Графиня Оболенская. Право имею
- -
- 100%
- +
Мотя достала белую скатерть. Вскоре запел самовар. На столе появились пироги, копчёная рыба, варёная картошка, солёные огурцы, штоф настойки на смородиновом листе из запасов Степаниды.
Меня усадили за стол. Антон и Макар садиться отказались: «При службе, Александра Николаевна. Никак не положено».
Я произнесла короткий тост:
- За победу! За тех, кого с нами нет сегодня. И за всех, кто дожил до этого вечера.
Выпили молча. Мотя и Степанида смахнули слёзы.
- Сашенька, рассказывай, - попросила няня. - Жуть как интересно!
Часть вечера провели, уплетая вкусности и слушая мой рассказ, кое-что пришлось повторить несколько раз, настолько некоторые моменты понравились слушателям, они буквально смаковали каждую деталь.
- И что же теперь, Сашенька? - Мотя подалась вперёд.
- А теперь, - я посмотрела на каждого по очереди, - мы переедем в дом на Литейном.
В столовой стало тихо.
Мотя первая отмерла и решительно кивнула:
- Где ты, Сашенька, там и я. Уж само собою.
- И я, - тихо подхватила Дуняша.
Степанида молчала. Долго смотрела в чашку, водила пальцем по ручке. Я не торопила.
- Сашенька, - заговорила она наконец, не поднимая глаз. - Я с вами не поеду.
- Почему?
- Я останусь на Тринадцатой, - и посмотрела на меня. - Чертёжную контору надо вести. У нас договоры с заказчиками, которые пока застопорились из-за суда. У нас репутация за два месяца какая-никакая собралась. А на Литейном конторе места нет, сама понимаешь.
Я слушала, не перебивая, а в груди разливалось благодарное тепло.
- И ещё, - Степанида неловко поправила рукав. - Я думала над твоими словами и решила, что ты права. Буду учиться счетоводству. На курсы пойду, коли такие имеются. Али учителя найму. Буду вести книги при бюро как следует.
- Степанида Кузьминична, это лучшее, что вы могли сказать, - улыбнулась я, уже не сдерживаясь.
- Согласна, значит? - моргнула она растерянно.
- Да! Бюро так и будет находиться на Тринадцатой. Контора тоже останется на вашем имени. Учителя по счетоводству найдём. Илья Петрович наверняка знает подходящего человека.
Тут Фома Акимыч кашлянул в кулак.
- Барышня… А я тоже тут, э-э… На Тринадцатой с Кузьминичной останусь. За дровами смотреть, за двором. На Литейном свои сторожа, чай, найдутся. А тут я нужон. И привык я, нравится мне с новыми людьми знакомиться, - смущённо признался он, отведя взор.
- Фома Акимыч, - мягко позвала я, - никто вас силой на Литейный не потянет. Как решили, так и будет.
- Правда? - вскинул он глаза.
- Правда, - кивнула я и посмотрела на Антона: - Ты при них останешься.
- Как скажете, - коротко поклонился мужчина.
***
В пять утра мы все вернулись на Тринадцатую. Я, оказавшись у себя в комнате, прилегла, чтобы немного полежать и сама не заметила, как уснула.
Разбудили меня голоса на кухне. В окно уже светило солнце. Встав и одевшись, спустилась к своим.
После полудня мы вместе с Мотей и охраной отправились к Петру Ильичу.
Сначала я намылилась одна, но няня резко возразила:
- Прятки закончились, маскарад твой тоже. Сейчас ты незамужняя барышня, посему к поверенному одна не поедешь. Хоть он трижды Громов и четырежды надворный советник.
Я хотела поспорить, но под взглядом Матрёны Ильиничны благоразумно промолчала.
- Хорошо, - сдалась я. - Поедем вместе.
Мотя удовлетворённо кивнула и отправилась за тёплым платком.
Контора Петра Ильича располагалась в доходном доме недалеко от Невского. На двери висела аккуратная медная табличка: «П. И. Громовъ, присяжный повѣренный округа С.-Петербургской судебной палаты».
Мы вошли в узкую приёмную с двумя стульями для посетителей, высоким шкафом для дел, письменным столом у окна, за которым сидел средних лет письмоводитель. На стене висели часы с маятником, под ними стояла стойка для тростей и зонтов.
Письмоводитель с прилизанными волосами поднялся при нашем появлении.
- Графиня Александра Николаевна Оболенская к Петру Ильичу, - представилась я.
