Моя до последнего вздоха

Глава 36. Экспонат.

Голова трещит так, будто череп вот-вот расколется надвое. Боль пульсирует в висках, впивается в затылок и не позволяет удержать ни одной мысли. Я с трудом разлепляю веки.

Незнакомая комната.

Снова.

Перед глазами расплываются деревянные стены. В углу темнеет низкий комод, рядом с ним — закрытая дверь. Я лежу на узкой кровати. Матрас настолько жёсткий, что спина и бёдра успевают онеметь.

Опираюсь на локоть, но комната тут же кренится. К горлу подкатывает тошнота, во рту появляется горький привкус. Я судорожно сглатываю и падаю обратно на подушку.

Морщусь и зажмуриваюсь.

Сейчас у меня нет сил разбираться, где я и сколько времени провела без сознания. Хочется лишь закрыть глаза и проснуться дома.

Или не просыпаться вовсе.

Холод просачивается под одеяло, обвивает ноги и поднимается выше. Сквозняк касается обнажённых икр, скользит по ключицам. Меня начинает трясти. Я подтягиваю колени к груди и плотнее заворачиваюсь в тонкую ткань, пытаясь удержать жалкие остатки тепла.

Темнота возвращается незаметно.

На этот раз она почти милосердна. Боль ненадолго стихает, тело становится невесомым, а мысли растворяются. Но вскоре меня снова выталкивает на поверхность.

Кто-то плачет.

Тихий женский голос пробивается сквозь пульсацию в висках. Девушка зовёт кого-то, но я не могу разобрать имени. Её шёпот срывается, превращаясь в приглушённый вой, будто она изо всех сил старается не закричать.

Я заставляю себя открыть глаза.

Комната начинает вращаться. Стены медленно кренятся, комод заваливается набок и будто ползёт прямо на кровать. Я вцепляюсь пальцами в одеяло, пережидая приступ.

— Пожалуйста… — доносится сквозь стену. — Не надо…

Я резко приподнимаюсь и тут же обхватываю голову руками. В висках вспыхивает боль, желудок сводит мучительным спазмом. Несколько секунд сижу неподвижно, глубоко дыша и пытаясь понять, действительно ли слышу этот плач.

Может, это просто плохой сон. Напоминание из моего прошлого, в котором такой вой за стеной был вполне привычным явлением.

Может, мой разум подсовывает мне чужой голос, чтобы не дать окончательно провалиться в беспамятство.

Вращение понемногу замедляется. Стены возвращаются на место, очертания мебели становятся чётче.

Но плач не исчезает.

Он доносится из-за стены — из соседней комнаты.

Я отбрасываю одеяло и осторожно спускаю ноги с кровати. Ледяной пол обжигает ступни. Колени тут же подгибаются, и я хватаюсь за край матраса, сдерживая стон.

Стиснув зубы, я выпрямляюсь. До стены всего несколько шагов, но каждый даётся с трудом. Пол уходит из-под ног, перед глазами то и дело темнеет. Я опираюсь ладонью на деревянную обшивку и медленно двигаюсь вдоль неё, пока плач не становится отчётливее.

Прижимаюсь ухом к холодным доскам и задерживаю дыхание.

Плач становится отчетливее.

— Здесь кто-нибудь есть? — собственный голос пугает меня. Хриплый и слабый, он едва пробивается сквозь деревянную перегородку. Я сглатываю, чувствуя, как саднит пересохшее горло, и повторяю громче. — Вы меня слышите?

Плач мгновенно обрывается.

Я замираю. Сердце бьётся тяжело, болезненно ударяясь о рёбра. За стеной не раздаётся ни звука, но я почти физически ощущаю чужое присутствие.

— Меня зовут Лея. — Я провожу ладонью по доскам, будто могу дотянуться до неё сквозь стену. — Я не понимаю, где нахожусь и как сюда попала. Но я не причиню вам вреда. Обещаю.

Тишина затягивается.

Проходит минута. Может, две. Из-за боли и слабости время теряет очертания.

Ноги больше не держат меня. Я медленно опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к стене и подтягиваю колени к груди. В комнате нет ничего, что могло бы подсказать, где я: узкая кровать, комод, закрытая дверь. Ни окон. Ни часов. Ни единого знакомого предмета.

— Мне тоже страшно, — признаюсь я едва слышно, уже не надеясь получить ответ.

За стеной раздаётся осторожный вдох.

— Я… Рони.

Голос молодой, надломленный. В нём столько изнеможения, что у меня сжимается горло.

— Рони, — повторяю я, стараясь говорить спокойно. — Ты давно здесь?

Она медлит, прежде чем ответить:

— Не знаю. Я потеряла счёт времени. А тебя сегодня привезли? Я слышала, как они вошли. Потом что-то упало.

Я закрываю глаза. В груди болезненно стягивается тугой узел.

— Наверное. Я ничего не помню после…

Слова застревают в горле.

