- -
- 100%
- +
— Мне сказали, что ты смотришь на меня, — говорил он. — Значит, ты интересуешься мной.
Юта молчала, сжав губы.
— Что, молчание — знак согласия? — продолжал он, и в его голосе появилась насмешка.
— Я никогда бы не посмотрела на такого, как ты, — ответила Юта с ледяной, почти презрительной спокойностью. — И твои «донесения» ничего не меняют. Ты омерзителен, лицемерен, в тебе нет ничего особенного.
— Ты следи за тем, что говоришь.
— Правда глаза колет? Или боишься, что опустишься в рейтинге «любимчиков» всех девушек?
Парень дёрнулся, и я увидел, как его рука поднимается над Ютой — небрежно, привычно, с той же лёгкостью, с какой люди отмахиваются от надоедливой мухи.
Я не думал. Я просто сорвался с места и побежал. Земля под ногами мелькнула, воздух свистнул в ушах, и я врезался в спину парня плечом, не рассчитав силы, но не жалея об этом. Парень пошатнулся, выпустил запястье Юты и упал вперёд, едва успев подставить руки, чтобы не разбить лицо о землю.
Я замер, тяжело дыша, чувствуя, как воздух обжигает горло. Я смотрел на парня, лежащего на земле, и в голове мелькнуло то же лицо — только другое, из другого времени, из другой жизни. Я вспомнил, как сам лежал когда-то так, как сейчас лежит этот парень, только без рук, без защиты, с единственным желанием — провалиться сквозь землю.
***
Мне было двенадцать. Парта в классе была исписана чёрными и красными фломастерами, на моём месте кто-то нарисовал кривой, уродливый цветок, похожий больше на кляксу, и под ним подпись: «ХУДОЖНИК-НЕУДАЧНИК». Я сидел, стараясь не смотреть на соседей, которые перешёптывались за моей спиной, пряча улыбки за ладонями.
Я не знал, кто это сделал, хотя догадывался, — тот же, кто неделей раньше вылил банку с синей краской мне на голову, когда я выходил из туалета. Краска стекала по вискам, заливала глаза, и я стоял посреди коридора, слушая, как надрывается от смеха весь класс, пока не пришла учительница и не заставила меня идти мыться, а потом сидеть до вечера и отмывать парту, на которой я не рисовал, которую даже не трогал, но виноват был почему-то я.
Я оттирал эту парту часами, пока руки не начинали болеть, а пальцы не покрывались мелкими ссадинами от жёсткой губки. Рисунок не сходил до конца, оставалась бледная розовая тень, похожая на шрам, и я смотрел на неё и думал, что, наверное, заслужил это. Наверное, я действительно был таким — неудачником, которого можно бить, унижать и не бояться последствий.
А потом был тот день, когда главный обидчик решил, что рисунков и краски ему мало. Он ждал меня после уроков в пустом классе, когда я забирал забытый рюкзак. Я даже не успел понять, что происходит, как он схватил меня за плечо и ударил кулаком в живот, отчего я согнулся пополам и чуть не упал.
Он бил не сильно — скорее методично, с какой-то тупой, скучающей жестокостью, будто это было его ежедневным ритуалом. Я стоял, сжимаясь в комок, и ждал, когда он остановится. Никто не вошёл. Никто не заступился. Учителя ушли, одноклассники разбежались, и я остался один в пустом классе с болью в животе и противным, тошнотворным стыдом, который не проходил никогда. Он не исчезал, он впитывался в кожу, оставался под кожей, прятался в мышцах, и даже спустя годы я чувствовал его иногда, когда в груди поднималась волна бессилия.
— Запомни, ты навсегда останешься внизу.
***
Парень поднялся, отряхивая одежду, и на его лице застыло недоумение, которое быстро сменялось злостью. Он оглянулся по сторонам — на Юту, которая смотрела на него с явным удивлением, будто не ожидала, что кто-то вообще вмешается, будто привыкла справляться сама, и теперь не знала, как реагировать на чужую помощь. Потом его взгляд упёрся в меня.
— Ты вообще кто такой? — бросил он, и в голосе его уже звучала та самая агрессия, которая всегда появляется, когда кто-то нарушает привычный порядок.
Я молчал, глядя на него в упор. Он начинал вызывать во мне блевотное чувство.
