Тьма у трона

Глава 1

После победы

Великая княжна Александра уехала на следующий день. Куцая вереница последовавших за ней бесогонок была столь малочисленна, что недотягивала даже до отряда: многие пали в бою, других – смыла волна возмущения, прокатившаяся по высшему обществу. В ночь, когда благородные семейства сбивались в кучу за закрытыми дверьми особняков или в полутемном прибежище церквей, ни у кого бы не вышло скрыть свое отсутствие. Те, кто, несмотря ни на что, вышли защищать город, раскрыли свою тайну так же верно, как те, кому в пылу сражения не повезло потерять двухцветную маску. Семьи всеми силами старались держать слухи в узде, но те все равно разлетались со скоростью лесного пожара, и множество молодых девиц уже «изъявило желание» удалиться в монастырь или далекое провинциальное имение. А уж сколько оказалось под домашним арестом, можно было только гадать. Те же, кто последовал за Александрой, уходили навсегда. Как и она сама.

Граф Пален вошел с известием об отъезде Александры, как раз когда Алексей кончал зачитывать составленный Толем рапорт о потерях. Император помрачнел так, что стало ясно: до последнего не верил, что дочь в самом деле уедет.

– Ну хорошо же, – процедил он. – Посмотрим, как ей понравится общество замшелых московских стариков или нравы тех, кто живет в глубинке.

Алексей дочитал рапорт. Здесь не было фамилий, только числа. Но за каждой цифрой скрывались надгробие, раздавленная горем семья и дыра в строю. Затыкать эти дыры было некем.

Император словно прочитал его мысли.

– Скоро вернутся войска фельдмаршала. Первый Консул великодушно пообещал, что и захваченных пленных вернет без выкупа. До тех пор обойдемся подкреплениями из ближайших городов и гвардией.

– Ни в гвардии, ни в войсках за границей нет бесогонов, – заметил Алексей.

– Знаю. – Император отложил перо, которым подписывал бумаги, пока слушал рапорт, и потер виски. – Но с главной угрозой покончено, мы можем позволить себе сократить число патрулей, а гвардия сейчас важнее бесогонов. Цесаревич вчера верно сказал: союз с Францией не понравится многим.

– Вы слишком плохо думаете о своих подданных, ваше величество, – добродушно возразил Пален. На его дружелюбной медвежьей физиономии сияла особенно приятная улыбка. – После такой победы вас будут возносить до небес. Вам бы теперь устроить огромное торжество, чтобы еще больше укрепить этот радостный дух…

Император скривился.

– О каком торжестве может идти речь, когда я потерял двух дочерей и столько хороших людей?

От того, как он ставил Александру в один ряд с погибшей Еленой, Алексею стало не по себе.

– Разумеется, выдержать траур необходимо, – не смутился Пален. – Я понимаю, что сейчас вашему величеству противны мысли о веселье, но нужно ведь думать и о том, как сохранить этот добытый кровью мир.

Император со вздохом отбросил поднятое было перо.

– Тогда вы этим и займетесь. Но не раньше, чем через две недели.

Пален почтительно поклонился.

Несмотря на исключительные обстоятельства, утренний развод войск проходил как всегда. Александр из-за своего ранения был освобожден от обязанностей, но с Константина и прежде дотошный донельзя император спрашивал даже строже обыкновенного, распекая Измайловский полк за мельчайшие оплошности. Великий князь кривил губы, но не отвечал – понимал, что пререкаться с отцом себе дороже.

Аркадий Нелидов, адъютант императора, сегодня держался от него на еще более почтительном расстоянии, чем обычно. Несчастный юноша был бледен и то и дело нервно оглядывался, точно боясь, что его в любую минуту могут арестовать и отправить на гауптвахту. Император же брата своей изгнанной фаворитки не замечал вовсе.

Вчерашние мысли и разговоры теперь казались Алексею блажью. Все осталось прежним: пасмурным и тягостным. Солнце было скрыто непроницаемым пологом туч. Шрам от Разлома исчез. Жизнь вернулась на круги своя.

Когда со смотром было покончено, император велел подать лошадей и бросил Алексею:

– Проедьтесь со мной. Хочу посмотреть, что сталось с городом, но без топочущего позади охранного эскорта.

