Попаданка поневоле

Глава 7. Проверка

Я очень хотела сказать что-нибудь умное.

Правда.

Например: «Разделённая душа? Как интересно, а можно брошюру?»Или: «Если речь о душе, я предпочла бы консультацию с предварительной записью».Или хотя бы: «Нет, спасибо, у меня уже есть одна, и та работает с перебоями».

Но почему-то не сказала ничего.

Видимо, где-то внутри всё-таки существовал предел, после которого даже мой сарказм снимал шляпу, желал удачи и уходил в отпуск.

Разделённая душа.

Слова Валериуса не звучали как обвинение. Они звучали гораздо хуже.

Обвинение можно отрицать. На обвинение можно злиться. Можно требовать доказательств, свидетелей, адвоката, драматичной паузы и стакан воды.

А это было не обвинение.

Это был диагноз, прозвучавший из уст человека, видевшего слишком часто, как люди умирают от похожих диагнозов.

Терренс с Морганой молча стояли.

Священник у стола, кажется, перестал дышать вместе со мной и теперь очень надеялся, что это не войдёт в церковный протокол как личная слабость.

— Что вы подразумеваете под разделённой душой? — спросила Моргана. Спокойным, ровным голосом.

Валериус повернул к ней голову.

— Редкий случай. Не одержимость. Не подселение. Не обмен. Душа не заменяется другой сущностью, а разделяется на части. Иногда насильственно. Иногда вследствие проклятия. Иногда — из-за разлома. Одна часть остаётся в теле, другая уходит… — он сделал короткую паузу, — туда, куда не должна.

Мне стало холодно, внутри стало так, будто кто-то открыл дверь.

Ту самую.

И из-за неё потянуло сквозняком.

— И что происходит с телом? — спросил Терренс.

Не со мной.

С телом.

Наверное, я даже не обиделась.

Потому что если бы он спросил «что происходит с человеком», ответ мог оказаться слишком страшным.

Валериус посмотрел на него.

— Зависит от того, какая часть остаётся. Иногда человек становится пустым. Иногда живёт почти нормально, но с нарушениями памяти, чувств, воли. Иногда тело умирает. Иногда оставшаяся часть души растёт отдельно.

— Как растение в неправильном горшке, — сказала я тихо.

Все посмотрели на меня.

Я сама не поняла, откуда взялась эта фраза.

Валериус смотрел особенно внимательно.

— Близкое сравнение, — сказал он.

— Прекрасно. Я метафорически одарена даже в ужасе.

— Кени, — произнесла Моргана.

— Молчу.

— Уже нет.

— Исправляюсь.

Я закрыла рот.

Валериус сцепил пальцы.

— Чтобы подтвердить или опровергнуть это предположение, потребуется проверка.

Вот оно.

Проверка.

Слово, которое в последние дни преследовало меня с той же настойчивостью, с какой в прошлой жизни приложения доставки присылали уведомления «мы скучаем». Только приложения хотя бы предлагали еду, а не церковный ритуал исследования души.

— Какая именно проверка? — спросила Моргана.

— Стандартная для подозрения на вмешательство в душевную структуру.

Мне не понравилось выражение «душевная структура».

Оно звучало так, будто у души есть несущие стены, а у меня, возможно, незаконная перепланировка.

— Она проводится без посторонних, — продолжил Валериус.

Терренс сказал:

— Нет.

Сделал он это снова мгновенно.

Даже быстрее, чем в прошлый раз.

Валериус медленно повернул к нему голову.

— Лорд Руперт.

— Нет, — повторил Терренс.

— Вы не знаете требований процедуры?

— Знаю.

— Тогда знаете, что присутствие родственников может исказить результат. Особенно в случаях родовой магии.

— А вы знаете, что леди Кени шестнадцать лет.

Валериус молчал.

— Молодая девушка, — продолжил Терренс, и голос его стал холоднее. Не громче. Просто холоднее. — Наследница герцогского дома. После приступа. С нарушениями памяти. Под подозрением Церкви. И вы предлагаете оставить её одну с взрослым мужчиной, вооружённым церковными артефактами и полномочиями дознавателя.

Пауза.

Священник опустил глаза в протокол.

Даже церковный рыцарь у двери чуть заметно напрягся.

Я медленно повернула голову к Терренсу.

Он смотрел на Валериуса.

Ровно и неподвижно.

И в этот момент я поняла: он не просто упрямился. Не просто защищал семейный контроль. Не просто спорил с Церковью из принципа.

