Попаданка поневоле

Глава 6. Человек, который видит насквозь

Ночная вылазка в Теневой Архив не состоялась.

Разумеется.

Потому что если у вас появляется хоть какой-то план — пусть даже плохой, ночной, связанный с закрытой дверью, древним договором и потенциальным самоубийством в декорациях родовой башни, — мир немедленно вспоминает, что у него тоже есть мнение.

А если мир временно занят, мнение появляется у Морганы Руперт.

Что, честно говоря, было хуже.

Терренс пришёл за мной ближе к полуночи. В чёрном, без свечи, бесшумно. Я, одетая в самое простое тёмное платье, которое удалось найти без помощи Златы, выглядела куда менее внушительно.

— Готова? — спросил Терренс.

— Нет.

— Идём.

— Я ценю, что моё мнение учитывается.

— Учитывается, но не влияет.

Мы уже дошли до конца коридора, когда из тени у стены выступил человек.

Не демон.

Не призрак.

Не оживший прадед с лицом налогового инспектора.

Хуже.

Дворецкий.

Выглядел он так, будто родился уже старым, строгим и с правом осуждать чужие ночные прогулки.

Он поклонился.

— Лорд Терренс. Леди Кени. Госпожа герцогиня просила передать, что западное крыло на эту ночь закрыто.

Терренс остановился.

Я тоже.

Некоторое время мы все трое стояли в коридоре, где тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом и подавать к ужину с соусом из неловкости.

— По какой причине? — спросил Терренс.

— По причине того, что госпожа герцогиня так решила.

Это был не ответ.

Это был приговор.

Я медленно повернула голову к брату.

— Она знает?

— Нет, — сказал он.

Дворецкий молчал.

Но его молчание было очень красноречивым. Примерно как: «Госпожа герцогиня знает всё. Иногда даже раньше, чем это происходит. Не задавайте глупых вопросов, молодые господа, это портит осанку».

Терренс несколько секунд смотрел на дворецкого.

Дворецкий — на Терренса.

Я — на обоих.

Потом Терренс сказал:

— Передайте госпоже герцогине, что распоряжение принято.

— Слушаюсь, милорд.

Дворецкий снова поклонился и исчез.

Да, именно исчез. Уверена, что у него были ноги, просто пользовался он ими так, будто это мелкая бытовая подробность.

Мы пошли обратно.

— Ну, — сказала я тихо, — зато мы не умерли в Архиве.

— Не сейчас.

— Ты умеешь испортить даже хорошую новость.

— Это не хорошая новость.

— Терренс, я начинаю подозревать, что в нашей семье хорошими новостями считаются только те, после которых никто не умер, но все остались недовольны.

— Почти.

В итоге ночь прошла без Архива.

Не без тревоги, конечно. Просто тревога, вместо того чтобы гулять по тёмной башне, устроилась у меня в груди, поставила там кресло, заварила себе чай и начала читать вслух список возможных катастроф.

Я почти не спала.

Снова.

Если так пойдёт дальше, я стану полноценной аристократкой Атэриса: бледной, с трагическим взглядом и хронической усталостью в комплекте.

* * *

Утро встретило меня серым небом, холодным чаем и новостью, что Валериус Сумрачный прибыл раньше срока.

На день.

Потому что, видимо, архиепископы-охотники на монстров не признают такие слабости, как расписание, расстояния и нервная система шестнадцатилетних попаданок.

— Раньше? — переспросила я у Златы.

— Да, миледи.

— Насколько раньше?

— Его высокопреосвященство уже у ворот.

Я замерла с чашкой в руке.

— То есть не «скоро прибудет», не «ожидается к полудню», не «на горизонте показалась зловещая церковная фигура»?

— Уже у ворот, миледи.

— Прекрасно.

Я поставила чашку очень аккуратно.

Потому что если бы поставила неаккуратно, она бы, возможно, треснула. Или я. Мы с чашкой в этот момент были в похожем состоянии.

— Злата.

— Да, миледи?

— Скажи честно. Я выгляжу как леди, которой можно задавать церковные вопросы?

Злата посмотрела на меня.

Пауза была слишком длинной.

