Ноль по шкале цвета

Глава 13

Мы можем попробовать.

Прошло два дня. Или три — я потерял счёт времени, пока лежал в этой белой палате, глядя в потолок и слушая, как за стеной пищат приборы, а по коридору ходят медсёстры. Боль почти ушла, оставив после себя только тупую тяжесть в теле и синяки, которые медленно меняли цвет с фиолетового на жёлто-зелёный. Я мог вставать, мог ходить, мог дышать без боли — и этого было достаточно, чтобы врачи наконец подписали выписку.

Мать прислала сообщение: «Я могу забрать тебя к обеду, приеду через час». Я прочитал его, помедлил, а потом написал: «Не надо, я сам».

Я не хотел, чтобы она видела меня выходящим из больницы с тем же выражением лица, с которым она входила в палату несколько дней назад. Я хотел просто выйти на улицу и вдохнуть холодный воздух.

Я собрал вещи — их было немного: рюкзак с вещами, которые принесла мать, и книга, которую я так и не открыл. Я стоял у кровати, оглядывая палату, и чувствовал, что за эти дни она стала почти привычной. Странное чувство.

Дверь открылась, и я ожидал увидеть медсестру. Но в проёме стоял Оберон.

Он был в той же светлой куртке и с той же лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, которая, казалось, всегда была на его лице. Он не спросил, готов ли я, не спросил, нужно ли мне помочь. Он просто шагнул внутрь, подошёл к кровати, подхватил мои вещи и, не говоря ни слова, направился к выходу, коротко бросив через плечо:

— Пойдём.

Я стоял, глядя ему вслед и был крайне удивлён. Я не знал, откуда он взялся, как узнал, что меня выписывают, и почему он вообще решил прийти. Но он был здесь. Он взял мои вещи и ушёл, как будто это было само собой разумеющимся.

Я на секунду замер, а потом шагнул за ним, чувствуя, как в груди разливается то самое странное тепло, которое я начал узнавать.

— Ты хоть спросить мог, — сказал я, догоняя его.

Он обернулся, и его улыбка стала чуть шире.

— А зачем? Ты бы всё равно сказал, что справишься сам. Я сэкономил нам время.

Он не стал дожидаться моего ответа. Просто пошёл дальше, и я пошёл за ним, чувствуя, что этот день, кажется, не будет похож на остальные.

Мы вышли на улицу, и свежий осенний воздух ударил в лицо, пробираясь под тонкую ткань куртки. Оберон остановился на мгновение, поднял голову к небу и глубоко вдохнул, будто проверяя, что он ещё жив, что мир вокруг него настоящий, а не больничная стерильность, оставшаяся за спиной.

— Сегодня крайне спокойно для позднего начала осени, — сказал он, с лёгкой усмешкой глядя на серое небо, которое, казалось, не собиралось ни дождить, ни светить. — Обычно в это время уже ветер, сырость, листья под ногами. А тут тишина.

Я молчал, идя рядом, слушая его голос, который лился ровно и спокойно. Внутри меня было странное чувство, будто я не там, где должен быть, будто всё это не моя жизнь. Я не понимал, кто мы теперь — он, я, Юта. Друзья? Или просто люди, которых свела случайность, и которые исчезнут, как только я перестану быть в центре событий?

— Я хочу спросить, — сказал я наконец, и голос мой прозвучал тише, чем я хотел. — Почему ты вообще пришёл? Почему согласился помочь Юте, когда она просто подошла и попросила?

Оберон на мгновение замедлил шаг, но не остановился. Его лицо оставалось спокойным, будто он ожидал этого вопроса, но не хотел торопиться с ответом.

— Потому что я не могу пройти мимо того, кому нужна помощь, — сказал он просто, и в его голосе не было ни позы, ни попытки казаться лучше, чем он есть. — Когда Юта подошла ко мне и сказала, что тебе грозит опасность, я не думал, стоит ли вмешиваться. Я просто пошёл. Я не знаю, что чувствуют другие, но я не могу стоять в стороне, когда вижу, что кто-то из друзей или других людей может пострадать.

