Графиня Оболенская. Право имею

Улыбка на лице Голубева не изменилась, но стала жёстче.

- Верно ли, что после побега из лечебницы вы скрывались под чужим именем?

- Верно.

- Не находите ли вы сами, что подобное поведение для молодой женщины вашего круга скорее говорит о расстроенном уме, нежели о рассудительности?

- Нет, - пожала плечами я.

- Почему же?

- Потому что я не желала вернуться туда, где вероятность окоченеть в ледяных ваннах до смерти весьма высока.

- Иными словами, вы признаёте, что были в состоянии крайнего страха и действовали под его влиянием?

- Я признаю, что боялась. Но, повторюсь, страх не равен безумию.

Адвокат понял, что теряет почву, и ударил в последнее:

- Скажите прямо: не внушил ли вам господин Громов основные доводы против князя Горчакова? Не действует ли он от вашего имени больше, чем вы сами?

- Нет. Господин Громов ведёт, точнее, вёл моё дело как нанятый мной адвокат. Желание вернуть себе свободу принадлежит мне одной.

- А если суд нынче же откажет вам? - быстро спросил Голубев. - Что вы будете делать завтра?

На секунду стало совсем тихо.

- Завтра, - ответила я с достоинством, - я встану утром и буду искать другой законный способ вытащить себя из этой ямы.

- Вопросов более не имею, - поклонился судье Голубев и вернулся на своё место.

Веригин перевёл взгляд на Петра Ильича.

- Сторона просительницы желает задать дополнительные вопросы?

Пётр Ильич поднялся.

- Один, ваше высокородие.

Судья кивнул.

- Александра Николаевна, ответьте суду, для чего вы просите свободы?

- Чтобы самой отвечать за свою жизнь. И чтобы никто больше не мог за моей спиной распоряжаться тем, что оставили мне родители.

- Вопросов нет, - кивнул Пётр Ильич и сел.

Меня отпустили. Я вернулась на место, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Веригин оглядел зал.

- Имеются ли у сторон иные заявления перед окончанием исследования дела?

- Имеется, ваше высокородие. Сторона просительницы ходатайствует о допросе попечителя, князя Алексея Дмитриевича Горчакова, по обстоятельствам исполнения им обязанностей в отношении личности и имущества моей доверительницы.

Голубев вскинулся со своего места так, что стул под ним противно вжикнул по полу.

- Протестую! Предмет настоящего заседания - состояние просительницы и основания к сохранению над нею попечения, а не ревизия управления имуществом! Сторона просительницы пытается обратить заседание в проверку счетов, для каковой имеется отдельный порядок.

- Ваше высокородие, - Пётр Ильич даже не повернул головы в сторону оппонента, - попечительство охватывает и личность, и имущество подопечной в одном правовом отношении. Сторона ответчика сама ввела в материалы дела вопрос о лечении моей доверительницы. На том же самом лечении сторона ответчика основывала и свои действия по распоряжению имуществом подопечной, и свои возражения в настоящем заседании. Прошу дозволить представителю просительницы задать попечителю несколько вопросов о том, во что обходилось это попечение и какими средствами покрывалось.

Судья молчал, задумчиво постукивая карандашом по краю стола, затем всё же коротко обронил:

- Допускаю. Князь Горчаков, прошу к кафедре.

В зале заскрипели скамьи - журналисты подались вперёд, я сцепила пальцы под столом так, что они занемели. Горчаков, гордо расправив плечи, поднялся, прошёл к кафедре с видом человека, которому всё происходящее ниже его достоинства.

Пётр Ильич развернулся так, чтобы видеть и судью, и князя.

- Ваше сиятельство, каков был размер ежемесячного содержания моей доверительницы в лечебнице доктора Штейна?

- По счетам доктора, двести рублей в месяц.

- Двести. Чем подтверждается эта сумма?

- Я платил наличными, по договорённости с Карлом Ивановичем.

- То есть документального подтверждения у вас нет.

- Карл Иванович человек чести, - холодно отчеканил князь. - Расписок я с него не требовал.

Пётр Ильич чуть склонил голову к плечу:

- Что входило в эти двести рублей в месяц?

- Палата, питание, уход, лекарства и, естественно, наблюдение врача.

- Палата была отдельной?

- Да! - возмущённо фыркнул князь.

Мой поверенный взял со стола один из документов.