Он поклонился и тут же скрылся за внутренней дверью. Через несколько секунд вышел Пётр Ильич. Сегодня он был в тёмном сюртуке из тонкого сукна, светлом жилете и чёрных брюках со стрелками. Чёрный шёлковый галстук идеально завязан.
- Александра Николаевна, - поклонился он мне.
- Моя спутница, Матрёна Ильинична, - представила я ему няню, он кивнул и ей.
Мотя ответила с достоинством:
- Здравствуйте, Пётр Ильич.
Он распахнул дверь кабинета.
- Прошу.
Это помещение оказалось просторнее первого: большой письменный стол, два шкафа с делами, карта Петербурга на стене, рядом с ней карта железных дорог. На подоконнике стопка газет, прижатая бронзовым пресс-папье. У печи грелся чайник.
- Вижу, бумаги Ильи Петровича у вас? - кивнула на знакомую потёртую папку, в которой хранил моё дело старый адвокат.
- Все, какие касаются вашего дела, - ответил мужчина, отодвигая для меня кресло и помогая усесться. - Матрёна Ильинична, садитесь, пожалуйста, на стул у печи. Там теплее.
Мотя прошла вперёд и села на самый краешек. Сумку положила себе на колени и сцепила на ней руки, всем своим видом демонстрируя строгость.
Пётр Ильич заметил это, но улыбку сдержал.
- Чаю?
- Благодарю, но откажусь, - отозвалась я. - Сначала дело.
- Как пожелаете.
Он сел за стол, достал чистый лист и положил рядом вчерашнее судебное определение в черновой выписке.
- Давайте по пунктам, - и взял перо. - Первое. Сегодня у канцелярии короткий день, но я надеюсь всё же, что к полудню заверенная копия определения суда будет готова. Без неё нас никуда не пустят. Второе. Прошение в дворянскую опеку о назначении нового попечителя по имуществу до вашего совершеннолетия. Кандидатом выступит Михаил Константинович Оболенский. Ближайший родственник по отцовской линии.
- Дядя Михаил за тем сюда и приехал, - кивнула я.
Пётр Ильич поднял глаза.
- Вам нужно взять у него письменное подтверждение. Пока он лежит в больнице, я попрошу опеку принять охранительные меры к исполнению судебного определения.
- То есть дядю Михаила утвердят не сразу?
- Скорее всего, нет. Но запрет на распоряжение, лишь первая половина дела. Вторая - чтобы ни один управляющий не мог притвориться, будто ничего не знает. Решение суда необходимо разнести по рукам. Далее… Опись. Назначим на понедельник. Сегодня Сочельник, завтра Рождество, в воскресенье ни один пристав не пойдёт, и ни один понятый не оставит праздничного стола. Так что у князя есть три дня в течение которых он сделает всё, что успеет. Это нужно учитывать.
- Ясно…
- Опись будет включать всё, что принадлежит вам и что могло пострадать от чужого управления: доходный дом на Литейном, московский дом, государственные бумаги, акции железнодорожных компаний, земельный участок у железнодорожной ветки. Сразу оговорюсь: к отцовскому имуществу князь Горчаков законного отношения не имел. Но между «не имел права» и «не пытался добраться» большая разница.
- Значит, он не мог их продать?
- Законно - нет. Но мог выводить доходы, подделывая отчёты через управляющих. Теперь Покровское…
Мотя тихо охнула. Пётр перевёл на неё взгляд.
- Вам известно это имение?
- А как же, - Мотя теснее прижала сумку к себе. - Наталья Михайловна его очень любила. Мы часто там бывали.
- Тем лучше, - адвокат сделал пометку. - Ваши воспоминания могут пригодиться при сверке описи.
- Горчаков приходил ко мне в лечебницу, - нахмурилась я, припоминая, - и сказал, что, поскольку моё лечение обходится весьма недёшево, он связался с Дворянским банком и заложил часть имения.
Пётр перестал писать.
- Заповедное владение нельзя заложить как обыкновенное имение, - медленно произнёс он. - Попечитель не волен обратить его в источник займа по собственному усмотрению, даже ссылаясь на расходы по лечению. Для этого нужно законное основание, разрешение надлежащих властей и безупречные бумаги.
- Значит, он схитрил?
- Возможно… Он мог не заложить само Покровское, а выдать за залог доходы с него. Мог представить в банк ходатайство и говорить о деле так, будто оно уже решено. Мог, наконец, подать бумаги с превышением своих прав.
Он обмакнул перо в чернильницу и сделал на листе ещё одну пометку.