— Не слышал вопроса? Я тебя спрашиваю, кто ты такой, чтобы лезть не в своё дело?
— Какая мерзость. — проговорил я почти монотонно.
Парень дёрнулся, будто от пощёчины, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли злость, то ли смесь того и другого. Он подошёл ко мне вплотную, схватил за ворот моей толстовки и рывком притянул к себе, так что я почувствовал его дыхание на своём лице — горячее, с примесью табака, — и увидел, как его свободная рука сжимается в кулак, заносясь надо мной.
— Ты вообще понимаешь, с кем связался? — процедил он сквозь зубы.
— Улыбнитесь. — раздался голос Юты.
Я повернул голову. Она стояла чуть поодаль, держа телефон перед собой, и на экране уже светилась запись. Её лицо было спокойным, почти невозмутимым, но я заметил, как дрогнули уголки губ — не от страха, а от холодной уверенности, которую я в ней никогда раньше не видел.
— Давай, продолжай, — сказала она, не повышая голоса. — Сделаем тебя звездой этого университета. Я закину в общий чат, и вся группа увидит, какой ты смелый, когда имеешь дело с теми, кто ниже тебя ростом.
Парень замер. Его взгляд метнулся к Юте, к её телефону, к камере, которая смотрела на него в упор.
— Ты что, боишься, что тебя увидят? — продолжала она с лёгкой усмешкой. — Зря. Я думаю, твоя репутация только выиграет, когда все узнают, как ты умеешь разговаривать с девушками.
«Я тебя спасаю, а ты стоишь и выводишь его еще больше. Ушла бы лучше.» — подумал я про себя, также обратив внимание на Юту.
Он разжал пальцы, выпустив мой ворот, и отступил на шаг, переведя дыхание.
— Я запомню вас обоих, — сказал он тихо, и в этом голосе уже не было прежней уверенности. — Вы ещё об этом пожалеете.
Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставляя за собой только сырой воздух и мокрую листву под ногами.
Я стоял, чувствуя, как под воротом жжёт кожа, а сердце колотится где-то в горле. Юта опустила телефон, спрятала его в карман плаща и посмотрела на меня. Её лицо было ровным, но я заметил, как дрогнули уголки губ — не от страха, а от чего-то другого, что я не мог назвать.
— Ты в порядке? — спросила она.
Я не нашёл сил ответить. Только кивнул. Она смотрела на меня несколько секунд, и в её глазах за тёмными стёклами очков я снова увидел то самое странное выражение, которое мелькнуло в библиотеке, когда она смотрела на меня и пыталась понять, что я за человек.
Я не знал, что ещё мог сказать. Или сделать. Я просто развернулся и пошёл прочь, обходя Юту стороной, не глядя на неё, не рискуя встретиться с ней взглядом. Я свернул на узкую тропинку, которая вела в обход главного корпуса, туда, где никто не ходил, где стены университета были старыми и облупившимися, а дорожка зарастала диким плющом, который давно никто не вырезал.
Мои шаги были быстрыми и нервными, я почти бежал, пока не упёрся в глухую стену из красного кирпича, скрытую от посторонних глаз старыми деревьями. Я прислонился к ней спиной, чувствуя, как холодный камень пробирается сквозь ткань белой рубашки, чёрной водолазки, и провёл ладонями по лицу, закрывая глаза. Воздух выходил из лёгких с хрипом, и я не мог понять, откуда взялась эта дрожь, которая сотрясала мои плечи и не давала дышать ровно.
Я сжимал пальцы, впиваясь ногтями в ладони, но это не помогало. Где-то в груди пульсировало воспоминание о том, как я бежал, как толкнул, как стоял перед этим парнем и смотрел в его глаза, не отворачиваясь. Я не узнавал себя. Я не понимал, что заставило меня так поступить. Ведь я всегда уходил, всегда прятался, всегда ждал, когда всё кончится само собой.
А сегодня я сделал шаг вперёд. И это было страшнее, чем если бы я просто прошёл мимо.
«Почему я это сделал?» — пронеслось в голове.
Я не знал ответа. Может быть, потому что я вспомнил себя в детстве, того мальчика, который стоял в пустом классе и не мог защитить себя. Может быть, потому что я не хотел, чтобы она чувствовала то же, что чувствовал тогда я.