- Описание этой комнаты приобщено к делу со слов самой моей доверительницы и со слов свидетельницы Фроловой, давшей сегодня показания: узкая железная кровать, тюфяк ватный тонкий, одеяло шерстяное ветхое; стол, стул, ванна и ведро. Окно с решёткой, без занавеси. Никакого отопления и ковра, никакого умывальника, только кувшин с холодной водой. Это палата за двести рублей в месяц, ваше сиятельство?

Голубев подался вперёд, но Веригин его остановил строгим взором.

- В эту комнату я не входил, - наконец ответил Горчаков, а я едва удержала возмущение, лжёт, как дышит. - Что мне говаривал Карл Иванович, тем и довольствовался.

- Не входили, говорите Что же, далее питание. По свидетельству Фроловой, каша на воде, хлеб, чай без сахара. Тот же стол, что у остальных пациентов, без всякой надбавки. Это питание за двести рублей в месяц?

- Значит, так надо было для лечения, - не дрогнул Горчаков. - Я полностью доверял доктору Штейну.

- Это, простите, я уже слышал. Лекарства. По скорбному листу применялась настойка лауданума. Даже при весьма обильном употреблении расход её не мог объяснить двухсот рублей в месяц.

В зале зафыркали. Веригин коротко стукнул карандашом по столу, восстанавливая тишину.

- Что вы от меня хотите? - процедил князь. - Я платил доктору общую сумму. Как Карл Иванович её делил, не моё дело.

- Тогда позвольте подвести итог за вас. Реальная стоимость содержания моей доверительницы в этой лечебнице, по самому щедрому подсчёту, не превышала шестидесяти-восьмидесяти рублей в месяц. За четыре месяца это не более трёхсот двадцати рублей. Вы же утверждаете, что выплатили доктору Штейну восемьсот. Куда ушла разница в четыреста восемьдесят рублей?

- Если доктор Штейн назначал собственные надбавки на лекарства, оборудование или особый уход, мне об этом известно не было.

- Не было известно, - медленно повторил Громов-младший. - Принимаю ваш ответ, ваше сиятельство. Перейдём к доходам моей доверительницы, - и положил перед собой второй лист. - Доходный дом на Литейном проспекте приносит четыре тысячи рублей чистого годового дохода. Сведения подтверждаются реестром аренд, копию я представил суду перед началом заседания, прошу приобщить.

Судья молча кивнул.

- За четыре месяца, в течение коих моя доверительница содержалась в лечебнице доктора Штейна, дом дал ей не менее тысячи трёхсот рублей чистого дохода. Даже если принять Ваши слова о восьмистах рублях, будто бы выплаченных доктору Штейну, остаётся не менее пятисот рублей только с одного Литейного дома. Куда были израсходованы эти деньги?

- На содержание подопечной, на расходы по её делам и иные необходимые издержки. У меня, как попечителя, есть расходы, не сводящиеся к одной лечебнице.

- На пятьсот рублей за четыре месяца, ваше сиятельство? У моей доверительницы за этот период не велось ни одного дела, кроме её собственного помещения в лечебницу.

Горчаков молчал.

- Я задал вопрос.

- Не помню в подробностях, - наконец процедил тот. - Если Вам угодно, представлю отчёт.

- Вот к этому я и подвожу, ваше сиятельство, - Пётр Ильич резко приблизился к кафедре, и я увидела, как Горчаков сделал невольный шаг назад. - По положению об опеке, попечитель обязан подавать в дворянскую опеку отчёт о доходах подопечной и о расходах по её содержанию ежеквартально. С момента утверждения вас попечителем, ваше сиятельство, прошло восемнадцать месяцев. Должно быть подано пять отчётов. Сколько из них Вами подано?

- Я был занят делами

- Сколько подано, ваше сиятельство?

- Два, - наконец проговорил Горчаков, сжав ладони в кулаки.

Зрители сидели едва дыша, боясь что-то пропустить.

- Всего два отчёта в дворянскую опеку за восемнадцать месяцев попечительства, - повторил Громов-младший, не повышая голоса и повернулся к Веригину. - Ваше высокородие, ходатайствую о приобщении к делу справки, полученной мною из дворянской опеки Санкт-Петербургской губернии накануне настоящего заседания. Справка подтверждает, что за весь период попечительства князя Горчакова отчётов от него в опеку было всего два. Бумага со мной.

- Приобщить, - обронил судья и сделал пометку у себя в деле.

Пётр Ильич снова посмотрел на князя.

