение толпы, когда каждому кажется, что он ещё стоит на месте. Рагнар велел отойти. Лерд поднял руки, показывая, что ничего не делал. Волчонок сбил корзину с травой и исчез за колодцем.

Серебряная петля висела у одного из конюхов на связке дорожных принадлежностей. Он, кажется, взял её для лошадиных упряжей, не для мальчика, но увидев бегущего волчонка, потянулся к ней почти машинально. Я перехватила его запястье. Не сильно, только остановила руку, и сама испугалась, насколько холодными стали мои пальцы.

— Уберите это, — сказала я. — Освальд запретил серебро детям. Позовите его и оставьте проход к конюшне свободным.

Конюх поглядел на Рагнара, а не на меня. Тот кивнул и велел двоим отвести экипаж в дальний двор. Лерд открыл рот, чтобы напомнить о своих полномочиях, но альфа повернулся к нему: «Вы уже видели, что хотели. Запишите и своё прикосновение. Потом поговорим». Секретарь не ответил. Его улыбки больше не было. Рагнар обратился к Ардену: отвези Тея в дом с Ульмой. Старший хотел пойти за Ноксом; я узнала это по тому, как он держал плечи, ещё до его просьбы.

— Я найду его, — сказал Рагнар. — Сейчас тебе нужно быть с младшим. Позже, если Нокс захочет, войдёшь к нему сам.

Арден не возразил и от этого показался мне ещё меньше, чем вчера за столом. Он держал Тея за руку, пока Ульма не накрыла обоих своим большим платком от снега. Младший оглядывался на колодец. На повреждённой руке белела чистая повязка, и мне хотелось сказать ему, что Ноксу не будет больно от цепи. Но слова, произнесённые при чужом человеке, превратились бы в ещё одно зрелище. Я помогла Энне поднять рассыпавшуюся траву, а взгляд держала на Рагнаре: он двигался к колодцу медленно, обходя обледенелую колею не потому, что боялся поскользнуться.

За колодцем начинался проход между сараем и конюшней, узкий, пахнущий мокрым сеном. Нокс свернулся в углу у стены. Пока мы обходили колодец, он успел отчасти вернуться: на плечах перекрутилась рубашка, волчья шерсть осталась на руках и шее. Лицо ещё менялось, уши слышали каждый шаг с улицы. Глаза следили за отцом. Я остановилась позади Рагнара, рядом с Ульмой, которая вернулась, едва устроила Ардена и Тея у Энны. Условие моего присутствия было соблюдено; к Ноксу я не приближалась.

— Я не поведу тебя к секретарю, — сказал Рагнар сыну. — Здесь холодно. Можешь пойти со мной через конюшню или остаться, пока я принесу покрывало.

Нокс отвернулся. На острых ушах темнели капли растаявшего снега. Рагнар сел прямо на низкий ящик с пустыми подковами, который давно следовало занести под крышу. Стены сарая укрывали их от ветра; в углу было ещё холодно, но отец не стал загонять ребёнка к двери ради собственного удобства. Я попросила Ульму послать за Освальдом и тёплой вещью. Она посмотрела на Рагнара, получила короткий знак и ушла. Мы остались втроём — я при открытом проходе, Нокс у стены, Рагнар между нами. Сложнее всего оказалось молчать. Алиса на Земле могла предложить ребёнку стакан воды, сказать привычное «дыши со мной», отвлечь от переполненного коридора больницы. Здесь мальчик понимал слово «обращение» лучше меня, а рядом сидел отец, которому прежде не позволяли видеть эту сторону страха.

Нокс облизнул губу, там мелькнули острые зубы. Он явно проверял, смогу ли я смотреть, не отводя глаз. Я заметила на снегу у его ладони кусочек медного кольца — того, на котором недавно вернулись ключи; видимо, принёс его в кармане, как и всё, что хотелось держать при себе. Когда Нокс услышал с улицы голос Лерда, плечи снова передёрнулись. Рагнар тихо сказал, что секретарь не войдёт. Потом рассказал про старого мерина из конюшни: тот в прошлую зиму выбрал себе стойло у двери и отказывался переходить в тёплое, даже когда его уговаривали сахаром. Нокс фыркнул, не то презрительно, не то от неверия, и отец перечислил, сколько раз пришлось менять замёрзшую воду у этого упрямца, прежде чем мерин сам пошёл вслед за другим конём. История была не смешной и ни к чему явно не подводила. Похоже, поэтому мальчик дослушал.

— Я не собирался его кусать, — сказал Нокс наконец. Слова давались ему неровно, звуки ломались на середине. — Он сам взял меня.

— Я видел, — ответил отец.

— Все видели.

