Злодейка для альфы. Мама для его волчат

Глава 4. Три ветви на серебре

У Рагнара оказался обыкновенный стол для завтрака. Накануне мне почему-то представлялось, что у северного альфы даже хлеб режут по приказу, а дети сидят перед ним по росту, как перед строевым смотром. Но я проходила мимо столовой вместе с Ульмой и увидела крошки на скатерти, миску с мёдом, к которой Нокс тянулся через чужую тарелку, и отца, державшего в одной руке раскрытое письмо, а другой отодвигавшего горячий чай от Тея. Арден сидел прямо. Младший ел с такой сосредоточенностью, словно каждую ложку проверяли. Только Нокс спорил о том, какую дорогу вчера нарисовали на карте: кузница, по его мнению, стояла ближе к старому мосту, а Арден упрямо утверждал, что мост уже не годится и искать его на зимней дороге незачем.

Ульма слегка коснулась моего локтя, предлагая идти дальше. Я и сама не собиралась входить. От одного моего появления за столом все трое могли бросить ложки; это была бы слишком высокая цена за право посмотреть, смеются ли они с отцом. Но Рагнар поднял голову, заметил нас и сказал Ульме, что Освальд ждёт её в лекарской комнате после завтрака. Имя лекаря прозвучало буднично, а вот рука, которой альфа прикрыл лежавший рядом с письмом лист, выдала другое. На листе я успела различить печать Совета. Нокс тоже увидел движение отца. Он перестал тянуться за мёдом, и в столовой опять стало тихо, как вчера, когда Рагнар позволил ему самому диктовать название перевала.

— Книги в северной комнате, — сказала я Ульме уже за поворотом. — Продолжу список, пока вы у Освальда.

— Без меня — нет. Господин разрешил работу при мне. Энна принесёт бельё, потом мы вместе пойдём. — Ульма оглянулась на столовую; её лицо осталось суровым, но голос смягчился. — Они первый раз за осень не пытались угадать, какой ответ порадует его за едой. Нокс всё равно лезет туда, куда не звали. Это хороший знак, хотя я бы ему не сказала.

Я могла бы пообещать, что не нарушу запрет, и получила бы в ответ привычное сухое «вот и хорошо». Вместо этого спросила, есть ли в доме образец лечебного ограничителя, который Освальд ставил на ребёнка раньше. Ульма остановилась. Вчерашние два ключа она повесила на крючок при мне, утром снова пересчитала; разговор о новой находке, похоже, она предпочла бы отложить до того, как снимет фартук и выпьет хоть чашку чая. Но ответила: в лекарской комнате должен быть старый образец, только Освальд хранит такие вещи запертыми. Я попросила позволить мне присутствовать, если он будет сравнивать их. Ульма не сказала ни да, ни нет. Её согласие мало значило без Рагнара, а чужое серебро за три дня успело стать предметом, из-за которого в доме говорили тише обычного.

Освальд не позвал меня к себе до полудня. За это время Энна дважды принесла стопку рубашек, один раз вошла с лицом человека, только что услышавшего ссору и решившего не сообщать, чью. Мы с Ульмой составляли список изношенных вещей. Между двух страниц старого букваря выпала выцветшая тонкая лента с вышитой буквой «Т». Ульма узнала её сразу: мать мальчиков сама метила рубашки, чтобы младшие не спорили, чьи рукава длиннее. Она положила ленту на подоконник отдельно от книг, будто разбирать такие вещи при мне было неприлично. Я не спросила о женщине с портрета в галерее. Утренний стол и так напомнил, что у детей есть история до Миры и до меня, к которой я пока не принадлежу.

Рагнар пришёл к концу второй стопки. Он не вошёл до тех пор, пока Ульма не подтвердила, что находится в комнате; это правило альфа установил сам и соблюдал, даже когда следить за ним было некому. На нём была рабочая куртка, испачканная белой пылью у рукавов. Во дворе снова разбирали ворота. За его спиной стоял пожилой худой человек с чернильными следами на пальцах. Он держал хозяйственную книгу под мышкой, так крепко, что переплёт изгибался.

— Герин принимает поставки, — сказал Рагнар. — Вы спрашивали, кто внёс ограничитель в дом. Он помнит часть заказа. Остальное мы сверим по журналу.