Перед глазами вспыхивает библиотека. Коробки с новой поставкой книг. Николь уходит за кофе, оставляя меня одну. Потом появляется Итан.

Воспоминание обрывается, но этого достаточно. Холод, которым тянет от пола, будто проникает под кожу.

Значит, я всё-таки проиграла. Абрам нашел меня.

По щеке скатывается горячая слеза. Я быстро стираю её тыльной стороной ладони, но следом появляется другая и падает на колено.

Несколько месяцев свободы.

Несколько месяцев я убеждаю себя, что всё закончилось. Что прошлое больше не сможет до меня добраться. И вот я снова заперта в незнакомой комнате, не зная, что и кто находится за дверью.

— Рони, где мы?

— Я не знаю.

— Ты слышала их разговоры? Может, название города или места?

— Нет, — она судорожно втягивает воздух. — Они ничего не объясняют. Только сказали, что мы отправимся в путь сразу же, как найдем беглянку.

Беглянку?

Одно слово выбивает остатки воздуха из лёгких.

Я прижимаю ладонь ко рту. В висках пульсирует боль, однако теперь она кажется далёкой. Все мысли сосредотачиваются на одной страшной догадке.

Все это время они просто шли по моим следам и ждали удобного момента, а сейчас… сейчас я здесь, чтобы вернуться домой, если это место можно так назвать.

— Ты знаешь, кто эти люди? — мой голос дрожит, как бы я ни старалась это скрыть.

— Какие-то мужчины. Они привезли меня сюда, а потом…

Рони умолкает.

За стеной слышится сдавленный всхлип. Следом — ещё один. Она пытается заглушить плач, но уже не может.

Мне не нужно просить её продолжать.

В лаборатории девушки шёпотом рассказывали, что происходило на перевалочных пунктах. Как некоторые мужчины пользовались чужой беспомощностью, считая её разрешением на всё. Я старалась не слушать. Не потому, что не верила, — потому что верила каждому слову.

По тому, как Рони захлёбывается слезами, я могу сделать только один вывод — ей уже пришлось это пережить.

— Рони, послушай меня. — Я поворачиваюсь к стене и прижимаю к ней ладонь. — Тебе не нужно ничего объяснять. Слышишь? Я обязательно вытащу нас.

Она не отвечает. Только тихо плачет, и каждый её всхлип все глубже впивается в меня.

Что, если они удерживали её все это время, пока искали меня? Как же много всего ей уже пришлось пережить. И скольким еще девушкам была уготована та же участь?

Если бы ни я, Рони давным-давно была бы уже на месте. Хотя я даже не могу сказать, что лучше: находиться под незнакомым мужчиной, который без согласия пользуется твоим телом, или же сидеть на кресле, привязанной по рукам и ногам, пока из твоего тела медленно утекает жизнь, превращая тебя в беспомощного раба или же в очередной утиль.

Вина наваливается так резко, что становится трудно дышать. Я вскакиваю, но тело не слушается. Пол уходит из-под ног, и я ударяюсь плечом о стену. Ладонь скользит по дереву, едва удерживая меня от падения.

— Чёрт…

Я сжимаю пальцы в кулак и бью по доскам.

Глухой стук разносится по комнате. Костяшки обжигает болью, но этого недостаточно. Я ударяю снова, вкладывая в движение всю ярость — на Абрама, на Итана, на этих мужчин, на саму себя.

Боль медленно расползается по руке, поднимается к локтю и вливается в тело тихим ядом.

Я прижимаюсь лбом к стене. Шершавое дерево холодит разгорячённую кожу.

— Рони, пожалуйста… — голос срывается. Я сглатываю вязкий ком и заставляю себя продолжить: — Скажи, что здесь больше никого нет.

За стеной повисает тишина.

Несколько секунд растягиваются до невозможности. Я уже знаю ответ — чувствую его по тому, как долго она молчит.

— Есть ещё вроде шесть девушек, — наконец выдыхает Рони. — Я видела их всего один раз, когда меня привезли. По крайней мере, в тот день их было шесть.

Мои пальцы медленно разжимаются.

— Где они?

— В таких же комнатах. Наверное. — Она судорожно втягивает воздух. — Нам не разрешают выходить. Если ты ещё не проверяла дверь… не трать силы. Мы все заперты.

Шестеро.

Вместе с нами — восемь.

А может, уже больше. Или меньше. Последняя мысль заставляет желудок болезненно сжаться. Я позволяю себе представить лишь один вариант: кому-то удалось сбежать.

Я должна вытащить их отсюда.

Всех.

Только сначала нужно понять, как спастись самой.

Оттолкнувшись от стены, я подхожу к заколоченному окну. Ноги всё ещё дрожат, пол покачивается, но я заставляю себя двигаться. Доски прибиты снаружи. Между ними остаётся узкая щель, сквозь которую пробиваются тонкий луч света и ледяной ветер.

