- -
- 100%
- +
«Нужно всё это убрать на чердак!»
На чердаке пахло пылью и старым деревом. Пол под ногами поскрипывал, отвечая на каждый её шаг. Мирре хотелось убрать прошлое подальше, и она подошла к старинному шкафу, который высился в самом дальнем углу. Лестница была шаткой и очень тяжёлой. Мирра попыталась придвинуть её поближе, но не смогла удержать, и лестница, с грохотом, всей своей тяжестью упала на шкаф. Тот вздрогнул, и сверху что-то посыпалось. От неожиданности Мирра зажмурилась.
Это были карты. Старинные, потёртые, хранящие множество тайн. Мирра подняла одну из них. На карте была изображена красивая темноволосая женщина с поднятым мечом в руках. Внизу было написано: «Королева мечей».
«Что это?» – пронеслось у неё в голове.
–
Это
твоя новая жизнь,
– ответил ей
голос.
Мирра дотянулась до ещё одной карты. Мир. Двадцать первый аркан.
Картинки будущего замелькали перед её глазами.
****
«Твой сын жив…» – пульсировало в голове.
Мирра в волнении меряла шагами комнату. Предчувствие не давало ей остановиться. Сердце стучало так, что темнело в глазах.
«Зачем ты дал мне надежду? Это жестоко!» Голос молчал.
Тогда она взяла карты. Но и они молчали…
День тянулся невыносимо долго. Мирра прислушивалась к шагам на улице и замирала в ожидании звонка в дверь.
Её взгляд упал на конверт с сургучовой печатью в виде лисы. Бал…
Мирра знала, что на этом балу что-то случится. Что-то очень и очень важное.
«Я же хотела отправить кое-что Грете фон Миллер… Надо поддержать девочку…»
Она открыла сейф, достала оттуда коробочку, аккуратно упаковала и вызвала посыльного. Эти простые действия на какое-то время отвлекли от тревожного ожидания.
«Интересно, какой он… мой сын…»
Сын… это слово она запрещала себе произносить даже мысленно и сейчас словно пробовала его на вкус. Оно было сладким и горьким одновременно.
«Нужно приоткрыть дверь, чтобы не вздрагивать от каждого шага…»
Над городом пламенел закат. Такой же она видела только однажды… в тот день, который навсегда изменил её жизнь.
Стало спокойно. Всё случится так, как должно.
И в этот момент в арке раздались торопливые шаги. Во двор, тяжело дыша, вбежал юноша. Он был красив и строен. Казалось, что юноша знает, куда спешит, но вдруг нерешительно замер напротив её двери.
–
Я
знала, что
ты
придёшь…
Амалия
2017
г.
Ad astra
К звёздам
Хорошо, когда твоя подруга – астролог… любой был бы рад. Но Амалия ценила Лильку за чувство юмора, эрудированность и лёгкий характер. А в астрологию не верила.
Когда они познакомились, Лиля постоянно ей предлагала составить натальную карту, но Амалия отмахивалась. Подруга недоумевала, потому что обычно этого хотели все. Запись к ней была заполнена аж на два месяца вперёд. – Тебе такой знаменитый астролог сам хочет карту составить, а ты отказываешься, – с пафосной интонацией,
пытаясь сдержать улыбку, говорила Лиля.
–
Человек должен сам чувствовать свою жизнь, – неизменно отвечала Амалия.
–
Но
с картой же удобнее
ориентироваться!
–
У
меня есть
карты.
–
Вот.
В
Таро
же
ты
веришь?
–
Это
другое…
Примерно так заканчивался каждый их диалог на эту тему.
****
По деревянным перегородкам вились лианы, на полу лежали яркие разноцветные ковры ручной работы, стеллажи вдоль стен были заполнены старинными книгами. Приглушённый свет создавал ощущение, что ты не в
Москве на Таганской, а где-то на веранде южного города. – Маль, а почему мы раньше тут не были? – спросила Лиля, рассматривая визитку, на которой витыми буквами
было написано:
«Ресторан
«ШЕШ-
БЕШ»
Музыка необычайной красоты, какая может быть только на востоке, мягко окутывала всё пространство, но не мешала разговаривать.