- Поэтому запрос в Дворянский банк будет не общий, а предметный: имеются ли по Покровскому какие-либо закладные, прошения, оценочные описи, проекты займа, доверенности, согласия от вашего имени или распоряжения князя Горчакова как попечителя. Заодно потребуем копии всех бумаг.
- Если залог действительно оформлен?
- Тогда будем смотреть, на чём он держится. Если на праве князя как попечителя - оспорим превышение власти. Если на вашем согласии - проверим подпись. В любом случае, Александра Николаевна, слова князя для нас не доказательство. Подтверждением будет бумага с подписью, датой и печатью.
- А если банк уже выдал деньги?
- Тогда сперва выясним, кому именно они выданы и под какое обеспечение. Если деньги получил князь как ваш попечитель, он обязан будет показать, куда они пошли и почему расход признан необходимым для ваших интересов. Лечение, даже дорогое, не даёт попечителю права разорять заповедное владение без надлежащего разрешения.
- А если моя подпись подлинная? - напряглась я. - Взятая у меня обманным путём?
- Тогда это не подлог подписи, а порок воли.
- Что это значит?
- Что подпись написана вашей рукой, но согласия в законном смысле не было. Если вас ввели в заблуждение, скрыли содержание бумаги, подсунули лист среди других документов, воспользовались вашим состоянием после потрясения или вашим доверием к попечителю, такое согласие можно оспорить. Доказывать будем, ссылаясь на даты. Была ли у вас возможность прочесть текст, получили ли вы что-нибудь от этого займа. Пошли ли эти деньги действительно на ваше лечение или исчезли в счетах князя.
Пётр встал, прошёлся туда-сюда, размышляя.
- И ещё: если на дату подписи вы уже содержались в лечебнице как душевнобольная, банк должен был проявить особую осторожность. В суде Горчаков представил вас больной, неспособной самостоятельно распоряжаться собой. А для банка, выходит, представил вашу подпись как свободное и сознательное согласие на залог. Одно с другим плохо вяжется.
- Значит, даже если подпись настоящая, то это ещё не конец?
- Не конец, - кивнул он. - Что же, идём дальше…
Глава 4
Сегодня необыкновенный день… Сочельник.
Я повернулась на бок и посмотрела в окно. Свет солнца играл на гранях ледяного узора, похожего на папоротник, что "пророс" по краю стекла. Где-то на улице вяло тявкнула собака, потом проехала ранняя подвода, её полозья смачно хрустнули по плотному снегу, и звук этот медленно растворился в морозной тишине. Я ещё немного полежала, прислушиваясь к дому. Снизу кто-то тихо кашлянул, затем скрипнули половицы, услышала приглушённый голос Моти, которой ответила Степанида.
Лениво потянувшись, откинула одеяло и села, свесив ноги с постели. В комнате было прохладно, печь успела остыть. Быстро натянула тёплые шерстяные чулки, надела платье и вышла в коридор, где чарующе пахло еловыми ветками.
Спустилась на первый этаж и наткнулась на Фому Акимыча, стоявшего на табуретке у окна. Мужчина крепил на гвоздь еловую ветку, перевязанную красной лентой.
- С наступающим, Александра Николаевна, - завидев меня, улыбнулся он.
- И вас, Фома Акимыч. Вы, что же, даже не ложились?
- Ага, - поддакнул он, - тут не до сна, день-то какой. Как вернулись, так сразу и за работу.
Я кивнула и пошла дальше. Кухня встретила меня жаром и дивным ароматом. Сочиво у Моти варилось в большом чугунке. Рядом, в маленьком горшочке, томились сухофрукты: изюм, чернослив и курага. На другой конфорке кипела вода для узвара. На столе стояли две глиняные миски с маком, замоченным с вечера, и с орехами, очищенными до белого ядра.
Мотя в чёрном платке колдовала у печи, помешивая пшеницу деревянной ложкой. Дуняша тёрла мак с сахаром в макитре (глиняная чашка с шероховатым дном).
Живот невольно сжался в голодном спазме.
- Доброе утро, - поздоровалась я.
- Сашенька! - няня обернулась, щёки её раскраснелись от жара. - Ты что в этакую рань поднялась, голубка? Поспала бы ещё.
- Не спится. Услышала, что вы возитесь, вот и пришла. Может, чем-то помочь?
- Нет-нет, мы сами со всем справимся. Дуняша, налей Сашеньке чаю с лимоном. Постный нынче день.