Я стоял у стены, прижимая ладони к лицу, и чувствовал, как дрожь постепенно утихает, оставляя после себя только пустоту и тяжесть в руках. Но вместе с ней пришло другое — тело внезапно стало слабеть, будто вся сила, которая держала меня в этом утре, иссякла в один миг. Ноги подкашивались, и я на мгновение прислонился к стене сильнее, ощущая, как холодный кирпич через водолазку пробирается к коже, но не отрезвляет, а только напоминает о том, что я ещё не до конца вышел из болезни.
Я выдохнул и медленно, почти на автомате, оттолкнулся от стены, чувствуя, как дрожь сменяется усталостью, а сердце постепенно успокаивается. В голове промелькнула мысль о том, что нужно возвращаться на пару — там хотя бы можно просто сидеть и делать вид, что я слушаю, не вставая, не тратя силы на движения. Я знал, что не хочу идти, что хотел бы просто провалиться обратно в свою комнату и никого не видеть, но я знал и другое — если я уйду сейчас, это будет похоже на бегство.
Я двинулся вдоль стены, туда, где за углом начиналась главная аллея, ведущая к центральному входу. Шаги были тяжёлыми, тело не слушалось, но я шёл, потому что это было единственное, что я мог сейчас сделать.
За спиной осталась пустая тропинка, сырой воздух и тишина. Впереди ждал университет, серые стены, лекции, люди.
И я не знал, смогу ли смотреть на неё после того, что случилось.
Глава 9
Я просто выскочка.
Пары прошли быстро, почти незаметно, оставив после себя только смазанные голоса преподавателя и мелькание чужих лиц, которые я не запоминал. Слова влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь в голове, занятой утренним происшествием и тем странным, тягучим чувством, которое не отпускало меня до сих пор.
Я старался не смотреть в сторону Юты, но краем глаза несколько раз ловил её короткие взгляды — они были почти незаметными, но я чувствовал их, потому что они не были пустыми. Она смотрела не просто так, но я не позволял себе думать об этом.
Где-то в середине второй пары голова начала кружиться — сначала едва заметно, как будто кто-то слегка качнул пол под ногами, а потом сильнее. Я опёрся локтями о парту, сжал пальцы в кулаки и заставил себя дышать глубже, чтобы никто не заметил, как мне плохо. Слабость разливалась внутри той же тягучей волной, которую я узнавал по прошлому дню, и я понимал, что болезнь не ушла до конца.
Когда пары закончились, я поднялся, чувствуя, как тело слегка покачивается, и направился к выходу, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Внутри было пусто и тяжело одновременно, и я хотел только одного — выйти на холодный воздух, вдохнуть и успокоиться.
Но на выходе из университета меня ждала Юта. Она стояла у дверей, прислонившись плечом к стене, и смотрела прямо на меня. Она явно ждала — я видел, как её рот приоткрылся, будто она собиралась что-то сказать. Но я не остановился. Я прошёл мимо, чувствуя, как её взгляд упирается мне в спину, как внутри поднимается волна чего-то тёплого и болезненного одновременно.
«Оставь меня в покое»
Я не обернулся. Не мог — пока внутри ещё отдавалось эхо утренней сцены, пока я сам не понимал, что заставило меня вмешаться, голова кружилась так, что каждый шаг казался лишним, и единственным желанием было рухнуть в свою комнату и не вставать до самого вечера.
Может быть, позже. Когда в груди перестанет качаться этот странный, чужой ритм, который появился сегодня утром и не собирался уходить.
Я вышел за ворота и побрёл к остановке, чувствуя, как серый день обступает меня со всех сторон — мягкий, безразличный, такой же, как тысячи дней до него.
***
Я стоял в центре класса, весь в синей краске. Она стекала по волосам, заливала глаза, оставляла липкие, холодные следы на рубашке, и я не мог её вытереть, потому что руки дрожали так сильно, что пальцы отказывались слушаться. Краска пахла химией, резко и неприятно, и этот запах смешивался с запахом мокрой бумаги и страха, который поднимался изнутри, заполняя всё тело, не оставляя места для дыхания.