–
А давай твой день рождения тут отметим? Красиво же! – увлечённо продолжала Лиля.
Амалия задумчиво молчала, рассматривая старинный бокал с вином в своей руке.
–
Как
у
тебя
вчера
всё
прошло?
–
поменяла
тему
подру
га.
–
Как
обычно…
–
А
подробнее?
Машина
крутая? Амалия кивнула.
–
В какой ресторан
ходили?
–
В
«Турандот».
Лилька даже присвистнула.
–
Так
чего
грустная-то
?
Страшный
что
ли?
Или
старый?
–
Да
нет… Молодой…
симпатичный…
–
Так
что
тебе
опять не
так?!
–
Тоска
какая-
то…
Если бы Амалия воспринимала жизнь, как её подру-
га, то, наверное, всё было бы по-другому. Она нравилась мужчинам, и любая на её месте была бы счастлива.
Официантка в национальном костюме поставила перед ними дымящееся ароматное блюдо.
–
Лиль, а составь мне карту…
Подруга
выразительно
подняла
бровь:
–
Да лаааадно… Сегодня что, парад планет? Я что-то пропустила? – не смотря на свои шутки, Лиля понимала, что раз уж до этого дошло, значит всё очень серьёзно.
Она деловито достала планшет и через некоторое время перед ней были все расчёты и схемы.
Амалия затянулась очередной сигаретой и медленно выдохнула дым.
–
Я так понимаю, нас интересует седьмой дом… – Лилька намётанным взглядом окинула результат, – так… теперь понятно, почему тебе никто не нравится.
Амалия вопросительно взглянула, но промолчала.
Не отрываясь от экрана, Лилька одной рукой наощупь достала сигарету из пачки и тоже закурила. Она уже много лет занималась астрологией, но чем глубже в это погружалась, тем сильнее становился азарт.
–
Чтобы у тебя были хорошие отношения, – авторитетно
начала
Лилька,
–
нужно…
чтобы
было
что-то
большее, чем отношения.
–
Да… гениально. Вот теперь всё понятно… – Амалия
рассмеялась.
–
Погоди. Вот… когда ты найдёшь что-то большее… тогда всё и будет!
–
Звучит,
как
тост!
Давай
выпьем.
–
Амалия
подняла
бо
кал.
Лилька нисколько не обиделась на колкость. Несмотря на свой опыт, она никогда не встречала подобных соединений планет.
–
Маль, твоя карта реально уникальна. Ты послушай, что
там
дальше.
Ты
найдёшь
большее,
чем
отношения,
когда… отправишься туда… куда нельзя попасть. И сделаешь то, что должна сделать, – Лилька слушала сама себя и благодарила судьбу, что это не клиент, а подруга. Действительно, абракадабра какая-то…
–
Ладно…
я
всегда
знала,
что
астрология
–
это
не
моё,
–
улыбнулась
Амалия.
–
Зато
настроение
улучшилось.
Давай ещё вина закажем?
Лиля выключила планшет и одним глотком допила остатки в бокале:
– Давай! Слушай, а у тебя карты с собой?
Амалия расхохоталась и достала из сумки колоду.
Анна Архиповна
Светлова
(десятый)
1913 г.
Aut inveniam viam aut faciam Или найду дорогу, или проложу её сам
–
Барышня, Агриппина Львовна Вас к себе требует, – голос горничной Маши отвлёк Анну от невесёлых мыс
лей.
Тётушка восседала в гостиной, похожей на музейный зал, где всё блестело, но казалось неживым. Она смерила Анну быстрым и оценивающим взглядом опытного аукциониста.
–
Платье доставят в три. Парикмахер будет в пять. Ты, Анна, осознаёшь важность момента? – тон её голоса был холоден, как металл и не терпел возражений.
У Анны закололо в пальцах.
–
Завтра
соберётся
цвет
общества,
–
продолжила
тётушка. – Твоя задача – произвести благоприятное впечатление.
Твоя
учёность
и
простота…
–
она
чуть
поморщилась, – должны быть поданы, как достоинство. Как редкая викторианская роза. Помни об этом!
Анна молча кивнула, не в силах пошевелиться. Для тётушки она была всего лишь непонятным предметом, который нужно выгодно продать.