- Последний вопрос, ваше сиятельство. Считаете ли Вы, что попечитель, в распоряжении которого находились доходы подопечной на сумму, по самой скромной оценке, превышающую пять тысяч рублей, и который за полтора года подал в опеку всего два отчёта о расходовании этих средств, надлежащим образом исполнял свои обязанности по отношению к ней?

Горчаков поднял глаза на моего адвоката. На секунду мне показалось, что он сейчас бросится через кафедру и вцепится зубами ему в глотку.

- Я отвечу на этот вопрос там и тогда, где сочту нужным.

- Нынешнего ответа суду достаточно, - кивнул Пётр Ильич. - У меня более вопросов нет, - договорив, вернулся ко мне и сел рядом.

- Сторона попечителя имеет вопросы к ответчику? - повернул голову к Голубеву судья.

- Не имею.

- Ваше сиятельство, можете вернуться на место.

Князь кивнул и пошёл к своему столу.

Веригин оглядел зал.

- Имеются ли у сторон иные заявления перед окончанием исследования дела?

- Нет, ваше высокородие, - ответил Пётр.

- Нет, - глухо проговорил Голубев.

- Хорошо. Суд признаёт исследование обстоятельств оконченным и переходит к прениям сторон. Слово стороне попечителя.

- Ваше высокородие, сторона попечителя не станет отрицать, что в части хозяйственного управления имуществом подопечной могли иметь место отдельные упущения, подлежащие, если суд найдёт к тому основания, рассмотрению в установленном порядке. Однако предмет настоящего заседания иной. Перед судом стоит вопрос не о ревизии счетов князя Горчакова, а о душевном состоянии госпожи Оболенской и о наличии законных оснований к сохранению над нею попечения. Эти вопросы юридически различны, и смешение их способно привести суд к выводу внешне убедительному, но по существу ошибочному. Из того, что попечитель не представил некоторых отчётов в срок, ещё не следует, что просительница способна самостоятельно управлять собой и значительным имуществом. Перед нами молодая особа, перенёсшая тяжёлые потрясения, скрывавшаяся под чужим именем, питающая болезненное недоверие к ближайшему родственнику и склонная усматривать в действиях семьи злой умысел. Сторона попечителя просит суд отделить одно от другого. Повторюсь, вопрос о хозяйственных отчётах, если он будет признан существенным, может быть передан в надлежащий порядок. Но вопрос о личности просительницы требует особой осторожности. До получения дополнительных медицинских заключений о состоянии госпожи Оболенской сохранение попечения за князем Алексеем Дмитриевичем представляется необходимым в её же собственных интересах.

Он поклонился и сел.

Пётр Ильич поднялся не сразу. Сначала аккуратно закрыл лежащую перед ним папку, выровнял её по краю стола и только потом встал, вышел из-за стола и, повернувшись так, чтобы его видели и Веригин, и зрители, заговорил:

- Ваше высокородие, сторона попечителя предлагает суду осторожность. Я же прошу суд обратить внимание на обстоятельства, в свете коих слово «осторожность» в устах противной стороны теряет смысл.

Пауза.

- Перед судом не вопрос о том, ошибся ли один врач. Перед судом - последовательность действий. Девицу двадцати лет сначала помещают в частную лечебницу. Затем незаконно добывают заключение второго врача. После персонал той же лечебницы, состоящий на жалованье у того же хозяина, даёт суду показания, не вполне сходящиеся с их же собственными записями в скорбном листе. Наконец, два независимых специалиста прямо говорят суду: признаков душевной болезни нет.

Он повернулся к столу попечителя так, чтобы видеть Горчакова.

- Всякий следующий шаг служил тому, чтобы лишить Александру Николаевну свободы и возможности защищать своё имущество.

Горчаков опасно прищурился. Пётр Ильич, не замечая его полного ненависти взгляда, продолжал:

- Принять предложение противной стороны - значит оставить за князем Горчаковым власть над личностью и имуществом молодой женщины, объявленной безумной при помощи подложного заключения и зависимых свидетелей. Сторона просительницы не просит суд оставить Александру Николаевну без всякого законного надзора над имуществом до совершеннолетия. Мы просим иное: устранить от сего надзора князя Горчакова, ибо обстоятельства дела не позволяют более считать его лицом, действующим в интересах просительницы.

Обведя взором притихший зал, добавил:

- Поэтому прошу суд: признать недоказанным душевное расстройство графини Оболенской и отменить попечение князя Горчакова над её личностью, отстранив его от распоряжения её имуществом. Также прошу воспретить князю Горчакову совершать какие-либо действия с бумагами, капиталами, домами и имениями просительницы без особого дозволения суда Сторона просительницы поддерживает поданное ранее ходатайство в полном объёме.