Вокруг смеялись. Громко, открыто, не скрываясь. Кто-то хлопал по партам, кто-то свистел, кто-то просто смотрел с любопытством, ожидая, что будет дальше. Обидчик стоял напротив, широко улыбаясь, и его голос перекрывал общий гул, прорезая воздух, как нож.
— Ну что, художник, нравится твой новый цвет? — крикнул он, поворачиваясь к остальным, чтобы убедиться, что все видят его триумф. — Может, нарисуешь нам что-нибудь? Только не плачь, а то краски размажутся по лицу, и никто не поймёт, где ты, а где просто клякса.
Я хотел ответить. Я открыл рот, пытаясь выдавить из себя что-то, что остановило бы всё это, что вернуло бы меня в нормальный мир, где я не стоял посреди класса, облитый краской, где смех не звучал так громко, где я мог просто исчезнуть. Но слова застряли в горле, превратившись в тихий, сдавленный звук, который никто не услышал.
Я попытался сделать шаг назад к выходу, к тому маленькому пространству, где можно было спрятаться и перевести дыхание, но чьи-то руки схватили меня за плечи — резко, почти грубо, — и я почувствовал, как пальцы впиваются в ткань рубашки, не давая мне двинуться с места. Меня толкнули вниз, и колени с глухим ударом опустились на холодный пол, от которого по телу пробежала дрожь. Я стоял на коленях перед всем классом, чувствуя, как краска продолжает стекать по лицу, смешиваясь со слезами, которых я не мог сдержать, как воздух становится тяжёлым и вязким, как смех становится всё громче, заполняя собой пространство, не оставляя ни одной свободной секунды, чтобы просто выдохнуть.
Обидчик наклонился ко мне, глядя сверху вниз, и его голос стал тише, но от этого только острее, проникая глубоко внутрь, оставляя след, который не сотрётся.
— Запомни, — сказал он, и каждое слово врезалось в память, как шрам, который никогда не заживёт до конца. — Ты всегда будешь внизу. Всегда будешь тем, кого можно унизить. Всегда будешь тем, на кого можно вылить краску, и никто не скажет ни слова. Потому что ты никто.
Я смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как холод от пола проникает сквозь джинсы, как краска сохнет на коже, стягивая лицо, как внутри поднимается что-то тяжёлое и горькое, что не было ни злостью, ни обидой, а просто чувством полной, абсолютной беспомощности. Я не мог встать, не мог ответить, не мог даже моргнуть. Я просто смотрел и ждал, когда всё закончится, смех стихнет и они уйдут.
«Разве мы не были друзьями?»
***
Я стоял у остановки, чувствуя, как дрожат руки, как сердце колотится где-то в горле, как тот же самый холод разливается внутри, и вдруг — чья-то рука схватила меня под локоть, резко, почти грубо, и рванула в сторону, выдёргивая из толпы так быстро, что я не успел даже понять, что происходит. Я попытался вырваться, но пальцы сжались крепче, и меня потащили куда-то вбок, в узкий проход между домами, где пахло сыростью и старым бетоном.
Меня толкнули к стене, и я ударился спиной о холодный кирпич, чувствуя, как воздух выбивается из лёгких, а перед глазами на мгновение темнеет. Когда зрение вернулось, я увидел перед собой того самого парня из сада, а рядом с ним — ещё одного, выше и шире, с безразличным лицом и тяжелым взглядом.
— Ну что, узнаёшь? — сказал парень, и в голосе его звучала та же насмешка, что и утром, только теперь она была увереннее, потому что он был не один, а я стоял, прижатый к стене, без защиты, без сил, без возможности убежать. — Я же говорил, что ты ещё пожалеешь. Время пришло.
Я смотрел на него, чувствуя, как холод от стены проникает сквозь тонкую ткань водолазки и рубашки, как внутри поднимается та самая волна, которую я узнавал по утру — не страх, не беспомощность, а что-то другое, твёрдое и горячее, что не давало мне опустить глаза.
— Ты поступил некрасиво, — сказал я, и голос прозвучал тише, чем я ожидал, но ровно, без дрожи. — Так нельзя себя вести. Нельзя хватать людей за руки и замахиваться на них, если они слабее.
Парень усмехнулся, переглянувшись со своим другом, и сделал шаг ближе.
— Ты сейчас учить меня будешь? — спросил он с ленивой насмешкой. — Кто ты вообще такой, чтобы указывать мне, что правильно, а что нет?