Я села за стол, Евдокия поставила передо мной кружку с горячим чаем, бросила в неё тонкую дольку лимона. Сделав первый глоток, посмотрела в окно и подумала о том, что с момента своего пробуждения в теле Александры так ни разу и не посетила храм. Возможно, стоит этим вечером пойти ко всенощной? Навряд ли кто меня узнает…
В целом день прошёл странно - не надо было никуда бежать. И это бездействие сильно нервировало, мне всё казалось, что я что-то упускаю и догнать не успею.
Как только Мотя освободилась, съездила с ней к Петру Громову. Адвокат разъяснил ситуацию, расписал наши дальнейшие шаги, и выходило, что ждать нам придётся аж до понедельника.
Затем день потянулся, как резина. Няня, вернувшись домой, снова зашуршала на кухне. Степанида, запершись у себя в комнате, дошивала какую-то рубаху в подарок племяннику на Рождество, которого она собиралась навестить завтра. Дуняша, закончив дела на кухне, занялась уборкой в доме. Антон, то ходил по двору, то вместе с Макаром сидел в приёмной за чтением газет.
К четырём часам начало темнеть.
Стол накрыли белой льняной скатертью, под которую положили пучок свежей соломы. Посередине поместили большую глиняную миску с сочивом и рядом узвар в кувшине, вкусный и густой, с черносливом и сушёными грушами. Постные пирожки с капустой и грибами разложили на деревянном блюде. В отдельные чаши положили мочёные яблоки, хрен, разведённый квасом, и солёные огурцы. Гречневую кашу с грибами подали в глубоком горшке.
Большая восковая свеча в серебряном подсвечнике стала завершающим штрихом.
У стены на маленьком столике поставили образ Спаса в посеребрённом окладе и незажжённую лампадку с пучком засушенных полевых трав, собранных ещё летом.
- Красиво, Мотя, - прошептала я, чувствуя в горле комок.
- Меня моя бабка, царствие ей небесное, научила, - улыбнулась женщина. - Теперь будем ждать первой звезды. Только лампадку зажжём, образ перед собой поставим. Молитву «Отче наш» произнесём и тропарь Рождеству пропоём, попросим прощения друг у друга. Потом ты, Сашенька, поскольку ты хозяйка дома, глянешь в окно, если увидишь первую звезду, то так и скажешь: «Взошла». Если небо тучами затянет, глянешь на свечу, молвишь то же самое. И вот тогда Фома Акимыч ложкой зачерпнёт сочиво, угостит сначала тебя, затем остальных.
- Условно всё же хозяйка Степанида, - нахмурилась я.
- У Степаниды свой дом. А здесь, на Тринадцатой, Сашенька, хозяйка именно ты.
Кузьминична кивнула, и я возражать больше не стала.
Зажгли свечу и засветили лампадку у образа, встали вокруг стола.
Мотя начала читать «Отче наш». И все мы зашептали следом за ней. Потом няня запела тропарь:
- Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…
Допев, няня поклонилась образу, и мы все следом за ней.
- Прости меня, Сашенька, - сказала она, поворачиваясь ко мне. - Если чем обидела, словом ли, делом ли.
- Бог простит, Мотя. И ты меня прости, - я почувствовала, как у меня перехватило дыхание от этих простых фраз.
- Бог простит, голубка.
Так мы перецеловались по очереди. Можно сказать, весь этот ритуал длился всего минуту, но я не помню, чтобы когда-нибудь в моей прежней жизни кто-то у меня просил прощения вот так, без повода… Да ещё столь искренне.
- А теперь, хозяюшка, - повернулась ко мне Мотя, - посмотри в окно.
Небо было чёрно-синее, глубокое и бездонное, как океан, с блестящими в нём яркими звёздами. Над крышами соседних домов горела одна крупнее всех.
- Звезда взошла, - благоговейно выдохнула я.
- Слава Богу, - ответила Мотя.
Фома Акимыч взял деревянную ложку, зачерпнул из миски сочиво, протянул мне. Я приняла ложку из его рук и положила первую порцию в рот.
Сочиво было сладкое, с кислинкой от изюма, горчинкой тёртого мака и хрустящими на зубах орешками. Я не помню, чтобы когда-нибудь ела что-то настолько простое и одновременно со столь глубоким смыслом. После целого дня без крошки во рту, эта еда показалась мне пищей богов.
- Кушай, Сашенька, - няня погладила меня по спине. - Кушай.
Мы, устроившись за столом, ели сочиво, пирожки, кашу с грибами, запивая всё ароматным узваром. И никто никуда не спешил.