— У вас лицо леди, которой лучше сначала дать ещё чаю.

— Это был плохой ответ.

— Простите, миледи.

— Нет. Честный.

* * *

Валериуса принимали в малом приёмном зале столичной резиденции Рупертов.

Не в большом.

Большой зал был для придворных визитов, торжественных объявлений и случаев, когда семье нужно было демонстрировать величие так активно, чтобы гости почувствовали себя бедными, виноватыми и желательно политически зависимыми.

Малый зал был другим.

Тёмное дерево. Узкие окна. Серебряные светильники. На стенах — старые гобелены с волками, тенями и людьми, которые явно принимали сомнительные жизненные решения задолго до моего появления.

Зал не был гостеприимным.

Он был функциональным.

То есть идеально рупертовским.

Когда я вошла, Моргана уже стояла у камина.

Не сидела.

Стояла.

Это само по себе было важным знаком. Моргана Руперт не вставала навстречу людям, если только не собиралась показать уважение, контроль или готовность лично похоронить последствия разговора.

Терренс стоял рядом с окном.

Тоже в чёрном, тоже неподвижно.

Вид у него был такой, будто он уже морально разложил предстоящую встречу на десять сценариев, в восьми из которых кто-то умирает, а в двух Моргана пишет письма.

— Матушка, — сказала я, приседая в реверансе.

На этот раз почти уверенно.

Прогресс.

Ещё немного, и я смогу кланяться без внутреннего комментария о состоянии коленей. Возможно. Если доживу.

Моргана посмотрела на меня.

— Говоришь только тогда, когда спрашивают.

— Поняла.

— Коротко.

— Поняла.

— Без шуток.

Я открыла рот.

Закрыла.

Посмотрела на Терренса.

Он даже не моргнул.

Предатель.

— Постараюсь, — сказала я.

Моргана чуть приподняла бровь.

— Это не ответ, который внушает уверенность.

— Тогда молчу.

— Лучше.

В этот момент двери открылись.

И в зал вошёл Валериус Сумрачный.

Нет.

Не так.

В зал вошёл не человек.

В зал вошла тень из Мрачного бора, которой по ошибке выдали архиепископский сан, серебряное кольцо и право задавать вопросы живым.

Высокий.

Очень высокий.

Не просто «выше среднего», а из тех людей, рядом с которыми дверные проёмы начинают казаться архитектурно неуверенными. Худой, жилистый, без единого лишнего движения. Не сутулый, не парадно выпрямленный, а собранный — как хищник.

На нём были церковные одежды.

Формально.

Серебристо-серый плащ архиепископа поверх тёмного дорожного камзола. На груди знак Солара. На руке серебряное кольцо с аметистом.

Но всё это выглядело не как облачение.

Скорее как временная попытка цивилизации накинуть ткань на человека, слишком долго ходившего по местам, где цивилизация обычно заканчивается, извиняется и остаётся ждать у дороги.

Его волосы были серебряно-седыми, собраны в тугой хвост. Несколько прядей выбились и легли вдоль лица. Лицо — измождённое, резкое, будто высеченное из серого камня. Высокие скулы. Впалые щёки. Тонкие губы. И шрамы.

Боги, шрамы.

Три параллельные полосы через левую щёку — от виска к челюсти. Рваный след через правую бровь, делящий её надвое. Шрам от левого уха уходил под воротник, по шее, туда, где нормальные люди предпочитают не иметь воспоминаний о чужих ножах, когтях или зубах.

Шрамы не уродовали его.

Нет.

Они делали его похожим на карту мест, куда здравомыслящие люди не ходят.

И глаза.

Серо-стальные.

Глубоко посаженные.

Холодные.

Не как у Терренса. У Терренса взгляд был лезвием — тонким, точным, аристократически воспитанным. У Валериуса взгляд был охотничьим капканом. Он не просто смотрел. Он фиксировал. Вес. Рост. Дыхание. Пульс. Угол плеч. Слабое место. Возможность побега.

Вот это я понимаю — человек, которому точно не нужно говорить «выглядите устрашающе».

Он и так знает.

И, кажется, считает это рабочей характеристикой.