На первый взгляд казалось, что город живет своей жизнью, будто вчерашнего и не было. Прохожие спешили по делам, колеса карет и копыта лошадей месили снег. Офицеры и чиновники, знавшие императора в лицо, выскакивали из экипажей, чтобы отдать ему должные почести, простые же люди не признавали государя во всаднике в простом военном мундире и продолжали думать о своем. Но чем дальше они ехали, тем отчетливее Алексей понимал, что царившее вокруг спокойствие обманчиво. Многие лица покрывала засохшая корка горя и страха, да и полоумных оборванцев, скитавшихся по переулкам, как будто стало больше. И взгляды у всех были какие-то ошалевшие… Бесов простые люди не видели, но, как кошки, чуяли в воздухе что-то темное и тревожное, так что едва ли кто-то из них спал спокойно прошлой ночью. И конечно, там, где разломные твари в первую же минуту смели солдатские заслоны, они принесли на своих крыльях смерть. Приказ горожанам скрываться в церквях был отдан, когда битва уже началась, так что Алексей не сомневался: ближайшие к разлому дома доверху набиты обугленными трупами. Хорошо хоть он больше не комендант – пусть Пален с Долгоруковым разбираются, куда девать все эти тела.

И все-таки кое-где нет-нет да раздавались радостные восклицания. Из распахнутых дверей трактира донесся громогласный тост за здоровье императора, божьей силой спасшего их от французских нехристей. Откуда те взялись посреди столицы, оратор умалчивал. Император, услышав это, усмехнулся.

– Если мы вчера еще и каких-то французов побили, то надо в этом месяце выдать солдатам двойное жалование. Проследите за этим, граф.

Алексей до того не привык к новому титулу, что чуть было не закрутил головой в поисках того, к кому его величество обращался.

Они свернули к реке, и лошади зацокали по камням набережной. Редкие льдинки пухли на Мойке, как сгустки жира в бульоне. Не отрывая глаз от воды, император сказал:

– Граф Орлов вчера погиб.

Алексей встрепенулся.

– Разве он участвовал в битве?

– Не должен был. Когда-то он учился в вечернем классе, но при моей бабушке и уж тем более при матери силой в черно-белую гвардию никого не тащили. Ну а я не желал видеть в своих войсках убийцу моего отца, да и стар он уже был для военной службы. – Император прикрыл глаза, такие же серые, как наледь на плитах набережной. – Они с дочерью были в фамильном особняке, нашли убежище в домовой церкви. Но когда бесы вырвались из разлома, Орлов выбежал на улицу со шпагой и погиб в бою.

– Это… храбро, – сказал Алексей, хотя, возможно, правильнее было сказать «глупо». Что взбрело в голову цареубийце, чтобы тот решился на такой самоубийственный поступок? Неужели искал искупления грехов?

– Храбро, – не стал спорить император. – Прожить жизнь достойно он не сумел, но хоть умер доблестно. Только дочь его жаль. Тяжело это – стоять на похоронах своего отца.

Алексей сглотнул. Он это испытал на своей шкуре.

Император обернулся к нему:

– Покажите-ка вашу шпагу.

Алексей недоуменно повиновался.

Император, придержав лошадь, наклонился, разглядывая клинок. Щелкнул по нему пальцем, прицокнул языком.

– Заряда в ней почти не осталось. Вам нужна новая – эта в любой стычке может не выдержать.

Алексей подскочил в седле.

– Не может быть, чтобы уже! – вырвалось у него.

– Вы сами знаете, дольше четырех месяцев холодное оружие из освященной стали обычно не служит. То, что эта шпага не подводила вас так долго, заслуга всех церквей и соборов, где ее освящали. Но даже у такой мощной закалки есть срок.

– Но… – Алексей чуть было не брякнул «но она же особенная!». Да, шпага была особенной – для него. От этого она не поднималась над законами природы.

Император вгляделся в его исказившееся лицо.

– Чего это ты? Уж для тебя-то сыщем шпагу не хуже. А если Мальта снова станет нашей, то, может, оттуда пришлют что-нибудь особо выдающееся.

Сокровища госпитальеров Алексея не интересовали.

– Ничего, ваше величество, просто… Эта шпага мне столько раз жизнь спасала, обходиться без нее будет трудно.