Герин поклонился скорее ему, чем нам. Листая книгу, он объяснил, что в середине осени получил от Миры записку на «учебные и лечебные принадлежности». К записке прилагался счёт, уплаченный из суммы на пособия. Поставщик привёз перья, две доски для письма и узкую серебряную цепь в отдельном конверте. Сама гувернантка приняла её в кабинете; он, управляющий, ребёнку ничего не надевал и не знал, что металл причиняет боль. На вопрос, кто доставил конверт, Герин задержался на месте, где обложка книги отходила от корешка.

— Обоз из Дрена. В книге стоит имя возчика, господин. Подпись на счёте — не его. Название мастерской было на обёртке, её сожгли с бумагой. Я не думал, что понадобится хранить всякий кусок упаковки.

— И я не думал, что придётся спрашивать о детском браслете как о грузе соли, — ответил Рагнар. — Покажите платёж.

Герин раскрыл разворот. Возле суммы за перья и дощечки стояла ещё одна: серебро и работа, почти втрое дороже всего остального. Имя в графе было написано сокращённо — «маст. Ветвей». Я вспомнила метку на застёжке и почувствовала неприятное облегчение: улика наконец цеплялась за вещь, которую можно было спросить у живого человека. Но «Ветвей» могло означать название лавки, улицу, фамилию, знак целой гильдии. От того, что мы нашли строчку, ребёнку не становилось теплее в ту ночь.

— Кто утверждал платёж? — спросила я.

Герин посмотрел на Рагнара. Тот кивнул, позволяя ответить.

— Госпожа Ларен расписалась за получение. Деньги были отложены на её расходы; общий предел я не превысил. Освальд должен был поставить печать о применении. В журнале её нет. Я не догадался искать.

Мне хотелось попросить книгу и просмотреть каждую строку за четыре месяца, но она принадлежала дому, а я всё ещё числилась его недавней бедой. Я осталась у стола. Рагнар сам перевернул несколько страниц, отметил пальцем места, где Мира оплачивала бумагу, мел, нитки. Там было слишком много аккуратных мелких покупок и ни одной записи о ремонте книжной застёжки Тея. Почему-то эта глупая застёжка сильнее всего удерживала меня от превращения расследования в увлекательную игру: у ребёнка были обычные неудобства, которые никто не замечал, пока взрослые покупали дорогое серебро.

Рагнар закрыл книгу и попросил Герина найти извозчика. Не допрашивать во дворе на глазах прислуги, а выписать адрес и подтвердить, у кого тот забрал конверт. Управляющий ушёл, по дороге столкнулся с Энной и извинился перед ней, чего я, вероятно, не услышала бы ещё неделю назад. В комнате остались мы трое и лента с буквой «Т» на подоконнике. Альфа взял её двумя пальцами, узнал вышивку и опустил рядом с тетрадью Тея, которую Ульма вчера вернула мальчику: сейчас там лежала другая его вещь, короткий карандаш, забытый после урока.

— Освальд вас зовёт, — сказал Рагнар мне. — Я буду там. Ульма тоже.

Лекарская комната находилась не в холодном крыле, как я ожидала, а почти напротив детской. На полках стояли склянки с корнями, соли для ванн, связки чистых повязок. Окно выходило к той самой канаве, про которую отец рассказывал Ноксу. Освальд выставил на стол две цепочки. Одну, потемневшую после снятия с Тея, я узнала сразу. Вторая была короткой, на внутренней стороне застёжки имела маленький круг с датой и знак лечебницы. Лекарь не предлагал трогать обе вещи одновременно; он развернул перед нами два чистых листа, словно и без того боялся перепутать не металл, а то, что сумеет потом доказать.

— Это образец, которым пользуются после тяжёлого обращения, — объяснил он. — Не постоянно. Здесь серебро соединено с нитями, которые поддаются пульсу. Когда сердцебиение у ребёнка сильнее обычного, застёжка перестаёт сжимать поле. Иначе при испуге ограничитель только усугубил бы приступ. Тот, что был на Тее, изготовлен похожим образом. Но на месте, где должен расходиться контакт, напаяна перемычка.

Рагнар нагнулся. Издали полоска припоя казалась случайным следом починки. Освальд налил в стеклянную чашу воду, добавил крупинку синей соли. Не мистическое пламя, не демонстрация для впечатлительной гостьи: на поверхности появились два слабых круга. Когда лекарь опустил правильный образец на край чаши, первый круг расширился и разошёлся. Возле Теева серебра синие линии стянулись к застёжке и так и остались, даже когда Освальд пошевелил звено тупым концом пера. Он повторил опыт на другой чаше и попросил Ульму посмотреть с места, где она стояла. Та сказала, что видит то же самое. Я тоже видела, хотя понятия не имела, по какому правилу вода повинуется металлу.