Рядом с ним вошли двое церковных сопровождающих.

Молодой священник и рыцарь.

Они выглядели декоративными.

Не потому, что были слабыми. Нет, рыцарь был крепкий, священник серьёзный, оба явно умели держаться. Просто рядом с Валериусом любой человек превращался в предмет интерьера.

Полезный, возможно, но интерьер.

Моргана сделала шаг вперёд.

Ровно один.

— Ваше высокопреосвященство.

В её голосе не было ни тепла, ни неприязни.

Зато было уважение.

Настоящее.

Сдержанное.

И от этого мне стало совсем не по себе.

Если Моргана Руперт относится к человеку серьёзно, значит, этот человек либо очень опасен, либо уже пережил то, от чего остальные предпочли бы умереть заранее.

Валериус поклонился.

Достаточно глубоко, что бы проявить уважение, но не слабость.

— Ваша светлость.

Голос у него был тихий.

Хриплый.

С придыханием, будто когда-то ему повредили горло, и он решил: раз уж голос не может быть прежним, пусть хотя бы заставляет людей замолкать.

И знаете что?

Работало.

Зал замолчал.

Даже камин трещал осторожнее.

— Лорд Руперт, — сказал Валериус.

— Ваше высокопреосвященство.

Терренс поклонился.

Они обменялись взглядами.

Очень коротко.

И я поняла, что эти двое друг друга знали.

Не близко.

Но достаточно, чтобы в воздухе между ними появилось что-то вроде молчаливого списка: «вы опасны», «вы тоже», «хорошо, что мы пока на одной стороне», «пока — ключевое слово».

Потом Валериус посмотрел на меня.

И вот тут мне очень захотелось оказаться где-нибудь ещё.

Например, в фонтане.

Фонтан хотя бы был честен в своих намерениях: мокро, холодно, унизительно.

Валериус же смотрел так, будто сейчас аккуратно снимет с меня кожу личности, посмотрит, что под ней, и только потом решит, достаточно ли это ересь.

Я присела в реверансе.

— Ваше высокопреосвященство.

Не упала.

Не запуталась.

Не сказала ничего про шрамы, демонов, охотников или декоративных священников.

Где-то в глубине души Марта снова могла бы мной гордиться.

Валериус задержал на мне взгляд.

Дольше, чем требовал этикет.

— Леди Кени Линкс Руперт.

— Да.

— Второй признанный наследник Тени.

Мне сразу не понравилось слово «второй».

Не потому, что оно было неправдой.

А потому что в его исполнении звучало как диагноз.

— Судя по последним событиям, да, — сказала я.

Моргана едва заметно повернула голову.

Терренс тоже.

Я внутренне застонала.

— События не судят. Они происходят.

— В моём случае они ещё и падают в фонтан.

Пауза.

Очень плохая пауза.

Моргана посмотрела на меня так, что я мысленно начала составлять завещание. Короткое. «Терренсу — платок, он всё равно уже погиб. Злате — благодарность. Александру — туфлю, если найдётся вторая, чтобы было чем по нему попасть».

Валериус не улыбнулся.

Даже не дрогнул.

То есть вообще.

Я впервые в жизни встретила человека, у которого чувство юмора, возможно, было вырезано вместе с каким-нибудь демоническим когтем и больше не восстановилось.

— Вы часто отвечаете шуткой на прямой вопрос? — спросил он.

— Только когда вопрос неприятный.

— Почему?

— Потому что если отвечать на неприятные вопросы серьёзно, они начинают думать, что победили.

Терренс очень медленно опустил взгляд.

Моргана закрыла глаза на долю секунды.

Это был плохой знак. Когда Моргана закрывает глаза, мир должен начинать исправляться самостоятельно, пока не поздно.

Валериус же смотрел на меня неподвижно, редко моргая.

И в этот момент я поняла, что мои шутки на него действительно не действуют как на остальных.

Александр смеялся.

Терренс раздражался, но слышал.

Моргана классифицировала.

Беатрис оценивала.

Валериус, как будто спотыкался об них.

Не внешне. Нет. Внешне он был каменной плитой с церковной печатью. Но я почувствовала: каждая шутка сбивала ему расчёт. Не потому, что была смешной, а потому, что мешала читать.