Резко развернувшись, прошёл к столу и молча сел.

- Суд удаляется для постановления определения, - Веригин поднялся, и зал поднялся следом за ним. Вскоре дверь за председательствующим закрылась.

Зрители почти сразу же задвигались, начав шумно переговариваться.

- Долго ждать? - тихо спросила я Петра.

- Не думаю, что судье понадобится много времени, чтобы вынести решение, - также тихо ответил он.

Ждать пришлось действительно недолго. Дверь в глубине зала отворилась всего четверть часа спустя.

- Прошу садиться. Суд продолжает заседание.

Шум стих. Председательствующий взял лист и, не торопясь, прочёл:

- Выслушав объяснения сторон, исследовав письменные доказательства и показания свидетелей, суд определил: признать недоказанным душевное расстройство графини Оболенской Александры Николаевны в той мере, которая могла бы служить законным основанием к сохранению над нею особого надзора и ограничению её личной свободы; попечение князя Горчакова Алексея Дмитриевича над личностью просительницы отменить немедленно.

Он перевернул лист.

- Отстранить князя Горчакова Алексея Дмитриевича от дальнейшего попечения над имуществом просительницы; вопрос о назначении иного попечителя до достижения просительницей совершеннолетия передать по принадлежности в дворянскую опеку. Впредь до сего произвести опись бумаг, доходов, имений и капиталов, принадлежащих просительнице, и воспретить князю Горчакову распоряжаться ими без особого дозволения суда.

Вот тут зал уже не удержался: радостный шум поднялся разом. Приставы прикрикнули на публику. Журналисты что-то рьяно застрочили в своих тетрадях.

- Материалы относительно показаний доктора Штейна, письмоводителя Пчелина и представленного ранее медицинского заключения, - продолжал Веригин, повысив голос, - препроводить товарищу прокурора при Санкт-Петербургском окружном суде для надлежащего рассмотрения. Доктора Штейна оставить под надзором судебных приставов до передачи прокурорскому надзору.

На слове «прокурор» Штейн дёрнулся так, будто хотел сорваться с места и бежать без оглядки.

- Заседание окончено.

Я невольно посмотрела на Горчакова. Тот сидел неподвижно, смотря прямо перед собой с каменным выражением лица, и лишь часто бьющаяся жилка у виска, показывала его истинное состояние: князь был в бешенстве. Голубев наклонился к нему и что-то тихо сказал, но Горчаков даже головы не повернул в его сторону, резко вскочил, и, ничего не ответив своему адвокату, широкими шагами направился на выход.

Пётр Ильич, не торопясь, сложил бумаги в портфель, защёлкнул латунный замок, встал. На мгновение задержал руку на спинке моего стула.

- Идёмте, Александра Николаевна, - позвал негромко. - На выходе нас уже ждут журналисты и карикатуристы, - на последнем слове он иронично хмыкнул. - Я скажу им пару фраз, вы молчите.

У дверей зала действительно толпились люди с блокнотами наготове. Пётр остановился прямо перед ними, отвёл меня себе за плечо и хорошо поставленным голосом громко заговорил:

- Господа, по существу определения суда комментариев не последует. Замечу лишь: попечительство над личностью графини Оболенской отменено немедленно. Вопрос об имуществе передан законному порядку. Дело о подложном заключении получило надлежащий ход. Графиня Оболенская признана судом в здравом уме и в полном своём праве. До новых распоряжений суда ни она, ни её защита более ничего не прибавят.

И повёл меня сквозь толпу, придерживая под локоть своими сильными пальцами. Журналисты, несмотря на слова Громова-младшего, забросали нас вопросами, тем не менее расходясь в стороны перед нами.

У выхода ждал извозчик. Макар распахнул дверцу. Пётр помог мне забраться внутрь, сам сел рядом. Дверца захлопнулась, и возбуждённая толпа осталась позади. Первые две минуты молчали. Я же, не в силах скинуть напряжение, всё никак не могла поверить, что мы победили. Наверное, нужно больше времени, чтобы привыкнуть к этой мысли.

- На этом всё? - не выдержала я и, сцепив пальцы в замок, повернулась к спутнику.

Он пристально посмотрел на меня своими чёрными глазами, будто пытаясь заглянуть в самую душу, и ответил:

- Безусловно, нет Я только начал, Александра Николаевна.