— На руке это делало ему хуже? — спросил Рагнар.

— Во время испуга — вероятнее всего. По одной чаше я не измерю силу боли в ту ночь. Кожа натёрта механически, следы от давления есть. Я не подписывал настройку этой цепи. Стандартной лечебной вещью она перестала быть после пайки. — Освальд приложил к своему образцу печать. — Покажу Совету и оба листа, и запись об осмотре. Только не называйте опыт доказательством того, кто это сделал. Ведро воды не узнаёт мастера в лицо.

Рагнар смотрел на перемычку неподвижно. Я слышала, как за дверью пробежали дети, как Нокс назвал младшего медведем за медленную походку и получил в ответ короткое рычание, настоящее, сердитое. Ульма дёрнулась к двери по старой привычке пресечь шум; остановилась, когда поняла, что никто не заперт и лекарь не против. Мне в этой комнате было трудно дышать не из-за серебра. Освальд говорил точно, отмеряя «вероятнее всего», «по записи», «не знаю», а я всё время видела голую руку Тея, которую он боялся вынуть из рукава.

— Мастерская «Три ветви»? — спросила я, указав на метку.

— Нет, — сказал Освальд. — Или не обязательно. Такой знак ставит цех серебряников в Дрене, когда изделие принято на переплавку. Каждая лавка добавляет свою точку или зарубку. Здесь часть линии скрыта припоем. Если отыщем старый счёт, поймём, кто принял заказ. Если кто-то скопировал цеховой знак, одного клейма мало даже для этого.

Рагнар повернулся ко мне.

— Вы заметили припой сразу после удара головой. Откуда знали, на что смотреть?

Вопрос был справедлив. Я вспомнила, как утром завернула цепь в салфетку, как просила расписку. У Алисы дома был опыт работы с браслетами пациентов — совсем не с магическими: пластмассовый замок, дата, подпись дежурной медсестры, ошибка в одной букве, которая становилась чужой историей болезни. Но рассказать это, не сказав об ином мире, я не могла. И всё же не хотела позволять ему думать, что знала секрет Миры и лишь теперь выбираю удобное время его выдать.

— Я увидела свежий след рядом с застёжкой и спросила того, кто знает больше, — ответила я. — Вчера я не понимала, как должна работать эта цепь. Сегодня после объяснения понимаю не всё. Вы можете проверить: Освальд не видел её у меня до утреннего осмотра.

Рагнар не произнёс привычного «ясно». Его взгляд задержался на моих руках, на бумажном списке с зажатым между пальцами карандашом. Я вдруг осознала, что слишком крепко сжала его; ноготь оставил в древесине белую вмятину. Альфа отвернулся к лекарю и попросил отложить обе цепи для независимого осмотра, с именами тех, кто присутствовал при опыте. Мне стало легче и стыднее одновременно: он не верил мне, но уже не сводил каждое моё слово к игре в раскаяние.

Когда мы вышли из лекарской, Арден стоял в коридоре с той самой картой. На ней ещё виднелся жирный крест возле конюшни. Он пришёл не за мной и, увидев меня, намеренно встал возле отца. Нокс и Тей маячили у дальней двери. Арден сообщил, что старую дорогу они перечеркнули слишком сильно и теперь не могут прочесть название переправы; для настоящего пути его следовало восстановить. Рагнар забрал карту и сказал, что вечером возьмёт её к себе. Не похвалил мальчика за прилежание, не стал смотреть на меня, чтобы я оценила удачный учебный приём. Он просто спросил, где Арден хотел бы нанести новую линию. Тот показал место, где бумага истончилась от ластика, и отец предложил подклеить лист, а не заставлять переписывать всё начисто.

Нокс наблюдал с расстояния, в котором было удобно в любую секунду уйти. На мне он задержал взгляд не дольше мгновения, зато заметил, что Освальд уносит за пазухой два конверта с серебром. Его плечи стали жёсткими. Я сказала Ульме, что вернусь в северную комнату; мальчикам не пришлось выяснять, зачем женщина, из-за которой младший боялся браслета, опять была рядом с лекарем. Возможно, следовало ответить Ноксу самому. Но он не спросил. Право не рассказывать тоже легко превратить в повод пройти мимо неприятного разговора, и я запомнила это на вечер.

