Ноль по шкале цвета

Глава 11

Останься со мной.

Мать вышла, и дверь за ней закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Я остался один в белой тишине, где каждый звук казался слишком громким — гул за стеной, писк оборудования, собственное дыхание, которое я слышал так отчётливо, будто оно было единственным, что ещё связывало меня с этим миром.

Я лежал, глядя в потолок, и пытался вспомнить себя прежнего. Того, кто проходил мимо. Того, кто не вмешивался. Того, кто был серой тенью, которую никто не замечал, и это устраивало его больше всего на свете. Я пытался найти его внутри себя, но вместо него находил только пустоту, в которой кто-то другой оставил свой след.

Всё, что я сделал за последние дни, было не моим. Я встал между ней и тем парнем, я толкнул его, я смотрел в его глаза и не отворачивался. Я сделал всё то, чего никогда не делал раньше, и я не мог объяснить, почему. Словно кто-то другой поселился внутри меня и начал принимать решения, а я лишь наблюдал за этим со стороны, не в силах вмешаться.

Я смотрел на свои руки, лежащие поверх одеяла, и они казались незнакомыми. Я помнил, как они дрожали, когда я стоял у стены, как сжимались в кулаки, когда я бежал к ней. Эти руки не были моими.

Раньше я бы прошёл мимо. Я знал это точно. Я знал, что раньше я никогда бы не вмешался. Я был тем, кто исчезал, кто не оставлял следа, кто делал всё, чтобы его не замечали. А теперь я лежал в больнице с разбитым лицом и чувствовал, что внутри пульсирует что-то, чего я не чувствовал годами.

Я закрыл глаза и попытался представить, что было бы, если бы я не вмешался. Если бы я просто прошёл мимо, как делал всегда. Юта осталась бы одна. С тем парнем. И никто бы не встал между ними.

Эта мысль была хуже любой боли. Она была холодной и липкой, она оседала внутри, как тот самый страх, который я носил в себе с детства. Но теперь я не боялся. Теперь я знал, что не смог бы пройти мимо. Даже если бы захотел.

Я не знал, когда это началось. Может быть, в тот день, когда она впервые вошла в аудиторию и села через ряд от меня. Может быть, в библиотеке, или в тот миг, когда я толкнул того парня в саду и почувствовал, как внутри поднимается что-то, чему я не мог дать имя.

Я не знал, когда именно она стала той, кто меняет мои решения. Но я знал, что она изменила меня. Не просьбами, не уговорами — просто своим присутствием. Просто тем, что смотрела на меня так, будто видела что-то, чего не видели другие.

Время тянулось медленно, и я чувствовал, как боль в теле постепенно утихает, уступая место усталости. Я позволил себе просто лежать и не думать, проваливаясь в ту тёплую, тягучую дремоту, которая не требует ни мыслей, ни усилий. Я почти забыл, где нахожусь, когда услышал, как дверь открылась, и в палату вошла медсестра — её шаги были лёгкими и быстрыми, а голос тихим и ровным.

— Я отключаю капельницу, — сказала она, не дожидаясь, пока я открою глаза.

Я приоткрыл глаза, увидел её склонённую фигуру и кивнул, даже не пытаясь заговорить. Она улыбнулась, вытащила иглу, аккуратно заклеила место пластырем и вышла так же тихо, как вошла. Я закрыл глаза и снова провалился в сон.

***

Утром меня разбудил звук открывающейся двери. Я проснулся, чувствуя, что тело стало чуть легче, а боль почти ушла. В палату вошла мать, неся в руках пакет с моими вещами и небольшой контейнер с едой. Она поставила всё на тумбочку, взглянула на меня и, заметив, что я проснулся, немного замедлила движения, будто давая мне время прийти в себя. Я молча смотрел, как она раскладывает вещи.

— Я написала заявление на тех людей, — сказала она, и голос её звучал ровно, хотя я чувствовал, что внутри неё уже начинает закипать то самое напряжение, которое я знал слишком хорошо. — Они получили предупреждение. Больше ничего.

