- -
- 100%
- +
Моргана пишет письмо: «Свежий воздух не является врагом». И на секунду задерживает перо, будто хочет добавить что-то другое. Не добавляет.
Терренс кладёт на стол книгу об Архиве. Говорит: «Не вызывай воронов». Кени смотрит на него и думает не словами, а ощущением: он останется, если я сделаю что-нибудь неправильное.
Ох.
Я не выдержала.
Сразу хлынули слёзы..
Но не так, как утром с Терренсом.
Не от вины.
От возвращения.
Как будто кто-то открыл сундук, в котором лежала не моя жизнь, и вдруг оказалось, что ключ от него всегда был у меня под кожей.
— Хватит, — сказал Терренс.
Голос уже не был холодным.
Совсем.
— Валериус.
— Ещё мгновение.
— Хватит.
Моргана шагнула от стены.
Один шаг.
И почему-то этого хватило, чтобы весь зал понял: сейчас церковная процедура может столкнуться с герцогиней Руперт. И процедура, при всём уважении к Солару, не факт что победит.
Валериус опустил золотой диск.
Свет начал спадать.
Священник быстро произнёс заключительные слова молитвы.
Серебряные нити потускнели.
Звон ушёл не сразу.
Сначала стал тише.
Потом тоньше.
Потом спрятался где-то в затылке, оставив после себя головную боль, сухое горло и ощущение, что меня выжали через сито для душ.
Круг погас.
Я пошатнулась. Терренс мгновенно оказался рядом.
Не знаю, как он успел, если нити только что не пускали его внутрь.
Наверное, Руперты не входили в круги.
Они просто появлялись там, где считали нужным.
Он поймал меня за плечи.
Очень аккуратно.
— Стоишь? — спросил он.
— Философски — нет, — прошептала я. — Физически — благодаря тебе.
— Сядь.
— С радостью.
Он помог мне опуститься на стул, который кто-то — возможно, священник, возможно, сама галерея из жалости — подвинул ближе.
Моргана подошла.
Посмотрела на меня.
Потом на Валериуса.
— Результат.
И снова не вопрос, а конкретный приказ.
Валериус стоял в центре погасшего круга, держа золотой диск Солара. Лицо у него было неподвижное, но теперь эта неподвижность выглядела иначе.
Не как охота.
Как осторожность перед чем-то, что даже он не ожидал увидеть.
— Одержимости нет, — сказал он.
Я закрыла глаза.
Просто на секунду.
Одержимости нет.
Это уже было многое.
Не костёр.
Не изгнание.
Не «в теле вашей дочери чужая тварь, сожалеем, но процедура предполагает острые предметы».
Прогресс.
— Подмены души в классическом смысле нет, — продолжил Валериус.
Терренс, стоявший рядом, чуть выдохнул.
Очень тихо.
Но мы с Морганой услышали.
— Есть разрыв, — сказал Валериус. — Глубокий. Старый. Не свежий.
— Насколько старый? — спросила Моргана.
— С рождения. Или до рождения.
Пауза.
Даже я подняла голову.
— До рождения? — переспросила я.
Голос звучал хрипло.
Не как у Валериуса, конечно. До уровня «пережил монстра и получил церковную должность» мне было далеко. Но вполне достойно человека, которого только что проверили на душевную целостность и нашли производственный дефект.
— Душа леди Кени не была заменена, — сказал Валериус. — Она была разделена.
Терренс стал неподвижным.
— На две части?
— Да.
— Одна осталась здесь, — сказала Моргана.
— Малая часть, — подтвердил Валериус. — Достаточная для жизни тела. Для памяти. Для базовой воли. Для магического отклика крови. Но недостаточная для полной эмоциональной связи с миром.
Малый огонь.
Я зажмурилась.
Не потому что больно.
Хотя больно было.
Просто всё стало слишком ясно.
Прежняя Кени не была пустой.
Она горела, но слишком тихо.
Так тихо, что никто не мог согреться рядом.
И никто не знал, как добавить ей огня.
— Поэтому она была… такой, — сказал Терренс.
Очень тихо.
Валериус посмотрел на него.
— Вероятно.
Терренс не моргал.
Я видела, как он складывает в голове годы. Детство. Странность. Холодность. Отстранённость. Безголового ворона. Закрытую дверь. Письма. Неумение любить её так, как, возможно, следовало.
Нет.
Нет-нет-нет.
Я знала это лицо.
Не по книге.
Уже по жизни.
Он сейчас собирался обвинить себя так же методично, как всё остальное.
— Не смей, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Что?
— Не смей сейчас делать это лицо.