Рагнар выждал. Он мог объяснить, что люди забудут, но даже я знала: Лерд приехал сюда именно за фактами, которые не забывают до слушания. Отец сказал, что секретарь запишет произошедшее, а он потребует добавить туда весь разговор и имена тех, кто стоял рядом. Нокс хмыкнул, словно взрослые снова собирались победить друг друга бумагой. Это было похоже на правду. И всё же кроме бумаги у них пока не было способа спорить с Советом без детей вместо свидетелей.

Ульма вернулась с Освальдом и тёмным шерстяным покрывалом. Лекарь остался у входа, осмотрел Нокса с расстояния и сказал, что без тяжёлого серебра обратный ход займёт время; нужно держать его в тепле, не касаясь, если не просит. Он принёс в чашке воду с несколькими каплями настоя, от которого пахло сухими яблоками. Нокс назвал это лекарством для малышей и отвёл лицо. «Обычная вода», — ответил Освальд. «Я добавил яблоко, потому что ты не любишь вкус из моей фляги». Мальчик вдруг смутился от того, что лекарь помнит мелочь про него, и прикрыл голову руками. Рагнар поставил чашку на ящик. Не заставил пить.

Прежде чем я успела подумать, чем ещё можно помочь, Нокс повернул голову ко мне. Изменившееся лицо всё равно оставалось его лицом: недовольным, слишком внимательным, готовым ударить словом раньше, чем его ранят. Он смотрел на мои пустые руки.

— Железку не принесли?

— Нет. Серебро убрали, — сказала я. — Я видела, куда конюх повесил петлю. Освальд здесь.

— Он говорил, что не было больно, — произнёс Нокс. Я не сразу поняла, о ком он. — Про Тея. Господин Лерд сказал, в бумагах всё написано правильно. Значит, там есть и про него.

Освальд сел рядом с Ульмой на пороге конюшни, чтобы ответить самому: в его записи сказано, что у Тея болела рука, кожа была повреждена, лечебной печати на ограничителе не было. Он не позволил секретарю заменить свой осмотр словами старой гувернантки. Нокс сделал вид, будто проверяет, не отошла ли доска от стены. У него уже исчезала шерсть на кистях, но уши оставались, и от этого он злился ещё сильнее. Я не предлагала ему «успокоиться». Вопрос о бумагах имел ответ; ответ не обязан был немедленно вернуть ему человеческий вид.

Рагнар протянул покрывало краем вперёд, чтобы Нокс взял его сам. Мальчик помедлил, потом вытянул руку. Движение получилось неловким: один палец был длиннее остальных, коготь цеплялся за шерстяную нить. Отец не потянул вещь к себе. Когда Нокс накинул её на плечи, Рагнар поднялся с ящика и предложил идти в дом через заднюю дверь. Они прошли мимо меня. Нокс заметил медное кольцо на снегу, поднял его и сунул в карман. Ни один из нас не сказал, что пора забыть случившееся. Вечером к этому месту придёт рабочий убирать снег, увидит следы мальчика и отцовских сапог; двор не станет прежним от нашего молчания.

Лерд ждал в кабинете. Его записи занимали полстраницы, и, когда Рагнар вошёл, секретарь как раз подсушивал чернила песком. Я осталась у порога при Ульме и Освальде; мальчика повели в детскую другим проходом. Лерд заметил нас троих, провёл рукой по плащу и сказал, что сожалеет о происшествии. Он не стал уточнять, о чём именно: о своей ладони на детском плече, о звериных ушах или о том, что столько людей оказалось рядом. Рагнар попросил прочитать запись вслух. В ней значилось, что средний наследник внезапно утратил контроль над обращением при встрече с представителем Совета, убежал и некоторое время не возвращался к человеческому облику.

— Добавьте, что я перед этим задал ему вопрос о пропажах, — сказал Лерд сам, не дожидаясь возражения. — Я не стану скрывать слова.

— И о младшем. И о том, что вы схватили Нокса за плечо после его просьбы не подходить к Тее, — уточнил Рагнар. — Зачем вы тронули его?

Секретарь положил перо.

— Он не просил не трогать себя. Я хотел прервать перепалку, пока она не стала публичной. Я недооценил, как он воспринимает записи о брате. Если считаете нужным, это тоже войдёт в отчёт.

Мне не понравилось, как легко он выбрал слово «воспринимает», будто у Нокса была лишь личная чувствительность, а не причина злиться. Но Лерд не отрицал прикосновения и даже называл его ошибкой. Это не делало его безопасным; с человеком, который умеет признавать часть вины, труднее спорить, чем с карикатурным негодяем. Освальд изложил свои медицинские наблюдения и не сказал, что Нокс «выздоровел». Ульма назвала людей, которые стояли у конюшни. Рагнар попросил у секретаря копию записи сразу, с отметкой, что она сделана до слушания. Копию он отдал Герину, оригинал остался у гостя.