– Разве это причина? Оружие на то и оружие, чтобы жизнь хозяину спасать, а как износится, пойти на переплавку. Если дело только в этом…

– Не только, – выдавил Алексей сквозь душащее смущение. – Это подарок вашего величества. Он мне очень дорог, и мне нравится иметь его при себе.

Секунду император молчал. Потом его глаза довольно блеснули.

– Ну так бы сразу и сказал, – приподняв уголки губ, он вернул Алексею шпагу. – Тогда посмотрим, что можно сделать. Церковь повторным освящением не занимается, но я спрошу у графа Литте – быть может, у госпитальеров есть свои способы.

Алексей вложил шпагу в ножны и послал лошадь вслед за тронувшимся в путь императором.

«Нелидова права, – подумал он, чувствуя, как распирает грудь молчаливая светлая благодарность. – Конечно же, он добрый – даже от таких мелочей не отмахивается…»

Если бы только его величество с Александром верили друг другу больше…

Когда на обратном пути лошади миновали Дом вольного экономического общества, рядом остановился едущий мимо экипаж. Алексей ожидал привычного ритуала приветствия, но выпрыгнувший из кареты мужчина крикнул:

– Ваше величество, я вас весь день ищу!

Это был лорд Уитворт.

Они остановили лошадей. Если смотреть на него с седла, английский посланник уже не казался таким высоким и напыщенным. Надменную чванливость сегодня заменяло взволнованное раздражение.

За его спиной в глубине кареты сидела женщина с надменно вздернутым подбородком, и не подумавшая вылезти вслед за своим спутником. Приглядевшись к ее точеному профилю, Алексей признал госпожу Жеребцову.

– Искали? – удивился император. – Зачем? Вы забыли, как испрашивать аудиенции?

Уитворт ответил хмурым взглядом.

– Если слухи правдивы, генерала Бонапарта вы не заставляли испрашивать аудиенции.

– Первого консула Бонапарта, – поправил император. – Согласитесь, правители стран общаются между собой по иным правилам. Но говорите, если вам так угодно. Я слушаю.

Уитворт подождал, не сойдет ли император на землю, но тот остался в седле. Помрачнев еще сильнее, Уитворт вздернул подбородок.

– Так это правда? Ваше величество заключили мир с Францией?

– Официального объявления еще не было. – Император поднял глаза к пасмурному небу. – Но если вам так важно знать, да. Боевые действия будут прекращены, а наша армия – возвращена назад. Господин первый консул оказал мне неоценимую услугу, я считаю своим долгом ответить ему той же любезностью.

– И вы так запросто нарушаете прежние договоренности? – Уитворт точно не верил своим ушам.

– Я нарушаю договоренности? – император сверкнул глазами. – Страны коалиции не оказали моим заграничным войскам и десятой доли поддержки, которую обещали! А уж вам и вовсе легко говорить – вы, англичане, разбрасываетесь золотом, но не людьми. Если думаете, что, отсиживаясь на своем острове, можете попрекать меня тем, что я недостаточно усердно воевал, вы так же глупы, как госпожа Жеребцова, которая думает, что я не разгляжу ее в полумраке этой кареты. Вы, Ольга Александровна, верно, забыли, как полагается приветствовать своего императора?

Силуэт в карете вздрогнул, и из сумрака вынырнула женщина, облаченная в серебристое платье из дорогого шелка. На ее лице одновременно читались опаска и приторная любезность. Ступив на талый снег, Жеребцова присела в глубоком реверансе.

– Извините, ваше величество, – выдохнула она, хлопая ресницами. – Я задремала прямо в карете, можете себе это представить?

– Очень неосмотрительно с вашей стороны, – заметил император без улыбки. – Правила одинаковы для всех. Я вправе приказать арестовать вас за неуважение к государю.

Жеребцова побледнела. Мимо как раз проходил отряд гвардейцев, пришедших сменить караул.

– Вы, надеюсь, шутите, – вмешался Уитворт, хмуря брови. – В Петербурге теперь и женщин на гауптвахту отправляют?

Его величество ведь известен своими легкомысленными остротами…

– Отчего же не отправлять? Женщины – такие же мои подданные, как и все прочие. Или Ольга Александровна успела принять подданство Англии?