— Какое лицо?
— Лицо человека, который нашёл новый способ считать себя виноватым.
Терренс молчал.
Моргана повернула голову к нему.
Валериус наблюдал с таким выражением, будто перед ним редкая семейная патология, которую стоит описать, но лучше не вслух.
— Ты не знал, — сказала я. — Никто не знал.
— Я должен был заметить больше.
— Ты был ребёнком.
— Потом уже нет.
— А она всё равно была разделённой душой, а не задачей по логике, которую ты плохо решил.
Он смотрел на меня.
И я вдруг поняла, что только что спорю с Терренсом Рупертом после церковного ритуала, босиком, с распущенными волосами, красными глазами и душевным диагнозом.
Жизнь действительно стала насыщенной.
— Леди Кени права, — сказал Валериус.
Мы оба посмотрели на него.
Я даже забыла, что собиралась дальше эмоционально добивать брата.
— Это не состояние, которое можно было бы распознать обычным наблюдением, — продолжил он. — Особенно если разделение произошло до формирования личности. Оставшаяся часть развивалась как могла. Не как пустая оболочка. Как неполная структура.
— Спасибо, — сказала я. — Никогда ещё меня так вежливо не называли неполной структурой.
Валериус посмотрел на меня.
— Сейчас я проявляю такт.
— О. Тогда продолжайте. У вас почти получается.
Терренс закрыл глаза.
Моргана, кажется, решила временно не убивать меня только потому, что я была после ритуала.
Валериус же впервые за всё время почти — почти — выглядел так, будто понял, почему люди иногда улыбаются.
Но нет.
Не улыбнулся.
Жаль.
Я бы внесла это в протокол как чудо Солара.
— Вторая часть, — сказала Моргана. — Где была она?
Валериус стал серьёзнее.
— В ином мире.
Слова упали спокойно.
А меня будто ударили.
Иной мир.
Не сон.
Не бред.
Не «я сошла с ума и придумала себе метафору».
Мой мир существовал.
И я действительно жила там.
— Это возможно? — спросил Терренс.
— Теоретически. Через разлом. Через древний договор. Через ошибку двери. Через вмешательство силы, которая не принадлежит ни Солару, ни демонам.
— Тень, — сказала я.
Валериус посмотрел на меня.
— Возможно.
— Дверь ошиблась временем, — прошептала я.
Терренс резко повернул голову.
Конечно, он помнил.
Слова прежней Кени.
У закрытой двери Архива.
Валериус тоже услышал.
— Что?
Моргана ответила:
— Моя дочь однажды была найдена в Теневом Архиве у закрытой двери. На вопрос, как она туда попала, сказала: «Дверь ошиблась временем».
Валериус очень медленно выдохнул.
Не устало.
Скорее так, как человек выдыхает, когда очередная деталь наконец встаёт на место, но картина от этого становится не лучше, а гораздо опаснее.
— Тогда разделение могло быть связано с Архивом, — сказал он.
— Или с договором, — добавил Терренс.
— Или с тем, что я не дописала сцену про дверь, — сказала я.
Все посмотрели на меня.
Я подняла руки.
— Простите. Нервное.
— Позже, — сказал Терренс.
— Да. Конечно. Обсудим мою литературную вину по расписанию.
Моргана смотрела на Валериуса.
— Вы сказали: малая часть осталась здесь. Большая — ушла.
— Да.
— А теперь?
Валериус перевёл взгляд на меня.
На мои глаза.
Не как капкан.
Не как хирургический инструмент.
Сейчас он смотрел так, будто видел не меня, а слои — тело, кровь, память, Тень, разрыв, швы.
— Теперь части соединились, — сказал он.
Я перестала дышать.
— Полностью? — спросил Терренс.
— Нет.
Конечно.
Разумеется.
Почему бы не добавить «нет» в момент, когда я уже почти позволила себе облегчение.
— Соединение началось, — уточнил Валериус. — Вероятно, в момент пробуждения. Проявление у фонтана усилило связь. Сон с отражением — признак внутреннего слияния. Но разрыв старый. Душа росла в двух мирах неравномерно. Её нельзя просто сложить обратно, как две половины разбитой печати.
— Что будет, если соединение не завершится? — спросила Моргана.
— Нестабильность памяти. Магические всплески. Сны. Провалы. Возможное разрушение договора с Тенью, если родовая магия сочтёт структуру неподходящей.
— И если завершится? — спросила я.
Валериус посмотрел на меня.
— Тогда вы станете целой.
Простые слова.
Я вдруг почувствовала, что сейчас снова заплачу.
Нет.