Она замолчала, и я видел, как её лицо медленно меняется — спокойствие уступает место чему-то другому, более жёсткому.

— Но я добьюсь компенсации, — продолжала она, и голос её становился громче. — Я добьюсь, чтобы они извинились перед тобой. Официально. Я не позволю им просто так отделаться. Ты лежишь здесь из-за них и из-за этой девушки.

Я молчал, чувствуя, как её слова падают в тишину. Она говорила быстро, почти не останавливаясь, и я знал, что она уже не контролирует себя, что злость, которую она сдерживала вчера, вырывается наружу.

— Они не имеют права так поступать, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты не заслужил этого.

Я хотел сказать что-то, но слова застряли в горле.

В ту же секунду в дверь тихо постучали — коротко, почти неслышно, будто тот, кто стоял за ней, не был уверен, что его ждут. Мать замолчала и резко обернулась.

Дверь приоткрылась, и в палату вошла Юта. В тёмных круглых очках, с неподвижным лицом, она остановилась у порога, увидев мать, и замерла, не решаясь сделать шаг вперёд.

Мать смотрела на неё, и я видел, как на её лицо возвращается та самая злость, которую она сдерживала секунду назад. Она шагнула к Юте, и я почувствовал, как воздух в комнате становится тяжелее.

— Это ты, — сказала она, и голос её звучал холодно. — Из-за тебя мой сын лежит здесь.

Юта открыла рот, но не успела ничего сказать.

— Ты ещё и выглядишь странно, — продолжала мать, подходя ближе, разглядывая её с ног до головы. — Носишь эти очки. Ты знаешь, что в помещении нужно снимать их, здесь нет солнца.

Юта молчала, и я видел, как её плечи напряглись.

— Он вступился за тебя, — сказала мать, и голос её становился громче. — Он чуть не погиб из-за тебя. Ты знаешь, что он всегда был тихим и незаметным? Он не лезет в драки. А тут вдруг решил стать героем из-за тебя.

Я смотрел на них, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое и горячее. Я не знал, откуда взялись силы, но я поднялся с кровати, чувствуя, как тело отзывается болью, как ноги дрожат, но я шагнул вперёд. Я пошатнулся, но удержался и дошёл до матери, схватив её за руку, потянув в сторону.

— Прекрати, — сказал я, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Она не виновата. Извинись перед ней.

Мать посмотрела на меня, и в её глазах я увидел удивление, смешанное с гневом.

— Ты просишь меня извиниться? — переспросила она.

— Да, — сказал я. — Извинись. Ты не имеешь права так с ней разговаривать.

Мать смотрела на меня, и в её глазах я видел не просто гнев — что-то более сложное, то, что она сама не могла выразить словами. Несколько секунд она молчала, а потом перевела взгляд на Юту, которая стояла неподвижно у двери, глядя в пол, и её плечи были напряжены, будто она готовилась к удару.

— Ты вообще понимаешь, что просишь? — спросила мать, и голос её стал тише, но от этого только острее. — Ты лежишь здесь с разбитым лицом, а я должна извиняться перед ней?

— Ты оскорбила её, — сказал я, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, но я не мог остановиться. — Ты не знаешь её. Ты не знаешь, что произошло. Ты просто пришла и начала кричать. Она не виновата в том, что случилось.

Мать смотрела на меня, и в её глазах я видел, как гнев медленно сменяется растерянностью.

— Ты защищаешь её, — сказала она тихо. — Ты лежишь в больнице из-за неё и защищаешь.

— Потому что она не заслужила твоих слов, — сказал я.

Мать смотрела на меня ещё несколько секунд, и я видел, как что-то в ней меняется — гнев уступает место чему-то, что я не мог прочитать, а потом она просто развернулась и направилась к двери. У самого выхода она остановилась, не оборачиваясь.

— Ложись обратно, — сказала она и вышла, закрыв за собой дверь.