Я встретил его взгляд и не отвёл.
— Я не учу тебя, — сказал я, и голос окреп. — Ты злишься не на меня. Ты злишься на то, что кто-то увидел, какой ты на самом деле. Поэтому ты хватаешь тех, кто слабее, и делаешь вид, что так и надо. Но тут ты ошибся.
Парень дёрнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не видел утром — неуверенность. Всего на секунду, но я заметил.
— Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? — бросил он, но голос его уже не был таким уверенным.
— Понимаю, — ответил я. — С человеком, который боится, что его увидят настоящим. И ты можешь делать вид, что это не так, но я уже увидел достаточно.
Кулак врезался в живот, и я согнулся, чувствуя, как воздух выбивается из лёгких, внутри разливается тупая, горячая боль, которая на мгновение затмевает всё остальное. Я попытался выпрямиться, но руки его друга уже сжались на моих плечах, прижимая меня к стене, не давая ни отступить, ни закрыться.
— Ты слишком много говоришь, — сказал парень, наклоняясь к моему лицу, и его голос был низким, почти ласковым, но в нём чувствовалась угроза. — Думаешь, я верю твоим словам? Ты просто выскочка, который решил поиграть в героя.
Я поднял голову, чувствуя, как губы трогает странная, почти неконтролируемая улыбка. Не насмешливая, не злая — скорее усталая, но твёрдая.
— Ты прав, — сказал я, и голос прозвучал ровно, несмотря на боль. — Я не умею защищать себя. Но я постарался защитить других. А ты умеешь только бить тех, кто не может ответить. И это всё, что ты умеешь.
Парень замер, явно не ожидая такой реакции. Он ждал страха, мольбы, хотя бы сдавленного вздоха — но вместо этого я смотрел на него и улыбался, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое чувство, которое было сильнее боли.
— Ты что, смеёшься надо мной? — процедил он сквозь зубы, и его голос сорвался на крик. — Не смей на меня так смотреть! Я сотру эту улыбку с твоего лица!
Он замахнулся, и первый удар пришёлся в скулу. Голова дёрнулась в сторону, в глазах вспыхнули белые искры, но я не успел ни вдохнуть, ни отшатнуться, как второй удар обрушился на переносицу, и тёплая, металлическая влага хлынула из носа, заливая губы. Третий, четвёртый — я потерял счёт. Лицо горело так, будто его обдирали наждаком, в ушах звенело, а перед глазами всё плыло и темнело, превращая мир в размытое пятно, в котором я с трудом различал силуэты.
А потом сквозь гул в голове я услышал шаги. Тяжёлые, быстрые, уверенные. Кто-то шёл сзади, но я не мог повернуться — слишком сильно темнело в глазах, горело лицо, и я чувствовал, как сознание медленно уплывает куда-то, оставляя тело наедине с болью.
Голоса доносились до меня обрывками, словно я находился под водой, где каждый звук терял очертания и превращался в глухой, искажённый шум. Я слышал их, но не мог разобрать, кому они принадлежат — всё смешалось: чужой крик, чужое дыхание, шаги, которые становились ближе, чьи-то резкие движения, от которых воздух вокруг начинал вибрировать.
— ...стоять, сказал! — донеслось до меня, и голос был низким, жёстким, без тени сомнения.
— А ты вообще кто такой, чтобы... — попытался ответить кто-то, но не договорил.
— Сейчас быстро объясню, кто я такой.
Я почувствовал, как чья-то рука оттолкнула кого-то в сторону, и воздух рассек глухой, тяжёлый удар, за которым последовал ещё один, а потом раздался грохот — чьё-то тело с силой врезалось в мусорный бак, и металл жалобно зазвенел, отдаваясь вибрацией в стенах узкого переулка. Кто-то охнул, кто-то выругался, и на мгновение наступила та особенная тишина, которая бывает только после драки, когда никто не знает, что делать дальше.
Я хотел поднять голову, понять, кто подошёл, кто встал между мной и ними, чей голос звучал так уверенно, но темнота перед глазами сгущалась с каждой секундой, превращая мир в размытое пятно, в котором я с трудом различал тени. Возможно, я где-то уже слышал этот голос, но где?