Выпад был лишен изящества, но Алексею и самому порядком надоело коченеть под зимним ветром. Ладно бы ради чего полезного, а тут – чванливый англичанин да сестра проклятых Зубовых, которая в ногах у его величества валяться должна за то, что тот не выслал ее вместе с братьями. И у них еще хватает наглости изображать оскорбленное достоинство…

– О нет, – отрывисто произнес Уитворт. – В том, что вы не делаете скидок женщинам, я имел возможность убедиться еще вчера.

Алексей не сразу осознал, что именно тот имеет в виду, но когда понял – несколько секунд был уверен, что император сейчас же затопчет английского посланника насмерть.

Вместо этого тот, сузив глаза, крикнул:

– Господа гвардейцы!

Патруль тотчас повернулся, готовый исполнить любое повеление. Император холодно улыбнулся.

– Будьте добры арестовать госпожу Жеребцову. Я начинаю подозревать ее не только в неуважении к государю, но и в опасных связях. Поручите ее заботам полицмейстера Чулкова.

Не дожидаясь ничьей реакции, он пустил лошадь к дворцу. Алексей поскакал следом. За спиной послышались шумные препирательства, но едва ли они могли чем-то помочь. Оглядываться Алексей не стал, однако от вопроса не удержался:

– Ваше величество, вы в самом деле собираетесь посадить ее в крепость?

Император поморщился.

– Разумеется, ее отпустят еще до ночи. Но если она хоть вполовину так же труслива, как ее братья, это отучит ее клевать носом рядом с императорским дворцом. Я дурак, что сразу не избавил себя от всего их семейства. – Он помрачнел. – А может, я дурак, раз на пятом десятке, уже вступив на престол, не могу забыть обиды, нанесенные мне в угоду моей матери. И как тут быть великим государем, если так и так окажешься шутом?

Алексей не сдержал удивления.

– Никто не посмеет назвать ваше величество шутом ни за проявленное милосердие, ни уж тем более за то, что вы не прощаете мерзавцам старых прегрешений!

– Да какие там прегрешения? – император фыркнул. – Так, мелкие пакости. Самому смешно от того, что до сих пор помню, как однажды имел неосторожность согласиться в чем-то с Платоном Зубовым, а тот всему столу объявил, что в таком случае, должно быть, сморозил страшную глупость. Такое незачем помнить, а я помню. Разве не глупо?

– Я вашему величеству не судья, – Алексей отвел глаза. – Но я вот помню в лицо каждого, кто поколачивал меня в кадетском корпусе.

«И слишком многие из них – все еще живут припеваючи».

– Да? – заинтересовался император. – А прогнал бы ты их всех со службы, будь это в твоей власти?

– Нет, ваше величество. – Они подъехали к крыльцу и спрыгнули в слякоть. – Если люди толковые – пусть гнут спины.

«И смотрят, как высоко вознесся я».

– Да были б толковые, – хмыкнул император.

И зашагал к лестнице.

Своих покоев цесаревич не покидал, на обедах и ужинах не присутствовал. Алексей надеялся, таковы были распоряжения лекаря, а не императора, но спрашивать, так ли это, боялся. Выходило, что осведомиться о здоровье Александра можно было только лично, но дел навалилось столько, что улучить минутку удалось только через неделю.

Александр сидел в кресле и читал что-то в бледном свете туманного дня. Больная нога покоилась на бархатной подушке, и приветствовать гостя ему пришлось сидя.

– Ты все-таки обо мне не забыл, – Александр улыбнулся, но как-то вяло. Может, лекарь поил его дурманящими снадобьями. – Садись, что на пороге стоять? Можем вместе почитать.

Алексей опустился на соседнее кресло и заглянул в дряхлую рукопись, поглотившую внимание Александра.

– Что это?

– Протокол допроса царевича Алексея. Видишь? Здесь подписался Петр Андреевич Толстой и сам Петр Великий.

– Зачем вы это читаете?

– Его величество прислал, – улыбка Александра трещала по швам. – С припиской, что из этого чтива я извлеку больше пользы, чем из трагедий Вольтера. Пока что извлек только то, что под пытками из человека можно вытащить любое признание.

По загривку прошелся холодок. Алексей открыл рот, чтобы подобрать оправдание, но не сразу нашел. Даже если это шутка, то слишком злая.