Я стоял, чувствуя, как ноги дрожат, как боль в груди пульсирует в такт сердцу. Я перевёл дыхание и посмотрел на Юту. Она стояла у двери, неподвижная, и я понял, что должен что-то сказать, чтобы разрядить эту тишину.

Я попытался улыбнуться — виновато, неуверенно, чтобы она не подумала, что я разваливаюсь на части. Собрал остатки сил, развернулся и сделал шаг к кровати, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью. Я опустился на край, опираясь руками и выдохнул.

— Прости за мать, — сказал я тихо. — Она не должна была так говорить. Просто переживает.

Юта сделала шаг вперёд, но остановилась, не решаясь подойти ближе.

— Всё нормально, — сказала она. — Я понимаю.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она стояла у двери, тонкая, почти хрупкая, с этой своей неподвижной позой и тёмными очками, за которыми я не видел её глаз, но чувствовал их на себе. Я поймал себя на мысли, что из-за такой на вид девушки — лёгкой, почти невесомой, — я стал прочнее стали. Она не сказала мне ни слова о том, что я должен делать, не попросила защитить её, не дала обещаний. Она просто появилась. И всё перестало быть прежним.

Я почти ничего о ней не знал. Откуда она пришла, что скрывают её очки, почему она так смотрит на людей. Но внутри, где-то глубоко, я чувствовал — в ней есть что-то необычное. Что-то, что не умещается в мои серые схемы. Что-то, что заставляет меня быть тем, кем я никогда не был.

Юта замерла под моим взглядом, и я видел, как она слегка наклонила голову, будто пыталась понять, что я вижу в ней, а потом медленно провела рукой перед моим лицом, словно отгоняла туман, который затянул меня в себя.

— Ты заснул с открытыми глазами? — спросила она, и в её голосе мелькнула лёгкая усмешка, почти невесомая, как перо.

Я моргнул, возвращаясь в реальность, чувствуя, как внутри что-то тёплое смешивается с неловкостью, и понял, что смотрел на неё слишком долго.

— Нет, просто задумался, — сказал я, и попытался улыбнуться, чтобы она не думала, что я теряю сознание или ещё что-то хуже.

Она не стала спрашивать, о чём именно я задумался, и я был благодарен ей за это молчание. Она только опустила руку, убрала её в карман плаща и чуть склонила голову в сторону, разглядывая меня с той же спокойной внимательностью, которую я уже успел заметить за ней.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала она, и в её голосе не было ни жалости, ни тревоги, только тихая констатация факта. — Мне уйти, чтобы ты поспал?

Я хотел сказать «нет», но слова застряли где-то в горле, потому что я не знал, как объяснить ей, что её присутствие для меня сейчас важнее любого сна. Я молчал, собираясь с мыслями, и наконец выдавил:

— Оставайся… Если хочешь.

Она помолчала, и я почти услышал, как она взвешивает этот ответ в голове, а потом шагнула ближе и села на стул у моей кровати, не говоря ни слова.

Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри впервые за долгое время не было серо.

Глава 12

Я зажгу для тебя новые цвета.

Я долго не решался нарушить тишину, которая повисла между нами после того, как она села на стул у моей кровати. В этой белой, стерильной комнате, где каждый звук отдавался эхом, её присутствие казалось единственным живым пятном, что не вписывалось в больничный порядок. Я смотрел на неё и чувствовал, что вопросы, которые я носил в себе с того самого момента, как открыл глаза, требуют ответов, даже если я боялся их услышать.

— Как ты нашла меня? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо, почти чужим, будто я отвык говорить за последние дни. — Зачем ты пошла за мной?

Она не отвела взгляда. Её лицо оставалось неподвижным, и я не мог прочитать по нему ничего, но я чувствовал, что она уже знала, что я спрошу, и давно приготовилась к этому разговору.

— Когда ты вышел из университета, я смотрела тебе вслед, — сказала она, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Потому что ты везде меня игнорировал, и в последний раз мне даже захотелось кинуть в тебя камень. А потом я увидела тех парней. Они вышли следом за тобой, слишком быстро и слишком уверенно, будто ждали этого момента. Я поняла, что они идут за тобой, и что это не просто так.