–
Ступай, – довольная произведённым впечатлением, разрешила тётушка.
У Анны закололо ещё и в ногах, но она не хотела, чтобы Агриппина Львовна заметила её состояние и ровным спокойным шагом пошла к двери.
Её комната выходила окнами на Английскую набережную и была уютным островком в чужом море. На туалетном столике, среди дорогих флаконов, купленных для неё тётей, лежал подарок отца – потрёпанный томик Тютчева. Анна провела пальцами по шероховатой обложке, и сердце сжалось от тоски. Завтра будет бал. Это тревожило и пугало.
Анна села на стул и воспоминания понеслись бурным потоком…
****
…Прошло уже полгода, как умер отец, и тётушка, Агриппина Львовна, решительной рукой перекроила её жизнь, увезя из родового имения в Вятской губернии в этот холодный серый город.
Двадцать два года Анна прожила в тишине библиотек, в обществе отца-профессора и старой няни, в мире, где главными ценностями были доброта, мудрость и долгие глубокие беседы у камина.
Её мир был понятен и прост. Она чувствовала любовь и поддержку своего отца. Они остались вдвоём после того, как от скоротечной чахотки умерла её мать. Анне было тогда пять лет.
От того времени у неё осталось лишь смутное, но тёплое ощущение: нежный голос, напевающий колыбельную, запах лаванды и огромная, пронизывающая всё вокруг любовь, которая жила между родителями.
После смерти матери в доме надолго воцарилась тишина. Второй раз Архип Петрович не женился. Он сосредоточил всю нежность и заботу на дочери и дал ей блестящее образование, какое редко получали даже мужчины. Он был другом, наставником и щитом. Теперь, когда отца не стало, щит исчез…
****
После неизбежной и неприятной процедуры примерки платья – воздушного, бледно-голубого, которое сделало её похожей на дорогую конфету, Анна сбежала в свою комнату. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь удержать напор целого мира. Сердце бешено колотилось.
«Выдать замуж…» – тётины слова звенели в ушах.
А что она знала о замужестве? Лишь то, что читала в романах, где любовь всегда побеждала. Но тётушка говорила о расчёте и статусе. Так что ей предстояло отдать свою жизнь незнакомому человеку, делить с ним кров, трапезу, ложе… Жар ударил в лицо. Она сжала кулаки, чувствуя ледяной ужас.
И снова воспоминания захлестнули Анну…
****
…Агриппина Львовна, сестра покойной матери, явилась в родовое имение на похороны Архипа Петровича с видом полководца, по-хозяйски.
–
Бедная, бедная сиротка! – восклицала она, окидывая взглядом скромную обстановку кабинета отца. – Одна в этой глуши, без покровителя! Я не могу этого допустить. Ты едешь со
мной в Петербург. Там
тебя ждёт будущее…
Едва Анна переступила порог петербургского дома, как тётушка уже вела переговоры. Первым и самым «блестящим» кандидатом стал некто Демьян Дормидонтович, нотариус, человек пятидесяти лет, с влажными руками и взглядом, который ощупывал её, словно вещь. Он был вдвое старше Анны, состоятелен и, по словам тётушки, «искал скромную, благовоспитанную жену для порядка в доме».
–
Он
–
золотая
жила,
Анна,
–
наставляла
её
Агриппина Львовна, поправляя брошь на своем боа. – Солидное положение, связи. В его доме ты не будешь знать нужды. А твоя учёность… ну… это можно как-нибудь сгладить… Мужья
не
любят,
когда
жёны
слишком
много
думают.
Девушки из приличных семей… – на этой фразе тётушка запнулась,
смутилась
и
даже
покраснела,
–
хотя…
и
в
благородном
семействе
бывает
паршивая
овца,
вон
как
у
фон
Миллеров…
–
О
ком
Вы, тётушка?
– заинтересовалась
Анна.
–
Да Грета… Господи
её прости. Младшенькая… Сбивает приличных девушек с толку стишками своими, будь они неладны.
Анна отметила себе, что нужно где-то найти эти стихи и почитать.