Я молчал, чувствуя, как его слова оседают внутри. Они были простыми и честными, без лишнего пафоса.

— Мы не друзья, — сказал я тихо, скорее утверждая, чем спрашивая.

Оберон усмехнулся и покачал головой.

— Мы не друзья, — повторил он. — Но мы могли бы ими стать. Если ты этого захочешь.

Я не знал, что ответить. Слова застряли где-то в горле, потому что я не был уверен, что Оберону или Юте действительно нужен такой друг, как я. Тот, кто молчит, когда нужно говорить, кто отворачивается, когда нужно смотреть, кто боится даже самого простого прикосновения. Я знал, как это заканчивается. Я уже проходил через это: сначала доверие, потом тепло, а потом кто-то уходит, оставляя тебя одного, и ты остаёшься с пустотой, которую нечем заполнить. Я не хотел снова проходить через это.

— Я не уверен, что я тот, кто нужен вам, — сказал я, и голос прозвучал тише, чем я хотел. — Я не знаю, как быть другом. Я боюсь, что кто-то из нас предаст другого, и от этого будет только больнее. Мне кажется, я не создан для дружбы.

Оберон замедлил шаг и повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, и лёгкая усмешка всё ещё играла на его губах.

— В жизни не бывает ничего постоянного, — сказал он просто, и в его голосе не было ни назидания, ни жалости, только ровная, спокойная уверенность, которая не давила, а скорее приглашала задуматься. — Люди уходят, приходят, меняются. Это не значит, что стоит бояться жить. Каждое мгновение, которое у нас есть, нужно проживать так, чтобы ты был счастлив. Иначе зачем всё это? Если мы будем сидеть и ждать, когда нас предадут, мы никогда не узнаем, что значит быть рядом с кем-то по-настоящему.

Я молчал, и его слова медленно оседали внутри. Я думал о том, как много лет я жил в ожидании удара, в ожидании, что кто-то уйдёт, и не позволял себе даже попытаться поверить, что кто-то может остаться. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то, что я не мог назвать.

— Ты не боишься, что однажды кто-то уйдёт? — спросил я, и голос мой прозвучал тихо.

— Боюсь, — ответил Оберон, и его улыбка стала чуть мягче. — Но я боюсь ещё больше, что я не позволю себе быть счастливым из-за этого страха. Я не хочу жить в ожидании конца. Я хочу жить так, чтобы, если кто-то уйдёт, я мог сказать, что я был счастлив в те моменты, которые мы разделили.

Я думал о том, сколько раз я отворачивался от людей, сколько раз я боялся подойти ближе, сколько раз я выбирал тишину вместо того, чтобы рискнуть. Я думал о Юте, о том, как она смотрела на меня, когда говорила, что зажжёт для меня цвета на небе. Я думал о том, как я хотел обнять её, но не решился.

— Я не знаю, как перестать ждать, что меня предадут, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, будто я говорил не с ним, а с самим собой. — Я так долго жил в этом ожидании, что оно стало частью меня. Я не знаю, каково это быть счастливым.

— Ты уже сделал первый шаг, — сказал он. — Ты признался, что не знаешь. Это больше, чем делают большинство людей.

Я не знал, что на это ответить.

— Я не хочу снова потерять кого-то, — сказал я тихо.

— Ты не потеряешь, — сказал Оберон. — Пока ты сам не решишь, что потерял. Люди уходят не потому, что ты их не держишь. Они уходят, потому что так нужно. И это не всегда твоя вина.

Я смотрел на него, и внутри меня впервые за долгое время что-то ослабевало — не страх, а его хватка, та самая, которая держала меня в сером мире все эти годы.

— Мы можем попробовать стать друзьями, — сказал я.

Оберон улыбнулся и кивнул.

— Мы уже пробуем, — сказал он.

Мы пошли дальше, и воздух вокруг больше не казался таким холодным.