Как шум в линии.

Как помеха.

Как я сама, собственно.

— Леди Кени, — произнесла Моргана.

Одно имя.

Вся семейная система наказаний в одном имени.

Я замолчала.

Валериус перевёл взгляд на герцогиню.

— Я хотел бы сначала услышать обстоятельства происшествия от вас.

— Разумеется.

Моргана указала на стол.

Мы сели.

Точнее, Моргана села во главе. Валериус — напротив. Терренс — справа от меня. Я — там, где, видимо, полагалось сидеть предмету расследования с хорошим происхождением.

Церковный рыцарь остался у двери.

Священник достал письменные принадлежности.

Перо скрипнуло по бумаге.

Этот звук мне не понравился.

Вообще за последние дни у меня развилась аллергия на официальные записи. Всё, что попадало на бумагу в Атэрисе, имело неприятную привычку становиться доказательством, приказом или пророчеством.

Иногда сразу всем.

Моргана говорила первой.

Коротко.

Точно.

Без единой лишней подробности.

— Первого июля, при въезде кареты дома Руперт во двор императорского дворца, родовой экипаж отреагировал на два голоса. Лорда Терренса и леди Кени. Произошёл сбой управления, повлёкший незначительный инцидент с дворцовым фонтаном.

Незначительный.

Инцидент.

С фонтаном.

Я почти восхитилась.

Если бы Моргана описывала конец света, он, вероятно, звучал бы как «нежелательное изменение климатических и демографических обстоятельств».

— После этого, — продолжила она, — реликвия дворцового фонтана произнесла фразу, которую слышали присутствующие свидетели: «Двое наследников Тени. Закон нарушен. Род признал невозможное».

Перо священника остановилось на слове «невозможное».

Скрип.

Пауза.

Скрип дальше.

Валериус слушал, не перебивая.

Абсолютно неподвижно.

Я вдруг поняла, что он умеет сидеть как засадный зверь. Не отдыхая. Не расслабляясь. Ожидая.

— Сведения о признании леди Кени родовой магией ранее не регистрировались? — спросил он.

— Нет, — сказала Моргана.

— Проявления?

— Слабые, нестабильные. В рамках наследственной чувствительности к Тени.

— Документы?

— Будут предоставлены.

— Врачи?

— Наблюдали нервное истощение, нарушения сна, приступы потери сознания.

— Память?

Моргана посмотрела на меня.

Терренс — тоже.

Вот оно.

Мой любимый раздел: «почему объект расследования помнит не то, что должен, и слишком много того, чего не должен».

— Частично нарушена, — сказала Моргана. — После последнего приступа.

Валериус повернулся ко мне.

— Леди Кени.

Я внутренне собралась.

Получилось плохо, но попытка была засчитана.

— Да?

— Что вы помните о происшествии у фонтана?

— Почти всё.

— «Почти»?

— Некоторые моменты были… динамичными.

— Опишите.

Я осторожно описала.

Без «демократического энтузиазма родовой магии».

Без «карета решила выполнить взаимоисключающие требования одновременно».

Без «мраморный император чихнул с достоинством».

То есть рассказ получился сухим, правильным и скучным.

Мне само

й хотелось себя прервать.

Валериус слушал.

Потом спросил:

— Вы произнесли команду карете?

— Нет.

— Свидетели утверждают, что вы сказали: «Только бы не в него».

Я медленно повернула голову к Терренсу.

Он смотрел в стол.

Конечно.

Конечно, это внесли в отчёт.

Моя самая позорная фраза уже имела церковную фиксацию. Где-то в архивах Солара через сто лет какой-нибудь послушник откроет дело о двух наследниках Тени и прочитает: «Только бы не в него». И, возможно, поймёт, что история часто рушится не от злого умысла, а от плохой формулировки.

— Я не считала это командой, — сказала я.

— Но карета сочла.

— Да.

— Почему?

— Видимо, у кареты были собственные взгляды на логику.

Пауза.

Валериус смотрел на меня.

Я смотрела в ответ.

— Почему карета признала ваш голос? — спросил Валериус.