От мысли о том, что придётся стать женой молчаливого холодного человека, Анну мутило. Жизнь превратится в тихое, безнадёжное служение. Там не будет места её книгам, мыслям, её жизни, а душа медленно засохнет, как цветок в гербарии.
Анна посмотрела в окно. Петербург жил как обычно, не подозревая о буре в душе одной никому не известной девушки. За окном был октябрь, город казался бесцветным. Дождь, то мелкий и назойливый, то переходящий в косые, хлёсткие струи, не прекращался с утра. Он размывал контуры домов, превращал гладь каналов в рябую, грязновато-стальную поверхность. Мокрые мостовые блестели, а прохожие серыми тенями спешили по своим делам.
Тоска по дому снова охватила с невероятной силой. В родной Вятской губернии октябрь был совершенно другим. Там природа не тосковала по уходящему лету, а запах влажной земли после дождя приносил покой и умиротворение. Жизнь шла в согласии с природой, каждый сезон дарил своё очарование и неповторимое настроение.
Петербург же был прекрасен, как гравюра, но в нём не было жизни, не было тепла. Ей казалось, что она сама начинает медленно сереть, растворяться в этой бесцветной мгле, теряя последние капли себя.
Анна со смущением вспомнила вчерашнее посещение Модного Дома г-жи Смирницкой. Они с тётушкой пришли туда, чтобы выбрать Анне шляпку. От феерии цветов и огромного количества всего у неё сразу закружилась голова. Витрины пестрели яркими шляпками, платьями, сшитыми по последней моде, дорогими сумочками и всевозможными перчатками. Манекены были задрапированы тончайшими тканями, на которых слегка колыхались перья роскошных боа.
Модный дом был очень популярен, и над дверью то и дело звенел колокольчик. Госпожа Смирницкая приветливо встречала всех посетителей, казалось, что она знает каждого, не только его вкусы в одежде, но даже и то, предпочтёт ли гость сейчас кофе или чай.
Анна прислушалась к беседе госпожи Смирницкой с некой дамой, которая никак не могла определиться с выбором шляпки. Та примеряла шляпку, которая совершенно ей не шла и подчёркивала возраст.
Госпожа Смирницкая старалась мягко направить её внимание на другие модели. Но дама настаивала и, в поисках поддержки, обернулась в сторону Анны и Агриппины Львовны.
–
Сударыни, как вы полагаете, мне к лицу эта шляпка? Тётушка фальшиво улыбнулась, намереваясь ответить,
но Анна опередила её:
–
Нет, – не задумываясь выпалила она.
Лицо
Агриппины
Львовны
пошло
пятнами:
–
Простите мою спутницу, она совсем недавно в столице и ещё не умеет вести себя в приличном обществе, – заискивающе
пропела
тётушка,
бросила
на
Анну
гневный взгляд и потащила её к выходу.
–
Как тебе не стыдно говорить такие вещи?! Кто тебя такому научил?! – выйдя на улицу, возмущалась она.
–
Но
ведь
это
же
правда…
–
тихо
произнесла
Анна.
–
Да
кому
нужна
твоя
правда,
когда
есть
пра-ви-ла!
Правила приличия! – вскипела тётушка. – Позор-то какой! – прошипела она, заталкивая Анну в карету.
****
–
Барышня, парикмахер пришёл! – голос горничной Маши прервал неприятные воспоминания.
Процедура укладки и завивки показалась Анне ещё более мучительной, чем примерка платья. Парикмахер привычными движениями превращал её скромную, но удобную причёску в сложное архитектурное сооружение. Она сидела перед зеркалом, наблюдая, как становится идеально причёсанной куклой. Это была маска, которую на неё надевали для спектакля. Внутри всё сжималось от протеста.
Тётушка то и дело давала указания:
–
Больше
объема
у
лица!
Бриллиантовые
шпильки!
Они подчеркнут её скромность, но сделают дороже. Анна молча терпела и вспоминала слова отца о силе духа, который ничем нельзя сломить. Что ей делать на этом балу? Строить из себя пустую светскую барышню или остаться собой?
Нет, она не будет кокетничать и блистать. Она будет больше молчать, но если спросят, всё равно будет говорить то, что думает.
Парикмахер закончил возиться с причёской.