Он выставил передо мной себя.

Как щит.

Очень рупертовский щит, конечно: холодный, острый, с юридически выверенными краями. Но щит.

— Процедура не предполагает вреда, — сказал Валериус.

— Тогда ей не повредит свидетель.

— Свидетель из дома Руперт.

— Да.

— Это может быть расценено как попытка влияния.

— Это будет расценено как защита наследницы.

— Церковь не обязана принимать условия рода при подозрении на подмену души.

Моргана заговорила раньше Терренса.

— Церковь не обязана. Но может, если хочет сотрудничества, а не конфликта.

Валериус перевёл взгляд на неё.

Моргана сидела всё так же спокойно.

Я уже начинала понимать, что спокойствие Морганы — это не отсутствие угрозы. Это её упаковка.

— Ваше высокопреосвященство, — сказала она, — дом Руперт не препятствует проверке. Мы предоставим записи лекарей, родовые свидетельства, сведения о проявлениях магии. Мы допускаем церковный ритуал в нашей резиденции. Но моя дочь не останется одна.

Моя дочь.

Снова.

Я сжала пальцы на ткани платья.

— Ваша светлость, — сказал Валериус тихо, — если она опасна…

— Тогда тем более рядом должен быть тот, кто способен остановить последствия.

— Вы считаете, лорд Терренс способен?

Моргана посмотрела на сына.

— Да.

Без особого пафоса и сомнений.

Терренс даже не изменился в лице.

А я почему-то почувствовала, как у меня снова где-то под рёбрами становится тесно.

У Рупертов, кажется, вся нежность выдавалась в форме боевых характеристик.

«Ты способен остановить катастрофу» — семейный аналог «я в тебя верю».

Валериус долго молчал.

Потом сказал:

— Один свидетель.

— Терренс, — сказала Моргана.

— Да, — подтвердил он.

— Без вмешательства, — добавил Валериус. — Без подсказок. Без родовых жестов, команд, знаков, слов и любых попыток направлять её ответы.

— Если процедура не будет причинять вреда, — сказал Терренс.

— Она может быть неприятной.

— Это не ответ.

Валериус посмотрел на меня.

— Леди Кени может почувствовать давление, холод, звон, кратковременную потерю ориентации. Возможно — вспышки памяти. Возможно — боль, если разрыв существует и затронут глубоко.

— Какое чудесное описание, — сказала я. — Очень успокаивающее. Почти захотелось лечь в круг добровольно.

Терренс не посмотрел на меня. А вот Моргана одарила таким взглядом, что я снова закрыла рот.

Валериус поднялся.

— Мне понадобится подготовить зал.

— Этот? — спросила Моргана.

— Нет нужен камень. Открытый пол. Без зеркал. Без родовых реликвий поблизости.

Моргана кивнула.

— Нижняя галерея.

Терренс чуть повернул голову.

— Матушка…

— Не Архив, — сказала она. — Галерея. Достаточно нейтральная. Достаточно защищённая.

Я не знала, что такое нижняя галерея.

И уже ненавидела её.

Потому что всё, что в доме Руперт называлось «достаточно защищённым», наверняка выглядело как место, где когда-то кого-то судили, хоронили или превращали в предупреждение для потомков.

Валериус кивнул.

— Подойдёт.

Священник быстро собрал бумаги. Церковный рыцарь открыл двери.

Моргана поднялась.

Терренс тоже.

Я осталась сидеть ещё секунду.

Всего секунду.

Просто потому, что тело вдруг решило, что вставать на проверку души — это слишком конкретный жест согласия.

— Кени, — сказал Терренс.

Не торопя.

Не приказывая.

Просто напоминая, что он рядом.

Я встала.

Если доживу до старости, смогу профессионально вставать навстречу катастрофам.

* * *

Нижняя галерея оказалась именно такой, как я и ожидала.

То есть ужасной.

Не в смысле «грязной темницы с крысами». Нет. Руперты не стали бы держать грязную темницу рядом с жилой частью резиденции. Это было бы неэстетично. Уверена, если у них где-то и есть темница, там крысы ходят по расписанию, цепи начищены, а пыль лежит с разрешения Морганы.

Нижняя галерея была длинной каменной комнатой без окон.

Пол — серый камень. Стены — серый камень. Потолок — тоже камень, потому что, видимо, архитектор решил, что если уж делать помещение для тревожных семейных ритуалов, то надо идти до конца.

По стенам горели узкие серебряные светильники.

Свет был странный.