В списках учебных пособий нашлись пропуски. Не те, о которых сообщили бы писцы Совета: бумага была на месте, страницы пронумерованы, переплёт цел. Мира делала записи о каждом «упражнении послушания» и каждую неделю ставила под итогами свою аккуратную подпись. Но за три дня перед первым снегом подписи не было ни разу. Вместо отдельных занятий значилось «повторение прежнего», а под строками оставались чистые широкие полосы, хотя перо выводило остальные буквы без дрожи. Ульма просматривала соседнюю тетрадь и сперва не поверила, что я говорю о пробеле: в доме слишком много бед началось с того, что взрослые считали пустоту достаточным доказательством.

— Может, заболела, — сказала она. — Или уехала в Дрен за новой бумагой.

— Проверьте по списку приёмов пищи. И по журналу Герина. Мне нельзя даже утверждать, что в эти дни занятия были. — Я подвинула ей лист с датами, не задевая её записи. — Но если Совет спросит, отчего нет отчётов, ответ «она была занята» нас не спасёт.

Ульма приложила палец к третьему числу и вспомнила: в тот день Мира отправляла детей спать по разным комнатам, потому что Нокс спрятал тетрадь младшего. Записи о наказании не было. На следующий день она заставила Ардена обедать отдельно, а Рагнар получил от неё короткое сообщение, что старший «лучше поддаётся воспитанию». Ульма знала это не из бумаг: она сама переносила миски. Сколько раз за четыре месяца её память помогала Мире писать только то, что не могло повредить гувернантке, я не спрашивала. Выражение лица Ульмы говорило, что она уже задаёт себе тот же вопрос.

Мы составили не обвинение, а перечень дат и людей, которых можно опросить. Энна видела, где стояли подносы; Герин знал, была ли закупка; Ардена нельзя было заставлять подтверждать взрослые догадки, если он не хотел. К вечеру у меня перед глазами расплывались цифры. Я отложила перо, как обещала Освальду, и некоторое время сидела, слушая, как Ульма штопает воротник. Затем вошёл Рагнар. Он принёс старый счёт с переправы: возчик был уже на обратной дороге в Дрен, а письмо мастерской отправят с ним, если он не задержится в снегу. Я показала пробелы. Альфа просмотрел две тетради, не сразу заметив, чего в них нет; потом попросил меня оставить лист с датами ему.

— Ульма говорит, они спали порознь, а у вас ничего не записано, — сказал он.

— Не у меня. У Миры.

Я произнесла это прежде, чем успела обдумать. Рагнар поднял глаза. В комнате стало слышно, как Энна топит печь в соседнем помещении. Я не могла взять слова обратно, хотя в его представлении именно я сидела перед ним в те дни, писала и вымарывала. Ульма, к счастью, не бросилась объяснять за меня удар головой.

— Сейчас вы говорите о себе так, будто эта женщина вам чужая, — сказал Рагнар.

— Когда читаю её записи — да. Для ваших сыновей у меня её лицо. Я это помню.

Он долго держал страницу открытой. На рукаве у него ещё была белая пыль, въевшаяся в шов после работы у ворот. Потом Рагнар сложил тетради и сказал, что утром поговорит с Ульмой отдельно, а мои выписки Освальд проверит до того, как их увидит Совет. Он не спросил, кем я себя считаю. Его интересовали пропущенные дни, дети и серебро. Меня — тоже; странность собственного ответа подождёт, потому что я сама пока не умела назвать её словами, которым можно поверить.

У двери я столкнулась с Ноксом. Он нёс под мышкой подклеенную карту; из неё торчал кусочек грубой серой бумаги, явно взятой в конюшне. Рагнар позвал сына войти, и Нокс прошёл мимо меня так близко, что я почувствовала запах холодного воздуха в его волосах. Перед самым порогом он вдруг остановился.

— Вы снова смотрели железку Тея?

— Освальд сравнил её с другой. Она была испорчена. Теперь он держит её у себя, к вашему брату она не вернётся.

Нокс прищурился. Легко было обещать «никогда»; труднее следить, чтобы никто не принёс новую цепь под другой печатью. Я добавила, что Освальд записал, чем именно она отличается, и Рагнар видел опыт сам. Мальчик перевёл взгляд на отца, стоявшего за столом. Тот подтвердил без смягчающих слов: «Я видел. На его руку серебро больше не наденут». Нокс крепче прижал карту к боку. Не сказал спасибо и не спросил про остальные браслеты. Он просто вошёл в кабинет, где отец уже приготовил клей для рваного края листа; мне пришлось отступить, чтобы мальчик мог закрыть дверь сам.