Не сейчас.
Я уже достаточно участвовала в водных явлениях.
— Целой, — повторила я.
Слово было странным. Непривычным.
Как платье, которое пока не сидит, но, возможно, когда-нибудь станет твоим.
— Значит, она не умерла, — сказал Терренс.
Валериус посмотрел на него.
И ответил:
— Нет.
Пауза.
— Она вернулась.
Вот тут я всё-таки заплакала.
Не сильно.
Не истерично.
Просто слёзы сами выступили и покатились по щекам, как будто тело решило, что раз уж мы сегодня занимаемся соединением частей души, то эмоциональная дисциплина может подождать в коридоре.
Я не убила Кени.
Я не заняла её место.
Не украла тело у девочки с малым огнём.
Я и была этой девочкой.
И не была.
Я была её большей частью, выросшей в другом мире, прожившей другую жизнь, написавшей этот мир в попытке вспомнить дом, который сама не знала, что потеряла.
Боже.
Какого именно — неважно.
Любой бы подошёл.
Я закрыла лицо ладонями.
— Это ужасно, — сказала я сквозь слёзы.
Терренс сел рядом.
— Это лучше, чем альтернатива.
— Да. Но всё равно ужасно.
— Согласен.
— Ты мог бы сказать что-нибудь утешительное.
— Я сказал.
— В каком месте?
— «Лучше, чем альтернатива».
Совершенно неаристократично. Хрипло и некрасиво, сквозь слёзы, я рассмеялась.
— В тебе действительно погиб великий утешитель.
— Он не родился, — сказал Терренс.
— Это я уже знаю.
И почему-то от этого стало легче.
Моргана подошла ближе.
Я опустила руки.
Она смотрела, очень долго смотрела мне в глаза.
Так, как смотрела в кабинете в первый день. Только теперь за взглядом было что-то другое. Не мягкость. Моргана Руперт, кажется, считала мягкость личной уступкой хаосу.
Но там было признание.
Тяжёлое.
Тихое.
Настоящее.
— Кени, — сказала она.
— Да, матушка?
Слово вышло уже иначе.
Не ролью.
Не репликой.
Не осторожным этикетным жестом.
Оно вышло больно.
И правильно.
Моргана на мгновение прикрыла глаза.
Совсем на мгновение.
Потом сказала:
— После этого разговора ты ляжешь. Врача позовут. Злата принесёт чай. Терренс отдаст мне тетрадь.
— Что? — одновременно сказали мы с Терренсом.
Моргана посмотрела на нас обоих.
— Вы оба действительно думали, что я не знаю о тетради?
Тишина.
Вот она.
Настоящая семейная тишина.
Не неловкая.
Не тревожная.
А та, в которой двое взрослых, один архиепископ, священник, рыцарь и одна частично собранная душа одновременно осознают простую истину:
Моргана Руперт всегда знает.
Иногда до того, как это случается.
— Я… — начала я.
— Под матрасом, Кени? — спросила Моргана.
Голос был безжалостно спокойным.
Я медленно повернулась к Терренсу.
Он смотрел куда-то в сторону.
Предатель.
Хотя нет.
Он тоже выглядел слегка оскорблённым.
— Это было очевидное место, — сказала я.
— Именно.
— Я думала, это сделает его почти гениальным.
— Нет.
— Терренс сказал то же самое.
— В редких случаях твой брат бывает прав.
— Матушка, — сказал Терренс.
— Не сейчас.
Он замолчал.
Я почти улыбнулась.
Валериус, который всё это время молча наблюдал, вдруг сказал:
— Тетрадь понадобится и мне.
Моргана повернулась к нему.
— Нет.
— Ваша светлость…
— Вы получите копии необходимых страниц после того, как дом Руперт изучит их.
— Это церковное расследование.
— Это родовой архив.
— Если в записях есть сведения о разломах или запрещённых именах…
— Тем более вы не получите оригинал.
Валериус молчал.
Моргана тоже.
Я сидела между ними и вдруг подумала, что нижняя галерея, возможно, всё-таки использовалась для боёв.
Просто не мечами.
— Я должен зафиксировать результат проверки, — сказал Валериус.
— Зафиксируйте: одержимости нет. Подмены души нет. Есть разделение, связанное с родовой магией дома Руперт, требующее дальнейшего наблюдения под ответственностью семьи.
— Это неполная формулировка.
— Зато безопасная.
— Безопасность не всегда равна истине.
Моргана чуть наклонила голову.
— В политике — почти всегда.
Валериус посмотрел на неё.
Потом, к моему удивлению, не стал спорить.