Не жёлтый, как от огня. Не белый, как от магии. Бледный, тусклый, чуть холодный.

— Здесь проводили допросы? — спросила я.

— Нет, — ответил Терренс.

— Казни?

— Нет.

— Семейные ужины?

Он посмотрел на меня.

— Кени.

— Просто уточняю степень угрозы помещения.

— Здесь приносили клятвы.

— Конечно. Самый уютный вариант.

Валериус уже стоял в центре галереи. Его сопровождающие разложили на полу тонкие металлические штифты, мотки серебряной нити, маленькую чашу, несколько свечей из бледного воска и круглый артефакт размером с ладонь — золотой диск с символом Солара.

Символ был простым: солнце с восемью лучами.

Но почему-то смотреть на него было неприятно.

Не больно. Просто как на очень яркую лампу после бессонной ночи. Глаза терпят, душа возмущается.

— Встаньте сюда, — сказал Валериус.

Он указал на центр.

На полу уже начали появляться линии.

Священник проводил серебряной нитью круг, закрепляя её штифтами в камне. Нить ложилась ровно, послушно, с тихим звоном. Внутри круга Валериус чертил мелом знаки — не те, что в тетради Кени. Эти были церковные. Солнечные. Чёткие, геометрические, почти жестокие в своей правильности.

Я смотрела на них и думала, что магия Солара похожа на протокол.

Каждая линия на месте.

Каждый символ подчинён правилу.

Никаких «древняя, опасная и непостижимая». Никакого авторского «потом допишу». Всё выверено. Всё проверено. Всё готово вскрывать тебя до основания.

Ненавижу компетентных людей.

Они пугают сильнее хаоса.

— Обувь снять, — сказал Валериус.

— Что?

— Для контакта с кругом. Обувь нужно снять.

Я посмотрела на Терренса.

— Это какой-то знак? Мир снова хочет забрать мои туфли?

— Сними, — сказал он.

— Я начинаю видеть закономерность.

— Кени.

Я сняла туфли.

На этот раз добровольно.

Это не считалось проигрышем. Наверное.

Камень под ногами был холодный. Очень. Я вздрогнула, но встала в центр круга.

Серебряная нить замкнулась вокруг меня.

Тихий звук.

Почти звон.

И что-то внутри груди ответило.

Очень слабо.

Будто издалека.

Я резко подняла голову.

Валериус это заметил.

— Уже чувствуете?

— Нить.

— Где?

— В груди. И немного… в голове.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Это у нас теперь хорошее?

— Это значит, что есть отклик.

— Вы плохо продаёте свои ритуалы, ваше высокопреосвященство.

— Я не продаю.

— Это заметно.

Терренс стоял за пределами круга, справа от меня.

Близко, но не на столько, что бы вызвать опасения Валериуса.

Как обещанный свидетель.

Моргана осталась у стены.

Да, Валериус согласился на одного свидетеля. Но Моргана Руперт, судя по всему, не считала себя свидетелем. Она считала себя обстоятельством помещения. Как стена. Или камень. Или неизбежность.

И никто почему-то не решился ей возразить.

Очень разумно.

Валериус взял золотой диск Солара и положил его на ладонь.

— Леди Кени, сейчас я задам вам несколько вопросов. Круг будет реагировать не на слова, а на расхождение между душой, телом и памятью. Если вы солжёте сознательно, это проявится. Если вы не знаете ответа, говорите «не знаю». Это не ложь.

— А если я знаю ответ, но он звучит безумно?

— Говорите правду.

— Вы просите слишком много.

— Да.

Он протянул руку.

— Мне нужна капля крови.

Конечно.

Разумеется.

Как же ритуалу проверки души без крови. Что это вообще за дилетантство — проверять метафизическую целостность без прокола пальца.

— Это обязательно? — спросила я.

— Да.

— В этом мире всё серьёзное требует крови?

Терренс сухо сказал:

— Не всё.

— Прекрасно. Хоть налоги нет.

Пауза.

— Кени, — сказал Терренс, — налоги тоже.

Я повернула к нему голову.

— Ты шутишь?

Он молчал.

— Терренс.

— Не сейчас.

— Нет, теперь я обязана выжить хотя бы чтобы разобраться с этой системой.

Валериус впервые выглядел так, будто его терпение не просто испытывают, а бьют по нему ложкой.

Он достал тонкую серебряную иглу.

Я не сразу протянула руку.

Рука, кстати, тоже не хотела участвовать. Но, в отличие от меня, была воспитаннее и подчинялась.