–
Прэлэстно! Завтра сделаем ещё лучше! – воскликнул
он.
Тётушка довольно улыбнулась.
И в этот момент Анне пришла идея.
Наконец все ушли. Ночь окутала Петербург, город заснул, и только огни фонарей отражались в тёмных водах Невы. В комнате воцарилась долгожданная тишина. На стуле, как призрак, висело бледно-голубое платье.
Анна подошла к зеркалу, расчесала свои уставшие от укладки вымытые волосы и решительно, без сожаления, отрезала их.
Взгляд её упал на белый запечатанный конверт, который она не заметила в дневной суете. Это было письмо из имения, от её любимой няни…
Анна перечитала письмо несколько раз. Слёзы навернулись на глаза, но это были слёзы облегчения. Няня, словно почувствовав её смятение, протянула ей руку через сотни вёрст. Анна была не одна. Настоящая жизнь и её корни – с ней, в этих простых, тёплых словах.
Анна достала портрет отца, который привезла с собой.
«Что со мной будет дальше, папа?»
Его спокойные, мудрые глаза смотрели с уверенностью и добротой.
И тут… мысль ударила с такой ясностью, что Анна выпрямилась и широко раскрыла глаза.
А ведь у неё ЕСТЬ дом, яблоневый сад, поля, уходящие к лесу… И это – её! Только её! И что спасение – стать хозяйкой самой себе.
Да, она женщина, и общество считает её неспособной управлять имением. Но разве отец не учил вести расходные книги и счета? Разве она не знала агрономии лучше иного управляющего? Анна могла бы нанять помощника, жить скромно, но независимо. И самой отвечать за свою судьбу.
Мысль была настолько простой и освобождающей, что у неё перехватило дыхание. Это был выбор в пользу себя. Она больше не «бедная сиротка». Она – Анна Светлова, владелица имения. И этот титул дороже любого княжеского.
Начиналась новая жизнь.
Азалия Дмитриевна
Смирницкая
(девятый)
1913 г.
Memento amore
Помни о любви
Звон.
Где-то бесконечно далеко… Он столь тих, что невольно кажется, будто воображение играет какую-то шутку. Опавшие листья шуршат монотонно и уныло. Спокойно движется по своим делам разноцветный, красно-жёлтый ковёр, подгоняемый ленивым осенним ветром, ещё не ледяным, но всё же пробирающим насквозь.
Звон повторяется… Он – уже не иллюзия, не игра, не шутка. Он сводит с ума. Один удар – дзинь, и эхо – дзинь, дзинь, дзинь... Один едва уловимый удар, но какой шквал эмоций, какая гамма чувств, сколько… сколько воспоминаний…
Азалия Дмитриевна медленно шла вглубь сада, разгоняя листья, кутаясь в пальто. Утро было холодным.
«Наверное, уже около пяти…»
На несколько секунд она остановилась, тяжело вздыхая, вздрагивая, но уже не от ветра. В маленькой лужице, чуть прикрытой разношёрстным ковром, отразилась изящная линия губ, подведённых модной нынче помадой цвета бордо. Тёмные круги под ярко-зелёными глазами. Разбросанные по вороту волнистые, с рыжим отливом волосы. Она вгляделась в отражение и не смогла определить то чувство, которое выражал её странный взгляд.
Андре бы смог... Он бы точно смог.
Ветер, листья, дождь, звон – и всё, казалось уже стёртое навеки, начало постепенно оживать в её памяти.
****
–
Лилу, я люблю Вас! Я люблю Вас страстно, глупо, безумно! Да, да, вот уже два года я с ума схожу! Вы так близки
и
так
далеки
от
меня...
без
Вас
я
погибну!
–
восклицал Яков Львович Смирницкий – статный высокий муж
чина.
–
Сударь, Вы знаете… любовь – странная штука. Подобно
танцу,
она
имеет
свой
ритм,
своё
дыхание,
свою
великую музыку. Но, как и танец, она невозможна без всей полноты чувств, без горящего огня в самом сердце! – театрально вздохнув, ответила юная танцовщица.