Помявшись, он выжал:

– Его величество просто предостерегает вас от новых необдуманных поступков. Вы же знаете, он никогда бы не поступил с вами так, как Петр Великий – со своим сыном. Да и Тайная Экспедиция уже не пытает людей.

Чего уж там, хотя вначале своего правления император велел установить на площадях виселицы – мрачное напоминание для тех, кто помышляет нарушить закон, – за эти два с половиной года никого еще не приговорили к смерти. Нет, император бы никогда…

Александр стеклянно рассмеялся.

– Какой хороший воспитательный прием. Странно, что бабушка не включила его в свое наставление о том, как полагается воспитывать детей.

– Ваше высочество…

– Не зови меня так! – Александр сам вздрогнул от своего резкого тона. Закрыл лицо рукой. – Господи… И зачем только он отменил указ о престолонаследии? Сделал бы цесаревичем Константина или Николая, а меня бы оставил в покое. Можно подумать, я хочу править! В гробу я видел и престол, и все эти придворные интриги.

– Александр Павлович, – голос Алексея до того не подходил для ласковых увещеваний, что он сам поморщился. – Вы слишком близко к сердцу принимаете слова, которые ваш отец сказал в гневе, в самый тяжелый день своей жизни.

Александр отшвырнул рукопись, будто ядовитую гадюку.

– Мне это прислали не в тот же день, – процедил он. – Графа Строганова не в тот же день отослали с дипломатической миссией. Александра уехала не в тот же день. И ты не заметил, что матушка с Куракиным все еще не возвратились из Гатчины?

– Потому что в городе пока небезопасно. Даже фасад дворца еще кое-где осыпается. Я бы тоже повременил возвращать сюда супругу с маленькими детьми.

Александр поморщился.

– Ты сам знаешь, что дело не в этом. Так никто не выскажет ему, что думает. И за меня некому вступиться.

Алексей устал повторять одно и то же.

– Вы так говорите, будто вас уже арестовали и готовятся заключить в крепость. Вам запрещено покидать покои?

– Моя нога мне запрещает.

Значит, нет.

– И, судя по тому, как хорошо вы осведомлены, кого куда отправляют и не отправляют, гостей к вам тоже пускают свободно.

– Некоторых – лучше бы не пускали, – буркнул Александр. – Граф Панин, кажется, вообразил себя моим новым лучшим другом. Все ходит справляться о моем самочувствии. Решил, что нашел во мне собрата по галлофобии.

– Так почему вы ведете себя так, будто вас держат в застенках Петропавловской крепости?

На лице Александра застыла тоска.

– Ну конечно ты во всем с ним согласен.

В этом дворце с тысячью ушей даже простое «не во всем» могло стать для Алексея роковым. Он вздохнул.

– Это правда, я слуга своего императора. Но еще я ваш друг. Мало кто желает мира между вами двумя так, как я. И если я верю, что еще не поздно все исправить, неужели не верите вы?

Грустная улыбка коснулась губ Александра.

– Кроме веры, мне ничего другого и не остается.

Сегодня он куда меньше походил на ангела и куда больше – на понурого щенка. Даже захотелось встрепать ему волосы, будто он не наследник престола, а его младший брат.

– Не горюйте, Александр Павлович. – Алексей поднялся с кресла. – И ради всего святого, почитайте что-нибудь не такое мрачное. Хотите, пришлю вам что-нибудь по военной тактике?

Глава 2

Черная хворь

Народные гулянья развернулись с таким размахом, что даже стали поговаривать о возвращении екатерининского века. До Рождества оставалось еще несколько дней, но горожане высыпали на улицу в ярких нарядах и незатейливых украшениях. Никто уже не ныл о запрете шляп, жилетов и особенных сочетаний цветов. Все хотели лишь одного: сбросить гнет минувшего ужаса и навсегда о нем позабыть.