Игла коснулась пальца.

Короткая боль.

На подушечке выступила капля крови.

Тёмная.

Почти чёрная в холодном свете галереи.

Валериус подставил маленькую чашу.

Капля упала.

И серебряная нить вокруг круга вспыхнула.

Я резко вдохнула.

В груди снова стало тесно.

— Дышите ровно, — сказал Валериус.

— Обожаю советы, которые невозможно выполнить.

— Леди Кени.

— Да дышу я.

Священник начал читать молитву.

Тихо.

На языке Солара.

Я знала этот язык.

Точнее, авторская часть меня знала, что он существовал, звучал красиво, использовался в церковных ритуалах и был «древним, светлым и строгим».

Да.

Кажется, у меня была проблема с тройками прилагательных.

Но сейчас язык звучал не как декоративная деталь мира.

Он звучал как ключи.

Один за другим.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Слова ложились на круг, на серебряные нити, на мою кровь в чаше, на кожу, на воздух.

Золотой диск в руке Валериуса начал светиться.

Свет был тёплым.

И от этого почему-то становилось страшнее.

Я ожидала боли, холода, церковного давления, ощущения, что меня сейчас будут взвешивать на весах моральной правоты.

А вместо этого свет был тёплым.

Почти ласковым.

И именно из-за этого хотелось отступить.

Потому что если что-то страшное подходит к тебе мягко, значит, оно умеет ждать, пока ты сама перестанешь сопротивляться.

— Назовите имя, — сказал Валериус.

— Кени Линкс Руперт.

Круг не изменился.

— Возраст.

— Шестнадцать.

Свет дрогнул.

Я замерла.

— Биологический возраст тела, — уточнил Валериус.

— Шестнадцать.

Свет стабилизировался.

— Возраст памяти.

Вот тут я почувствовала, как Терренс стал неподвижным.

Не просто замер.

Стал тенью рядом с кругом.

Я сглотнула.

— Двадцать девять.

Священник сбился.

Всего на полслога.

Но сбился.

Моргана у стены не шелохнулась.

Валериус смотрел только на круг.

Серебряная нить вспыхнула ярче.

Не красным.

Не золотым.

Серебром и тёмным одновременно.

Я не знала, как свет может быть тёмным.

Но он был.

— Это ложь? — спросила я.

— Нет, — сказал Валериус.

Тихо.

Слишком тихо.

— Продолжаем. Вы помните жизнь вне Атэриса?

Пальцы сами сжались.

— Да.

Круг дрогнул.

— Вы считаете себя чужой сущностью в теле леди Кени?

Я закрыла глаза.

Вот он.

Вопрос, которого я боялась больше всего.

Потому что раньше ответ был простым.

Да.

Я чужая. Я пришлая. Я заняла. Я украла. Я проснулась там, где должна была проснуться она.

Но теперь…

Тень признала меня.

Терренс рассказал про один корень.

Сон сказал: не забудь снова.

Записка сказала: если я забуду, это не значит, что этого не было.

Я открыла глаза.

— Я не знаю.

Круг сильно вспыхнул.

Серебряные нити натянулись, как струны.

Звон ударил в голову.

Я пошатнулась.

— Кени, — резко сказал Терренс.

— Не вмешиваться, — бросил Валериус.

— Она падает.

— Она стоит.

И правда.

Я стояла.

Плохо.

Но стояла.

Колени дрожали, но пока не сдали семейную честь окончательно.

Валериус поднял золотой диск выше.

— Повторите.

— Я не знаю, — сказала я. — Я думала, что чужая. Теперь не уверена.

Свет внутри круга изменился.

Стал глубже.

Тень под моими ногами — моя собственная тень — вдруг вытянулась.

Не наружу.

Внутрь круга.

Как будто под каменным полом была вода.

Чёрная.

Глубокая.

И моя тень отражалась в ней вниз.

Я задышала чаще.

— Что это? — спросил Терренс.

Валериус не ответил.

Он смотрел на пол.

Впервые за всё время на его лице появилось что-то, похожее не на раздражение и не на холодный интерес.

А на тревогу.

Очень сдержанную.

Очень профессиональную.

Но тревогу.

Потрясающе.

Если даже человек-карта-монстров тревожится, значит, день удался окончательно.

— Леди Кени, — сказал он. — Сосредоточьтесь на голосе.

— На вашем?

— Да.

— Не лучший вариант, но выбора мало.