Стук каблуков. Полёт юбки. Гитарная трель. Звон бокалов. Богемные улыбки, томные вздохи – Лилу покорила публику с первого своего появления на сцене кабаре. Она всем сердцем любила эту атмосферу: соблазнительный аромат духов, табака и алкоголя, ощущение вечного нескончаемого праздника – атмосферу свободы и отказа от условностей.
В их кабаре над входом тогда висел плакат: «Все между собой считаются знакомы», что создавало ощущение некой интимности.
–
Милая Лилу! Если бы жаром моего сердца можно было
плавить
золото,
во
всей
Сибири
не
осталось
бы
уцелевших рудников! – Яков Львович не оставлял попыток покорить сердце неприступной красавицы.
–
Яков Львович... Вы удивительно настырный для человека вашего возраста, положения и кошелька! – заливалась смехом Лилу.
–
Вы сами изволили отметить, что любовь – штука странная.
И
приходит
она,
скажу
я
Вам,
внезапно,
как
первые заморозки в сентябре. Я не мальчик, я много любил
и влюблялся. Не знаю, какой заколдованный цветок бросили
мне
Вы.
А
я...
я
его
поймал.
Лилу!
Вы
–
всё
для
меня! Я не владею словом так, как пленивший вас Бальмонт,
но слово моё крепче стали! Лилу, молю Вас, выходите за
меня!
Его полыхавшие жидким золотом глаза, невольно заражали всей огненной палитрой чувств.
Лилу уже не помнила, что именно тогда решила для себя. Хотелось ли ей связывать себя узами брака с кем-либо? Или что в любви, говоря словами известного писателя, всегда есть тот, кто любит и тот, кто любить себя позволяет? Что со временем сможет ответить ему взаимностью? Или в тот момент она просто жертвенно решила составить счастье другого?
****
–
Азалия Дмитриевна, непременно примерьте это платье! – Яков восторженно перевёл взгляд в сторону манекена, на котором висел наряд из последней коллекции известного французского кутюрье. Платье из роскошного синего бархата, украшала золотая вышивка и кружево.
–
Яков Львович, я... – Азалия Дмитриевна попыталась возразить, но он прервал её.
–
Оно
будет
достойной
оправой
Вашей
красоте!
–
Яков решительно направился к хозяйке дома Моды. – Мадам, будьте любезны завернуть нам этот наряд!
Они вышли на улицу, провожаемые восхищённо-завистливыми взглядами.
Азалия Дмитриевна хорошо запомнила этот момент. Момент, когда поняла, насколько по-разному они ощущают мир. В тот день её жених спокойно заплатил больше ста пятидесяти рублей за платье, которое превратило Лилу в светскую даму Азалию Дмитриевну. В нём она чувствовала себя неестественно и при других обстоятельствах не надела бы, даже если бы весь её гардероб сгорел. Однако для Якова Азалия Дмитриевна была восхитительна в любом образе, любовь стала для него источником радостей, тревог и печалей, без которых жизнь была
бы скучна и однообразна. Он дышал ею.
А что Азалия? У неё не было иллюзий, но она хотела верить, что его пылкой любви хватит на двоих.
И это случилось…
****
–
Так нужно, Азалия
Дмитриевна.
–
Но
почему
именно
сейчас?
–
Дела в Нерчинске не могут ждать. Я уеду всего на месяц,
а
когда
вернусь,
обещаю
–
мы
сыграем
такую
свадьбу, какой Санкт-Петербург ещё не видел!
–
Яков…Я
буду…
–
Не
волнуйтесь.
Я
дал
Вам
слово,
душа
моя.
А
моё
слово крепче стали!
Он уехал, потому что так было надо. Уехал, оставив её одну.
Письмо Азалия получила к концу того рокового месяца. В нём сообщалось, что судно с товарами, закупленными Яковом для продажи местным купцам, затонуло близ Нерчинска. Во время поисковой экспедиции, трос лебёдки неожиданно оборвался, сильно поранил Якова и отбросил его в ледяную воду.
Ещё и ещё раз вчитываясь в скупой абзац, рассказывавший о состоянии Якова, Азалия не понимала, что с ней происходит. Все мысли растворились в одно мгновение. Всё исчезло, осталась лишь пустота, внезапно ослепившая её.