— Потому что Тень признала меня.

— До этого дня?

— Я не знаю.

— Вы не знаете?

— У меня нарушена память.

— Это очень удобно.

Вот тут я подняла глаза.

— Нет, ваше высокопреосвященство. Удобно — это когда человек помнит, кто он, что делал последние шестнадцать лет и почему его тайные тетради выглядят как иллюстрация к концу света. То, что у меня, — неудобно. Просто юридически полезно.

Тишина.

Очень насыщенная.

Даже камин перестал трещать. Возможно, решил не участвовать.

Терренс посмотрел на меня боковым взглядом.

Я не могла понять, собирается он меня убить или одобрить.

В этой семье, как выяснилось, грань была тонкой.

Валериус медленно сцепил пальцы.

Я заметила его руки.

Длинные. Тонкие. Жилистые. В шрамах. На правой руке — архиепископское кольцо с аметистом. И ещё одно — простое железное кольцо на среднем пальце.

Странное.

Не церковное.

Слишком личное.

Он заметил, что я заметила.

— Вы наблюдательны, — сказал он.

— Это семейное. У нас тут, кажется, все видят лишнее и потом молчат об этом с разной степенью угрозы.

— Вы нервничаете.

— Я в принципе существую нервно, ваше высокопреосвященство. Это часть образа.

И вот тут я впервые увидела раздражение.

Не яркое.

Не человеческое в обычном смысле.

Просто его взгляд стал чуть холоднее, губы — чуть тоньше, а пальцы на столе замерли.

Попала.

Шутки ему мешали.

Не потому, что он был скучным. Хотя это тоже пока не исключалось.

А потому что он действительно читал людей. По дыханию. По паузам. По тому, как зрачки реагируют на вопрос, как плечи напрягаются на слове «память», как рука тянется к месту, где спрятана вина.

И мои шутки были дымом.

Плохим, кривым, нервным, но дымом.

Ему это не нравилось.

Мне, к сожалению, стало чуть легче.

Если человек раздражается, значит, он не всесилен.

Валериус наклонил голову.

— Вы используете остроумие как защиту.

— А вы используете взгляд как хирургический инструмент. У каждого свои методы.

Священник, записывавший протокол, на секунду завис.

Перо остановилось над бумагой.

Я почти услышала его внутренний вопрос: «Это записывать?»

Бедный человек.

— Леди Кени, — сказал Валериус тихо.

Голос стал ещё ниже.

Хриплый шёпот, от которого хотелось сесть ровнее, признаться во всех грехах и парочке чужих — для надёжности.

— Я задам вам несколько вопросов. Вы ответите прямо. Без украшений.

— Постараюсь.

— Нет.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

Серо-стальной взгляд.

Зимнее небо перед снегопадом.

— Вы ответите.

Вот почему-то именно в этот момент мне стало страшно.

Не раньше, когда он вошёл как охотничья тень.

Не при шрамах.

Не при слове «удобно».

А сейчас.

Потому что я вдруг поняла: если Валериус Сумрачный решит, что я угроза, он не будет кричать. Не будет драматично обвинять. Не будет размахивать святой печатью и требовать костра.

Он просто сделает то, что считает необходимым.

Тихо.

Профессионально.

Без удовольствия.

— Хорошо, — сказала я.

Терренс чуть изменился в лице.

Видимо, услышал, что мой голос наконец стал серьёзным.

Валериус начал.

— После приступа вы помнили своё имя?

— Да.

— Род?

— Да.

— Мать?

Пауза.

— Обрывками.

— Брата?

Я посмотрела на Терренса.

— Да.

— Дом?

— Да.

— Тень?

Я сглотнула.

— Частично.

— Что значит «частично»?

— Я знала, что она важна. Не знала, как работает.

— Но вчера вы дали карете команду, и она подчинилась.

— Я не давала команду сознательно.

— Но родовая магия реагирует не только на слова.

Вот это было новое.

Я насторожилась.

— А на что ещё?

Валериус не ответил.

Вместо этого сам задал вопрос:

— Когда статуя произнесла фразу, вы почувствовали боль?

— Нет.

— Холод?