— Вы помните первое пробуждение в этом теле?

— Да.

— Опишите ощущение.

Я закрыла глаза.

Балдахин.

Боль в висках.

Чужая рука.

Красивые пальцы.

Голос Марты.

Имя.

Кени Линкс.

— Чужое, — сказала я. — Всё было чужое. Комната. Тело. Рука. Голос. Но имя… имя было моё. И не моё. Как одежда, которую я сама когда-то придумала, а потом кто-то носил без меня.

Круг не дрогнул.

Валериус слушал.

— До этого пробуждения последнее, что вы помните?

Я замерла.

Последнее.

Прошлый мир.

Квартира.

Экран ноутбука.

Недописанный файл.

Музыка в наушниках.

Чай, который остыл.

Сообщение от соавтора, на которое я не ответила сразу.

Усталость.

Слишком много усталости.

И странное ощущение, что кто-то зовёт издалека.

Я нахмурилась.

Подождите.

Кто-то звал?

Я раньше не вспоминала.

Или не хотела?

— Я… — голос стал тише. — Я была дома. В своём мире. Писала. Или пыталась писать. Было поздно. Ночь. Я помню экран. Помню файл. Помню, что не могла закончить сцену.

— Какую сцену?

Я открыла глаза.

Все взгляды были сосредоточены на мне.

— Про Теневой Архив, — сказала я.

Тишина.

— Продолжайте, — сказал Валериус.

— Я не могла придумать, как открыть дверь.

Серебряные нити зазвенели.

Очень тихо.

Но все услышали.

Даже священник поднял голову.

Мне стало плохо.

— Я сидела и писала: «дверь откроется…» — Я сглотнула. — Не там.

Круг вспыхнул так ярко, что я зажмурилась.

В голове ударил звон.

Не как звук.

Как трещина.

Я увидела воду.

Чёрную.

Фонтанную.

Зеркальную.

И девочку.

Она стояла по другую сторону.

С моим лицом.

С моими глазами.

Но теперь она была не пустой.

Нет.

Она смотрела на меня.

Устало.

Зло.

Живо.

— Ты долго, — сказала она.

Я не знала, сказала ли она это в голове, в памяти, в душе или где-то под полом нижней галереи.

Но услышала.

Я вздрогнула.

— Кто? — спросил Валериус.

Я не поняла, что сказала это вслух.

— Она.

— Что она сказала?

— Что я долго.

Терренс сделал шаг.

Серебряная нить резко вспыхнула у его сапога.

Он с большим трудом остановился.

Валериус поднял свободную руку.

— Не входить в круг.

— Если ей станет хуже…

— Если вы войдёте сейчас, станет хуже.

Терренс остался на месте.

Но лицо у него было такое, что серебряная нить, будь она разумной, сама бы извинилась.

Валериус снова обратился ко мне:

— Леди Кени. Слушайте меня. Вы видите отражение?

— Да.

— Это не демон?

— Нет.

Ответ вырвался мгновенно.

Без сомнений.

Круг не дрогнул.

Валериус заметил.

— Не чужая сущность?

— Нет.

— Кто она?

Я смотрела в чёрную воду, которой не было под моими ногами и которая, тем не менее, была.

Девочка подняла руку.

На её пальцах были чернильные пятна.

Не кровь.

Чернила.

Как у ребёнка, который слишком много пишет.

Как у меня.

— Я, — сказала я.

И круг разорвался светом.

Не физически.

Нити не лопнули.

Пол не треснул.

Свечи не погасли.

Но внутри меня что-то рвануло так, будто долго натянутая струна наконец выдержала невозможное — и запела.

Я вскрикнула.

Не громко.

К сожалению, всё же вскрикнула.

Прошу не ставить мраморную табличку.

Тело согнулось, ладони сами легли на грудь, туда, где было давление после фонтана.

Звон стал невыносимым.

Вода поднялась.

Девочка шагнула ближе.

И я вдруг увидела куски.

Не воспоминания даже.

Осколки.

Маленькая Кени сидит в огромном кресле, ноги не достают до пола, кукла лежит рядом вверх ногами, а Моргана читает письмо. Девочка смотрит не на мать, а на тень под столом.

Терренс, ещё мальчик, стоит в дверях и говорит: «Если снова уйдёшь в западное крыло одна, я скажу матери». Кени отвечает: «Двери не любят ябед».

Злата заплетает волосы двенадцатилетней Кени. Кени шепчет: «Рыжая девочка горит». Злата роняет гребень.