Проезжая с утра по городу, Алексей всюду видел веселые лица, раскрасневшиеся от мороза и горячительных напитков. Оскальзываясь на льду, носились друг за другом ребятишки. За ними, заливаясь возбужденным лаем, рысили собаки. Тут и там торчали припорошенные снегом еловые ветви: кто-то прилаживал их на запятки карет, кто-то – к торцам крыш, кто-то – в пустующие зимой навесные горшки, заботливо укрепленные металлическими решетками в соответствии с последним указом императора. Даже о таких мелочах, как падающие на головы прохожих горшки с цветами, его величество находил время позаботиться… Впрочем, сейчас бо́льшую угрозу несли сосульки, всюду нависшие ледяными гроздьями. Однако Алексей, сам побывавший комендантом, понимал, что борьба с ними – сизифов труд, и не спешил пенять Долгорукову за нерадивость.

Торжественный прием в Зимнем дворце был столь большим и важным событием, что не явиться было нельзя, даже если внимания требовали дела позначимее. Пока не был назначен новый директор кадетского корпуса, взять на себя обязанности покойного генерала Мелиссино пришлось Алексею. Прежде бросить дела в училище на самотек до назначения нового директора считалось нормальным, но Алексей слишком хорошо помнил истаивающего отца и пронизывающий до костей холод.

Так что теперь к уже привычным стопкам бумаг на столе ежедневно прибавлялась еще одна. Следовать своему правилу становилось все труднее – полезная для государства привычка выносить решения по всем вопросам в день их поступления плохо сказывалась на здоровье. Алексей снова чудовищно недосыпал: приходилось выбирать между черными тенями под глазами и насквозь черной радужкой. Пока он удерживался и не жег бесовскую энергию напропалую – не хватало снова впасть от нее в зависимость. Но наваливавшаяся по вечерам тупая усталость была немногим лучше прежней чудовищной слабости.

В зале, мерцающем тысячей свечей, и шагу было не ступить, ни с кем не столкнувшись. Дамы в роскошных платьях тянули улыбки, военные в строгих мундирах чопорно раскланивались друг с другом. И все всех поздравляли, хотя половина и повода сегодняшнего торжества не понимала. Рождество? Нет, оно не сегодня. Достижение цесаревичем двадцати двух лет? Нет, ходят слухи, что тот едва ли не под арестом. Новая победа фельдмаршала? Нет, с Францией, кажется, заключен мир. Но большинство поводом и не интересовалось: посудачить да повеселиться, раз император в кои-то веки позволяет, – чем не повод?

Алексей напрасно искал среди беседующих и танцующих вельмож хоть кого-нибудь, с кем хотелось бы заговорить. Отсутствие императрицы, великих княжон и главного придворного весельчака Куракина бросалось в глаза не меньше, чем пустое место рядом с Елизаветой Алексеевной. Супругу цесаревича развлекал беседой Адам Чарторыйский, но, сколько Алексей ни вглядывался, других молодых друзей наследника он не увидел.

Алексей неуютно поежился. Неужели Александр прав и император намеренно отставляет от двора близких сыну людей? В то, что выслали не только известного своими якобинскими симпатиями Строганова, но и живущего в его доме Новосильцева, Алексей еще мог поверить, но Кочубей был племянником и воспитанником князя Безбородко – его так запросто не уберешь. Правда, и самого канцлера Алексей в последние недели не видел…

Нелидовой, разумеется, тоже не было. Алексей заметил только ее брата, неприкаянным призраком шатавшегося по залу. Как это бывало со всеми, кому со дня на день предрекали опалу, вокруг бедняги разрастался пузырь отчуждения, ведь императорская немилость, подобно заразному недугу, могла перекинуться на людей по соседству.

Незнакомых лиц тоже хватало: многих военных перевели в Петербург по службе – восполнять понесенные в битве за город потери, а другие хотели узнать, отчего в столице давеча поднялся такой переполох. Полно было и назначенцев, заменявших тех, кого его величество отставил со службы за нерадивость. Украдкой шутили, что так недолго и людям в стране закончиться, но Алексея эти шутки раздражали. При покойной императрице бездельники и лизоблюды годами сидели на незаслуженных постах, так что пусть уж лучше все всех сменяют, пока не подберутся достойные люди.

– Кого-то потеряли, граф?

Алексей вздрогнул – совсем не заметил вставшего рядом графа Ростопчина. Возвращенный из отставки за пару недель до решающей битвы, тот не замедлил вернуться к чванливым манерам тайного советника и теперь картинно покачивал в изящной руке бокал вина.