Я молчал, чувствуя, как её слова вплетаются в ту самую путаницу, которую я носил в себе последние дни.

— Я не знала, что делать, — продолжала она, и в её голосе мелькнула тень той же растерянности, которую я чувствовал внутри себя. — Рядом оказался Оберон. Я схватила его за руку, даже не спросив, кто он, и просто объяснила, что происходит. Он не задавал вопросов. Только сказал: «Веди».

— Но ты не знала, куда вести, — сказал я, и это прозвучало не как вопрос, а как попытка понять.

— Я видела след, — ответила она, и её голос стал тише, будто она говорила то, что никогда не произносила вслух. — Тот парень оставил за собой шлейф, который был виден только мне.

Я замер, чувствуя, как внутри поднимается волна напряжения.

— Что это значит? — спросил я, хотя уже знал, что ответ изменит всё.

Она помолчала, а потом медленно сняла очки и положила их на тумбочку рядом с моей кроватью. Я смотрел на неё и впервые видел её глаза без стёкол — светлые, почти прозрачные, с той глубиной, которую невозможно описать словами.

— Я вижу цвета, — сказала она, и каждое её слово ложилось в тишину с той же осторожностью, с какой человек ступает на тонкий лёд. — Не те, что ты видишь. Я вижу цвет людей. То, что движет ими, то, что они прячут. Я могу отличить зло от добра, просто посмотрев на человека. И я пошла по следу этого парня, по его цвету, который остался в воздухе. В конечном итоге он привел меня к тебе.

Я не знал, что сказать. Её слова были слишком простыми и слишком сложными одновременно, они не требовали доказательств, но и не оставляли места для сомнений.

— Я никогда никому об этом не говорила, — добавила она, и в её голосе впервые проскользнула уязвимость, которую я не замечал раньше. — Но тебе я могу сказать.

Я смотрел на неё, и внутри меня не было ни страха, ни удивления — только то тихое, спокойное принятие, которое приходит, когда ты наконец перестаёшь бояться правды.

— Я верю тебе, — сказал я.

— Но… Я не вижу твоего цвета. Абсолютно никакого. Ты единственный, кто оставляет за собой пустоту. Белый шум. Ничего. Я смотрю на тебя, и внутри меня не зажигается ни один оттенок. Я не знаю, что это значит.

Я молчал, чувствуя, как её слова врезаются в тишину, оставляя за собой след, который я не мог ни понять, ни отогнать. Она говорила это не как диагноз, не как обвинение — скорее как вопрос, который задавала себе уже долгое время и на который не могла найти ответа.

— Может быть, я просто такой, — сказал я, и голос прозвучал тихо, почти неуверенно.

— Нет, — ответила она, и в её голосе появилась та же твёрдость, которую я слышал, когда она снимала на телефон того парня в саду. — Я видела многих людей. У всех есть цвет. Даже у тех, кто пытается его скрыть. Даже у тех, кто сам не знает, какой он. Но у тебя — ничего. Как будто внутри тебя пустота. Или что-то такое, что я не могу разглядеть.

Она замолчала, и я чувствовал, как её взгляд тяжелеет, как она ждёт моего ответа, хотя сама не знает, что хочет услышать.

— Может быть, это потому, что я потерял цвет, — сказал я, и слова вырвались раньше, чем я успел их остановить. — Я не вижу его уже много лет. Мир вокруг меня серый, плоский, без оттенков. Я думал, что привык. Но когда ты появилась… что-то изменилось.

— То есть, ты всё время видишь мир серым? — спросила она, и в её голосе я услышал не жалость, а скорее попытку понять, представить, как это — жить без оттенков, без красок, в мире, где всё сливается в одну плоскую, безжизненную поверхность.