К половине седьмого, насытившись, поднялись и пошли одеваться.
Быстро натянув шерстяное синее платье, в котором я ходила на заседания, спустилась в приёмную, где меня уже ждали все домочадцы.
Вышли во двор. На Тринадцатой было пусто, только в окнах соседних домов теплились огоньки. Антон шёл на полшага позади, Макара и вовсе видно не было, но я знала, что он где-то поблизости, стережёт нас. В глубине Васильевского острова раздался первый колокольный звон. Мотя перекрестилась:
- Бьют к всенощной. Идёмте скорее.
Дойдя до Большого проспекта, свернули направо. Я опустила голову так, чтобы была видна лишь часть лица. Из соседних дворов начали выходить люди целыми семьями: женщины в тёплых платках, старики в подбитых мехом шубах, дети, сонные и нарядные, прижимающиеся к матерям, важно вышагивающие мужчины.
Екатерининская церковь при Академии Художеств стояла на углу Третьей линии и набережной Невы. Невысокая с одним золотым куполом, который сейчас, в темноте, отсвечивал тусклой медью. В окнах призывно горел тёплый жёлтый свет.
Стоило мне войти в здание, как меня тут же обдало волной ладанного духа. Перед иконами горели свечи, в паникадиле трепетали огоньки. Народу было немного, около тридцати человек.
Степанида Кузьминична купила у входа восковые свечи, передала мне одну:
- Поставь к Богородице. У тебя сегодня к ней душа лежит, я по глазам вижу.
Я подошла к образу Казанской Божией Матери. Икона была старая, тёмная, лик едва угадывался под потускневшим серебром оклада, только глаза смотрели прямо на меня. Зажгла свою свечу от соседней, поставила в подсвечник.
«Благодарю Тебя, - мысленно обратилась я к ней. - За то, что я жива. За всех, кто меня окружает… И прошу лишь об одном, помоги не забыть лица сыновей…»
Хор на клиросе запел «Величание».
Я стояла рядом со своими всю всенощную, стараясь не показать, как затекли ноги и свело спину.
Когда вышли на улицу, был уже почти девятый час. Поднялся ветер и крупными хлопьями пошёл снег. Мы, размеренно шагая, отправились домой…
***
Утро Рождества началось с колокольного звона, идущего со всех сторон. Весь Петербург будто перешёл на язык колоколов. Звон катился над крышами, отражался от стен, уходил к Неве и возвращался к нам.
Мы, тепло одевшись, пошли к обедне.
Я снова стояла рядом с Мотей и Степанидой и смотрела на свечу у Богородицы.
Литургия шла своим чином. Я кланялась, крестилась как все, зорко следя, чтобы не напортачить. После службы старенький настоятель, отец Иоанн, вышел на амвон с крестом. Люди подходили к нему по очереди, целовали крест, получали благословение. Я тоже подошла.
- Христос родился, - сказал отец Иоанн.
- Славим Его, - ответила я, повторив за другими.
- С праздником, дочка, - улыбнулся он в седую бороду.
- И вас, батюшка.
***
Уже будучи дома, накрыли рождественский стол.
В печи томился молочный поросёнок, фаршированный гречневой кашей с грибами и луком. На блюде лежал, нарезанный тонкими ломтями, копчёный окорок. Холодец с хреном дрожал в глубокой миске. Рядом красовался гусь в яблоках, румяный, блестящий, источающий такой аромат, что даже Макар, обычно сдержанный, нет-нет да и сверкал на него полными алчности глазами.
Вскоре на столе появились ватрушки, кулебяки с мясом и капустой, медовые пряники. И конечно же, чай с сахаром.
Мы устроились за столом и вкусно поели.
В дверь постучали после одиннадцати. Фома Акимыч пошёл открывать, вскоре вернулся и доложил:
- Александра Николаевна, к вам Пётр Ильич.
Я замерла с куском поросёнка на вилке у рта. Мотя удивлённо приподняла брови:
- Сашенька, ты его звала?
- Нет, - покачала головой я. - Пойду, спрошу, что стряслось.
Я вышла в приёмную, где на пороге замер Громов-младший. На мужчине было чёрное пальто с бобровым воротником, каракулевая шапка в одной руке, и небольшая коробка, перевязанная красной лентой в другой. От Петра пахло морозом и дорогим одеколоном.
- С праздником, Александра Николаевна, - сверкнул он на меня своими антрацитовыми глазами.
- И вас с праздником, Пётр Ильич. Мы как раз разговляемся. Присоединитесь?