Я ушла прежде, чем мужчины начали обсуждать сроки прибытия Совета. Во дворе ещё стояли возчики, и одному из них уже казалось, что он видел больше остальных. У северной комнаты ждала Энна с рубашкой Нокса в руках. Сюртук упал во дворе, а рубашку Нокс порвал у плеча, возвращаясь к человеческому облику; Энна принесла её на починку. Я осмотрела шов. Там остались четыре неровные нитки и тёмная полоска грязи от стены сарая. Пока я выбирала подходящую иглу, Энна робко спросила, не следует ли теперь прятать серебро и от Нокса. Она не имела в виду наказание — в доме были ложки, застёжки, пуговицы, всё, чего прежде никто не считал опасным.

— Спросим Освальда, — ответила я. — Он различает лечебную вещь и обычную ложку. Я такого права себе не дам.

Энна кивнула. Она пришивала оторванный край вместе со мной, и некоторое время мы обе делали вид, будто заняты только ниткой. Потом она рассказала, что в день пропажи из тетради Тея двух страниц Мира велела Ноксу сидеть в проходе и сообщать, кто заходил к младшему. Он отказался и позже спрятал бумажный нож. В журнале это значилось кражей. Энна не знала, рассказал ли Нокс об этом отцу; она боялась, что если я запишу её слова как показания, секретарь потребует повторить перед всеми. Я сказала, что не стану оформлять её память без её согласия, но показала пропуск в тетради и спросила дату. Она назвала число, одно из трёх оставленных Мирой пустыми. Я записала его у себя и не поставила напротив имени Энны ничего, кроме вопросительного знака.

К вечеру Рагнар вернулся в северную комнату за рубашкой. Он увидел, что Энна сидит со мной и Ульмой, а не исчезает при первом шаге хозяина. Взял ткань, проверил шов пальцем. Его руки пахли лошадиной сбруей и холодным железом. Я сказала о рассказе Энны только то, что могла подтвердить по книге: один из пропущенных дней связан с исчезновением страниц в тетради Тея, но кто их изъял, мы ещё не знаем. Рагнар поблагодарил Энну за починку; она так растерялась, что уколола себя иглой, хотя дело было закончено.

— Нокс считает, что подвёл меня, — сказал он, когда Энна ушла. — Не из-за Лерда. Я обещал кузницу, а он думает, будто я не пошёл из-за его обращения.

— Вы и правда не пошли, — ответила я.

Ульма подняла голову от работы, но не вмешалась. Рагнар посмотрел на рубашку, словно искал на ней ответ, который не требовал моего присутствия.

— Путь не расчищен до конца. И ему нужно отдохнуть. Я объяснил. Он не поверил.

— Потому что утром он спрашивал, скоро ли вы снова уедете. Ему нужна была не кузница сама по себе. — Я услышала, что слишком уверенно говорю о чужом ребёнке, и поправилась: — Он пришёл искать карту и сказал про ваш дозор. Остальное пусть объяснит сам, если захочет.

Рагнар сжал рубашку за ворот так, что ткань собралась у пальцев, затем расправил её и спросил, обедал ли Нокс. Ульма сказала, что ел в детской с братьями. Тей попросил у него показать, куда делись уши, а Арден приказал младшему не задавать глупых вопросов. Нокс обиделся на старшего, потом сам показал Тее волосы за ушами. Все трое ещё спорили об этом, когда Ульма выходила. Отец слушал, опустив взгляд. Я не могла понять, радуется он или ему больно слышать о разговоре, в котором он не участвовал. Возможно, оба чувства уместились в одном лице.

— Завтра на нижней дороге будет проезд, — сказал Рагнар. — Приедет новая гувернантка из Дрена. Совет вслед за ней. Я не могу обещать Ноксу, что не уеду в дозор после слушания. Но завтра отведу его в конюшню, покажу место для привала. Если он согласится идти со мной.

— Позовите сами, — сказала я. — Не через расписание и не через мою тетрадь.

Он встретился со мной глазами, и на миг мне показалось, что ответит резкостью: я опять говорила, как отцу обращаться с сыном, хотя своё право учить его заслужила за один плохой и один чуть лучший урок. Вместо этого Рагнар сказал, что именно так и собирался поступить. Потом попросил Ульму подать ужин детям без Лерда. Это было не освобождение их от скорого приезда Совета; всего лишь один вечер, который не стоило отдавать человеку с папкой. Я смотрела, как альфа уносит рубашку и закрывает за собой дверь, и не придумала ничего остроумного про северные приказы. В этой комнате и без того осталось слишком много недосказанного.