Я чувствовал, что тело медленно оседает вдоль стены, ноги перестают держать, а холод от кирпича проникает сквозь водолазку, сменяясь тупой, пульсирующей болью, которая растекалась от лица по всему телу.
Колени коснулись мокрого асфальта, и я почувствовал, как влага просачивается сквозь джинсы, холодная и липкая. Я попытался удержаться, но руки не слушались, и я медленно завалился на бок, чувствуя, как плечо ударяется о холодный мокрый пол, как щека касается шершавого асфальта, а последние силы покидают тело. Я провалился в пустоту, даже не успев понять, что теряю сознание.
Последнее, что я услышал перед тем, как всё исчезло, был чей-то голос — спокойный, почти усталый:
— Всё хорошо. Я тебя нашла.
Глава 10
Оттенки.
Мне снилось что-то тёплое. Я стоял на залитой солнцем улице, и рядом со мной был тот, кого я знал лучше всех, кому доверял так, как доверяют только в детстве, когда ещё не знаешь, что люди могут уходить, а дружба способна закончиться в один день — без объяснений, без предупреждения. Он смеялся, и я смеялся вместе с ним, и мир вокруг казался простым и ясным, без серых теней и вопросов, без той боли, которая потом станет моей спутницей на долгие годы.
— Мы всегда будем друзьями, — сказал он, и голос его звучал так легко, что я почти поверил в эту вечность. — Никто и ничто не сможет нас разлучить.
— Ты правда так думаешь? — спросил я, чувствуя, как внутри разливается то забытое тепло, которое не помнишь, пока не почувствуешь его снова.
— Конечно, — ответил он, и в его улыбке было что-то тёплое и обещающее. — Мы ведь всегда были вместе. И всегда будем.
Я смотрел на него, и мне казалось, что этот день никогда не закончится, что мы останемся здесь, в этом свете, навсегда, что его слова — правда, а не просто обещание, которое можно забыть.
Но потом он замолчал, и улыбка медленно сползла с его лица, будто он вдруг вспомнил что-то, о чём я не должен был знать. Он развернулся ко мне спиной, и я хотел спросить, что случилось, но слова застряли в горле — я уже знал, что он уходит. Он сделал шаг вперёд, и рядом с ним оказались другие, те, кого я не знал, кто не был мне другом, но стал его выбором.
— Подожди, — сказал я, и голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Ты куда? Ты же говорил…
Он обернулся через плечо, и в его глазах я не увидел ни злости, ни сожаления — только пустоту, ту самую, которую я потом научился узнавать в чужих лицах.
— Говорил, — ответил он. — Но люди меняются. И я меняюсь.
Он ушёл, и я остался стоять на пустой улице, глядя ему вслед, чувствуя, как солнце всё ещё светит, но уже не греет, как воздух становится холоднее, как внутри поднимается что-то тяжёлое и горькое, что нельзя было назвать ни злостью, ни обидой — только тихим ледяным пониманием того, что он выбрал их, и это был его выбор, и я не должен был его останавливать.
— Было бы лучше, если бы мы никогда не знали друг друга.
Мир начал расплываться, и я провалился в темноту.
***
Я лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как боль разливается по всему телу — тупая, ноющая, пульсирующая где-то в груди, в висках, в скулах, в каждой мышце, которая отзывалась на малейшее движение. Я не мог пошевелиться, не мог открыть глаза, не мог даже понять, где я, потому что сознание возвращалось медленно, слоями, будто я всплывал на поверхность после долгого погружения.
Сквозь плотные веки доносился гул — неясный, приглушённый, будто я находился под водой. Где-то рядом капала вода, где-то пищало оборудование, а за дверью, за тонкой стеной, слышался голос матери. Она говорила громко, и в её интонациях сквозила та самая агрессия, которую я знал по домашним сценам, когда она не могла сдержать себя. Слов я не разбирал — только напряжение, её голос натыкался на чужой, более спокойный, но не уступающий.
Я попытался открыть глаза, и белый свет ударил в лицо, ослепляя, заставляя веки снова сомкнуться. Он был слишком ярким и резким для того серого мира, к которому я привык.
Я услышал, как кто-то встал рядом, как шаги приблизились к кровати, и свет стал мягче — кто-то заслонил собой лампу или убавил яркость. На этот раз я смог открыть глаза.