— Я потерял эту способность в детстве, — сказал я, и слова прозвучали проще, чем я ожидал, будто я уже давно привык произносить их вслух, хотя на самом деле никогда не говорил об этом никому кроме родителей. — В один момент мир просто перестал быть цветным. Сначала я думал, что это пройдёт, что это временно. Но годы шли, а цвет не возвращался. Я привык. Научился жить с этим.

— Но это же… пусто, — сказала она, и в её голосе я услышал что-то, что нельзя было назвать ни сочувствием, ни удивлением — скорее ощущение, которое появляется, когда ты сталкиваешься с чем-то, что не укладывается в твою картину мира.

— Да, пусто, — согласился я. — Но когда ты привыкаешь к пустоте, она перестаёт быть страшной. Она становится просто… нормой.

Она молчала, и я видел, как её взгляд становится мягче, как она пытается представить себе мир, в котором я живу.

— Поэтому ты всегда такой отстранённый? — спросила она.

Я отвёл взгляд в сторону и тяжело выдохнул, чувствуя, как этот вопрос касается того, что я носил в себе годами, но никогда не вытаскивал наружу. Я смотрел в серое окно, на белое небо, в котором не было ни облаков, ни цвета, и понимал, что не могу больше молчать.

— Я не хотел испытывать ту боль, что когда-то мне довелось испытать, — сказал я, и голос прозвучал почти безжизненно. — Я понял, что существовать в мире, в котором ничего не чувствуешь, намного безопаснее.

Я замолчал, собираясь с мыслями, и почувствовал, как внутри поднимается что-то, что я привык подавлять.

— Но когда ты коснулась меня в том дворе, в тот момент, когда ты схватила меня за руку, на мгновение мой мир зажегся красками, — продолжил я, и слова давались тяжелее, чем я ожидал. — Я снова увидел цвет. Яркий. Настоящий. Настолько сильный, что мне показалось, будто я ослеп. Но это длилось всего секунду. А потом всё исчезло, и я снова остался в сером мире.

Я повернулся к ней и увидел, как она смотрит на меня, не отрываясь, с тем же тихим вниманием, которое я заметил в библиотеке.

— Это было болезненно, — сказал я, и в голосе моём мелькнула та самая уязвимость, которую я никогда не показывал. — Не физически. По-другому. Как будто я вспомнил то, что потерял, и понял, что не могу это вернуть. Это было страшно. Но ещё страшнее было то, что я хотел, чтобы это повторилось.

Я замолчал, чувствуя, как слова повисают в воздухе, и внутри меня поднимается что-то, что я никогда не позволял себе чувствовать при других. Она смотрела на меня, и я видел, как за её спокойным лицом скрывается вопрос, который она не решалась задать. Наконец она спросила:

— Как это произошло? Как ты потерял цвет?

Я снова перевёл взгляд на серое окно, и почувствовал, что не могу смотреть на неё, когда говорю это.

— В школе надо мной часто издевались, — сказал я, и голос мой стал глуше, ровнее, будто я рассказывал не свою историю. — Они смеялись, унижали, выливали краску на голову, разрисовывали мои вещи. Но самым большим ударом было предательство моего лучшего друга. Он был единственным, кому я доверял, единственным, кто знал меня настоящего. А потом он просто ушёл к другой компании. Оставил меня одного. Я так и не понял, что сделал не так.

Я замолчал, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, вязкая пустота.

— Я не помню, кто это был, — сказал я тише. — Я стёр его из памяти. Полностью. Я не знаю, как это получилось — просто в один момент я понял, что не могу вспомнить его лица, имени, ничего. Мне казалось, что так легче, что я смогу двигаться дальше, если забуду, что я вообще кому-то доверял.

Я поднял на неё глаза и увидел, что она застыла. Её лицо оставалось спокойным, но она медленно поднялась со стула и подошла к окну, встала ко мне спиной и замолчала.

Я не знал, сколько времени прошло — секунды, минуты. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой, и я чувствовал, как за этой тишиной скрывается что-то, что она не может произнести вслух. Она смотрела на серое небо, и я не видел её лица, но чувствовал, как тяжело ей даются слова, которые она не произносит.