Глава 5. Не зовите его зверем

Нокс пришёл в северную комнату за картой, пока мы с Ульмой укладывали в ящик зимние перчатки. Он остановился на пороге, прежде чем я успела увидеть его лицо, и попросил не передавать отцу, что сам искал дорогу к восточной сторожке. Рагнар, по словам Нокса, обещал взять его после полудня к кузнице; мальчик хотел заранее выяснить, сколько раз придётся пересекать ручей, чтобы в пути не спрашивать. Я сказала, что карта у отца. Нокс прикусил губу, точно я поймала его на слишком детском желании встретиться с ним. Потом спросил, откуда я знаю, какая карта ему нужна.

— Ты держал её под мышкой, когда спросил о браслете, — сказала я. — Она была подклеена серой бумагой. Больше ничего про неё я не знаю.

— Она теперь у отца, — буркнул он, как будто сообщал плохую новость. — Он опять должен уехать на несколько дней. Кто тогда покажет кузницу?

Я не знала, было ли это объявлено мальчикам или Нокс услышал разговор взрослых. Ответить «он обязательно найдёт время» не позволяла даже Ульма, замершая над перчатками. Рагнар действительно мог отправиться в дозор; северные дороги не исчезали, когда у его сыновей появлялись дела. Я сказала, что он сегодня обещал пойти к кузнице и лучше спросить его самого о поездке, пока день ещё не кончился. Нокс посмотрел на меня так, словно я возвращаю ему не вопрос, а тяжёлый свёрток, который он надеялся оставить у двери. Ушёл без карты. Через несколько минут в коридоре застучали его каблуки: он бежал к отцовскому кабинету.

Ульма отложила перчатки: во дворе прибыл человек из Совета. Его экипаж пробрался нижней дорогой раньше остальных. Предупредительная записка лежала у привратника с утра, но никто не верил, что по такому снегу можно доехать. Гость привёз с собой узкий дорожный сундук, папку и право опрашивать людей до начала слушания. Ульма знала его имя по прошлой проверке — секретарь Лерд. Она произнесла его без особого страха, но немедленно стала складывать перчатки ровнее. Я попросила не менять из-за него детскую комнату к вечеру. В ответ Ульма спросила, когда это она перемещала детские кровати ради приезжих. Возразить было нечего; я ещё плохо различала, где её привычка к порядку защищает мальчиков, а где однажды уже защитила Миру.

Рагнар велел мне оставаться при Ульме до конца приёма гостя. Он не называл это наказанием и не скрывал причины: Лерд должен был получить подлинные отчёты гувернантки, в которых прежде значилось моё имя. Если я буду стоять за его плечом и поправлять его ответы, всякая проверка превратится в спор о том, умеет ли хозяйский слуга разговаривать без подсказки. Освальд уже подготовил свои записи об осмотре Тея; Герин искал старый счёт. Я спросила, кто поговорит с детьми. «Я сам», — сказал Рагнар и замолчал, увидев, как у меня на лице что-то изменилось. Вероятно, я слишком явно вспомнила Ардена, который соглашался принять вину раньше вопроса.

— Вы слышали, как Нокс рассказал мне о раздельном сне, — сказала я. — Не заставляйте его сейчас повторять при секретаре.

— Я не собираюсь использовать своих сыновей вместо документов.

Он стоял близко, потому что у нас обоих был узкий проход между двумя ящиками. На шее, над воротом рабочей рубашки, белел старый рубец, продолжение шрама под ухом. Я до странности ясно заметила его и в ту же секунду рассердилась на себя: находить мужчину красивым рядом с ящиком детских вещей было неудобно и неуместно, особенно мужчину, который не обязан был мне верить. Рагнар отодвинул один из ящиков ногой, освобождая путь. Сделал это без нажима, и я вдруг поняла, что держала дыхание, ожидая приказа. Он тоже заметил. Ничего не сказал и вышел первым.

До полудня мы успели закончить перчатки, раздать чистое бельё Энне и вернуть Тее починенный футляр для дощечки. Я попросила Ульму отнести его сама; она вернулась с известием, что младший долго проверял новую застёжку, прежде чем положить внутрь мел. Из столовой доносились голоса мужчин. Лерд говорил громко, с певучим дренацким выговором; когда Рагнар отвечал, звуки становились тише. На дворе принялись разгружать привезённые бумаги. У меня болела голова после работы со списками, и я вышла с Ульмой к боковой двери, чтобы помочь Энне занести два мешка с сухими травами в лекарскую. Рагнар разрешил мне работать рядом с ней; запрет на самостоятельный разговор с детьми по-прежнему действовал, хотя в доме уже все знали, что вчера Нокс сам остановил меня в коридоре.