- Благодарю, но уже ел, - вежливо отказался он. - Я, собственно, приехал спросить, не согласитесь ли вы навестить моего отца… и матушку. Она знает о вашем деле многое, сильно переживает и просит привезти вас к ней.
- С большой охотой. А к Илье Петровичу я и без того собиралась. Вот только я не одна буду, со мной поедет Матрёна Ильинична, она меня одну никуда не пустит.
- Матрёну Ильиничну матушка тоже будет рада видеть, - улыбнулся мужчина, и я улыбнулась ему в ответ.
- Тогда дайте нам немного времени, чтобы собраться.
- Подожду в санях, - он развернулся было к дверям, как вдруг спохватился: - А это, простите, к вашему чаю, - и протянул мне коробку. Я подошла и взяла подарок. Упаковка была плотной, с золотым тиснением «Товарищество А. И. Абрикосова Сыновей», перевязанная широкой лентой с шёлковым бантом.
- Спасибо, Пётр Ильич. К чаю мы обязательно её откроем.
Он, пристально посмотрев мне в глаза, кивнул и вышел в сени. Я, отдав коробку Дуняше и попросив её собрать три корзинки с угощениями, побежала переодеваться.
Вынув платье из плотного коричневого кашемира с высокой стойкой-воротником, решительно его надела. Переплела волосы в сложную косу и пошла вниз.
Мотя ждала уже одетая:
- Корзинки с гостинцами уже снесли в сани, - оповестила она меня, открывая двери в сени.
В санях устроились напротив адвоката. Лошади тронулись, и мы покатили вперёд по заснеженным улицам…
Дом на Знаменской, возле которого остановился наш транспорт, был самым обыкновенным четырёхэтажным зданием с серой штукатуркой и парадной под широким козырьком.
Дверь нам открыла горничная в белом переднике поверх тёмного платья.
- Пётр Ильич, Анна Васильевна в гостиной, - поклонилась она ему, с любопытством покосившись на нас.
Мы прошли через анфиладу комнат. Квартира была обставлена добротно, но без излишней роскоши: в прихожей висело зеркало в тяжёлой деревянной раме; в гостиной стоял большой стол под белоснежной скатертью, у окна диван, обитый тёмно-зелёным бархатом. Стены украшали незатейливые картины, в основном пейзажи. В углу, сверкая стеклянными игрушками, стояла пушистая ёлка.
В одном из кресел у камина сидела немолодая женщина.
Анна Васильевна Громова оказалась невысокой и хрупкой. Лицо немного вытянутое с тонкими аристократическими чертами и большими зелёными глазами. Седые волосы убраны в незамысловатую причёску. Мама Петра была болезненно-бледной, но держалась прямо.
Когда мы вошли, она медленно поднялась. Сын сразу шагнул к ней, готовый поддержать, но она твёрдо остановила его порыв взглядом.
- Александра Николаевна, здравствуйте, - посмотрела она на меня. - Я о вас столько слышала… И сейчас, глядя на вас, чувствую, будто мы давно знакомы.
Голос у неё был тихий, мелодичный.
- Здравствуйте, Анна Васильевна. С Рождеством вас.
Я поклонилась глубже, чем требовало простое знакомство. Женщина протянула ко мне обе руки, я вложила свои ладони в её, и она мягко сжала мои пальцы.
- Сашенька, можно я так буду вас звать?
- Конечно.
- Спасибо, дитя.
Она перевела взгляд на Мотю.
- А вы, должно быть, Матрёна Ильинична? Садитесь, пожалуйста, к огню. Глаша принесёт нам чаю.
Мотя поклонилась, смущённая столь внимательным обращением. И неловко передала мне корзину.
- Гостинцы для вас, - улыбнулась я хозяйке дома. - С праздником вас, Анна Васильевна.
- И вас, милая.
Служанка, забрав нашу корзинку, ушла и вскоре вернулась с подносом. Чашки были тонкого фарфора, с голубой каймой. На стол поставили вазочку с вареньем, сухари, маленькое блюдце с пастилой и ломти лимона.
- Сашенька, Петя рассказал мне о вашем деле. И я скажу вам так: вы прошли через то, через что не каждый мужчина пройдёт.
- Спасибо, Анна Васильевна, но без помощи Ильи Петровича и Петра Ильича у меня ничего бы не вышло…
Затем мы говорили о погоде, о том, насколько Москва отличается от Питера, обсудили цены на чай, продукты и через час мы, откланявшись, поехали к Илье Петровичу.