— Я составлю предварительное заключение, — сказал он. — Но проверка не завершена.
Я похолодела.
— В каком смысле?
Он посмотрел на меня.
— Ваша душа не повреждена демоном. Это хорошая новость.
— У нас сегодня хорошая новость? Неожиданно.
— Но разделение такого рода не происходит без причины. И соединение не началось бы без причины тоже. Что-то вернуло вас.
— Тень? — спросил Терренс.
— Возможно.
— Архив? — спросила Моргана.
— Возможно.
— Дверь, которая ошиблась временем? — сказала я.
Валериус задержал на мне взгляд.
— Возможно.
Потрясающе.
Мы достигли стадии расследования, где архиепископ, герцогиня, наследник Тени и попаданка коллективно говорили «возможно» и старались не паниковать.
— И есть ещё одно, — сказал Валериус.
Разумеется.
Всегда есть ещё одно.
Я уже начинала подозревать, что вся жизнь в Атэрисе построена на принципе «и ещё одно», причём каждое следующее хуже предыдущего.
— Что? — спросил Терренс.
Валериус посмотрел на погасший круг.
На серебряные нити.
На чашу с моей кровью.
— В момент соединения я увидел след.
— Какой след? — спросила Моргана.
— Не церковный. Не демонический. Не родовой в чистом виде.
Он поднял взгляд.
Серо-стальной.
Очень серьёзный.
— На разрыве души есть печать.
Я почувствовала, как всё внутри снова сжалось.
— Чья? — спросила я.
Валериус молчал слишком долго.
Потом сказал:
— Я не знаю.
Вот это было хуже любого ответа.
Потому что если Валериус Сумрачный — человек, который видел одержимость, проклятия, разломы, монстров и около двухсот способов понять, что ты лжёшь, — говорит «я не знаю», значит, мир приготовил для нас что-то действительно неприятное.
— Но, — добавил он, — печать похожа на замок.
Я медленно подняла глаза.
Терренс посмотрел на меня.
Моргана — тоже.
Дверь.
Опять дверь.
Валериус произнёс:
— Кто-то не просто разделил душу. Кто-то запер разделение так, чтобы оно сохранилось.
— До чего? — спросила я.
— До момента возвращения.
Тишина стала такой плотной, что я почти услышала, как внутри неё щёлкнул замок.
— Значит, — сказала я медленно, — кто-то хотел, чтобы я ушла.
Никто не ответил.
— И кто-то хотел, чтобы я вернулась.
Валериус смотрел на меня.
Терренс рядом стал совсем неподвижным.
Моргана сказала:
— Или это был один и тот же человек.
Вот тут мне снова захотелось в фонтан.
Фонтан был проще.
Фонтан был понятен.
Фонтан не обсуждал метафизические замки на моей душе и неизвестные силы, которые, возможно, отправили большую часть меня в другой мир, чтобы потом вернуть прямо перед апокалипсисом.
— Прекрасно, — сказала я спокойным голосом, что странно после всего услышанного.
— Значит, я не убила Кени. Я и есть Кени. Просто не вся.
Я выдохнула.
— И кто-то, возможно, разобрал меня на части как семейный артефакт с долгосрочным планом.
Терренс посмотрел на меня.
— Мы выясним кто.
Очень рупертовское обещание.
Холодное.
Упрямое.
Почти утешительное.
Валериус медленно убрал золотой диск Солара в футляр.
— И лучше сделать это быстро.
— Почему? — спросила я.
Он посмотрел на меня.
— Потому что печать начала трескаться.
Пауза.
— А когда трескается замок, леди Кени, дверь обычно открывается.
Я закрыла глаза.
Конечно.
Разумеется.
Дверь.
Снова дверь.
Я устало прислонилась к спинке стула.
— Кто-нибудь, — сказала я тихо, — может ради разнообразия открыть мне дверь в комнату с кроватью, чаем и отсутствием древних метафизических угроз?
Терренс ответил:
— Это можно устроить.
— Правда?
— На час.
— Щедро.
— Потом будем думать.
Я посмотрела на него.
На Моргану.
На Валериуса.
На погасший круг.
На серебряные нити, которые ещё недавно держали меня в центре вопроса, на который я всю жизнь не знала ответа.
Кто я?
Теперь ответ был.
Я — Кени Линкс Руперт.
Та, что осталась.
Та, что ушла.
Та, что вернулась.
Просто не вся.
Пока.
Я медленно встала.
Терренс подал руку.
И это тоже было ответом.
Семейным.
А в доме Руперт, как выяснилось, семейные ответы редко бывают мягкими.
Зато держат крепко.