— В фонтане? Да.

— Не физический.

Я замолчала.

Вспомнила.

Мраморный голос.

Чёрная пыль.

Две тени.

И что-то в груди — будто кто-то повернул ключ в замке, который я не знала, что носила внутри.

— Давление, — сказала я. — Здесь.

Я коснулась груди.

Чуть ниже ключиц.

Там, где тогда будто что-то откликнулось.

Валериус внимательно следил за моей рукой.

— Слева или по центру?

— По центру.

— Жжение?

— Нет.

— Звон?

Я замерла.

Потому что звон был.

Едва заметный.

Не звук даже. Ощущение. Как тонкая стеклянная нить, дрогнувшая где-то внутри черепа.

Я не говорила об этом Терренсу.

Потому что сама почти забыла.

Или не хотела помнить.

— Был, — сказала я.

Терренс повернул голову.

Валериус это заметил.

— Вы скрыли это от семьи?

— Я не поняла, что это важно.

— Вы часто решаете за других, что важно?

— Я автор, — едва не сказала я.

Чудом удержалась.

Просто чудом.

Где-то в небесной канцелярии здравого смысла, видимо, один усталый ангел всё-таки успел ударить меня по внутренней руке.

— Иногда, — сказала я вместо этого.

— Плохая привычка.

— У меня богатая коллекция плохих привычек.

Он проигнорировал мой комментарий.

Снова.

Удивительно стойкий человек.

— После происшествия были сны?

Вот тут тело меня предало.

Я не успела ответить.

Просто пальцы дрогнули.

Едва, совсем немного.

Но Валериус увидел.

Терренс тоже.

Моргана — тем более.

Прекрасно.

В доме Руперт можно было не говорить вообще. Твоё тело всё равно сдаст тебя семейному следственному комитету.

— Были, — сказала я.

— Какие?

Я молчала.

Сон с фонтаном.

Девочка за водой.

Не забудь снова.

Чёрная вода.

Если я скажу — Моргана услышит. Церковь запишет. Валериус начнёт копать.

Если не скажу — он поймёт, что я скрываю.

Выбор был между плохим, очень плохим и вариантом «может, снова в фонтан?».

— Вода, — сказала я осторожно. — Фонтан. Отражение.

— Чьё?

Я посмотрела на Терренса.

Он не помог.

Не потому что не хотел.

Потому что помочь было нельзя.

— Моё, — сказала я. — И не моё.

Валериус стал совершенно неподвижным.

Вот прямо так, что воздух вокруг него будто перестал двигаться.

— Повторите.

— Во сне я видела девочку с моим лицом. Но она была… другой.

— Другой как?

— Пустой. Усталой. Тихой.

Слова давались тяжело.

Каждое.

— Она сказала: «Не забудь снова».

Перо священника скрипнуло.

Потом остановилось.

Моргана впервые за всё время изменилась в лице.

Терренс смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но сдерживался.

Валериус медленно откинулся назад.

— Снова, — повторил он.

Я почувствовала, что сердце начинает биться быстрее.

— Это просто сон.

— Нет.

— Вы даже не спросили подробности.

— Мне этого достаточно.

— Прекрасно. Обожаю, когда мои кошмары признают доказательствами без моего согласия.

Валериус посмотрел на меня.

И в этот раз раздражение было заметнее.

— Леди Кени, если вы хотите выжить, вам придётся прекратить прятаться за словами.

— А если слова — единственное, что у меня есть?

Он замолчал.

Вот теперь — попала уже не шуткой.

А правдой.

Она вышла раньше, чем я успела её прикрыть.

Я увидела, как его взгляд изменился.

Совсем немного.

Валериус Сумрачный не был человеком, у которого взгляд смягчается от чужой уязвимости. Скорее он просто отметил: «боль настоящая». И положил это в нужную папку.

— Не единственное, — сказал Терренс тихо.

Все посмотрели на него.

Он сидел с ровной спиной.

Лицо спокойное.

— У неё есть дом Руперт.

Моргана ничего не сказала.

Но и не поправила.

И от этого в груди снова стало тесно.

Валериус перевёл взгляд с Терренса на Моргану.