Я зажмуриваю один глаз, а вторым пытаюсь рассмотреть, что находится снаружи. Холод царапает роговицу, вышибая слёзы.

За окном — сплошная зелень.

Высокие пушистые ели стоят так плотно, что за ними ничего не видно. Ни домов. Ни дороги. Ни проводов. Поздней осенью хвоя остаётся единственным цветом в сером, промёрзшем лесу.

Мы точно не в городе.

И это плохо.

Даже если я выберусь из комнаты, бежать некуда. Без обуви, тёплой одежды и понимания, где мы находимся, лес станет ещё одной клеткой. Только без стен.

Мне нужно найти Итана.

Он привёз меня сюда — пусть объяснит, почему я очнулась в запертой комнате, а не связанной на кровати Абрама, как последние пару лет.

Я подхожу к двери и осторожно опускаю ручку.

Заперто.

Металл тихо звякает. Я надавливаю сильнее, затем дёргаю дверь на себя. Замок не поддаётся.

— Чёрт.

Опускаюсь на корточки и осматриваю замочную скважину. Обычный ключевой замок. Никакой щеколды с моей стороны. Комод слишком тяжёлый, чтобы им вышибить дверь, а в комнате нет ничего, что можно просунуть в скважину.

Я возвращаюсь к стене, за которой находится единственный человек, готовый со мной разговаривать.

— Рони, ты слышишь меня?

— Угу, — доносится приглушённо.

Она немного успокоилась, но голос всё ещё дрожит.

— Что это за мужчины? Ты видела их лица? Слышала имена?

— Я…

Дверная ручка медленно поворачивается.

Рони умолкает.

Я отшатываюсь от стены и едва удерживаюсь на ногах. Сердце с размаху бьётся о рёбра. Один удар. Второй. Слишком громко для комнаты, в которой внезапно не остаётся ни единого звука.

Бежать некуда.

Я забиваюсь в дальний угол, прижимаюсь спиной к холодным доскам и не свожу глаз с двери.

***

Дверь протяжно скрипит, и в комнату входит Итан.

— Добрый вечер, дорогая Офелия. — Он останавливается на пороге и окидывает меня внимательным взглядом. — Долго же ты спала.

От этого имени внутри всё сжимается.

— Я уже просила не называть меня так.

— Прости, дорогая. — Уголок его рта приподнимается, но взгляд остаётся холодным. — Хочешь ты того или нет, в этом доме и рядом с Абрамом для всех ты Офелия.

— Абрам здесь?

Я невольно подаюсь вперёд и пытаюсь заглянуть за его широкую спину. В коридоре пусто, но сердце всё равно колотится так, будто знакомая фигура вот-вот появится в дверном проёме.

Итан тихо смеётся.

— Нет, конечно.

Воздух вырывается из моих лёгких. Я не сразу понимаю, что всё это время задерживала дыхание.

— Ему незачем преодолевать такое расстояние и отвлекаться от важных дел. Тем более скоро ты сама к нему вернёшься.

Такое расстояние.

Я цепляюсь за эти слова. Значит, мы далеко от Абрама. Но насколько? Если он не покидал Бостон, возможно, мы все еще недалеко от Нью-Йорка. За окном только лес — густой, тёмный, бесконечный. Ни дороги, ни огней, ни единой подсказки.

— Где мы, Итан?

Его улыбка меркнет. Он входит в комнату и закрывает за собой дверь.

Я отступаю, пока лопатки не упираются в холодную деревянную стену. Тело напрягается, но не из-за него. Когда-то Итан был для меня почти нянькой: по приказу Абрама он следовал за мной буквально повсюду. Я знаю, что сам он не причинит мне вреда.

Больше всего меня пугают те, кто находится сейчас с нами в этом доме, и я явно говорю не об испуганных девушках.

— Тебе нужно переодеться.

Итан кладёт на кровать красное атласное платье. Ткань растекается по серому покрывалу кровавым пятном.

— Мы идём на вечеринку? — Я перевожу взгляд с платья на него. — Посреди леса? Абрама здесь нет, в доме заперты девушки, по коридорам, возможно, ходят вооружённые мужчины, а ты приносишь мне это. Куда я должна в нём идти?

— Дорогая Офелия… — Итан устало проводит ладонью по подбородку. — У нас мало времени. Либо ты переодеваешься сама, либо тебе помогут.

По спине пробегает холод.

— Кто? Ты?

— Я тебя не трону. Ты это знаешь. — Его челюсть напрягается. — Но здесь есть люди, которые не всегда выполняют приказы Абрама с предельной точностью.

Я медленно подхожу к кровати и касаюсь платья. Скользкая ткань холодит пальцы. Разглаживая складку на талии, я пытаюсь унять дрожь в руке.

— Ты так и будешь стоять здесь?

— Да.

Я резко оборачиваюсь.

— Я не стану переодеваться при тебе.

— Я отвернусь.

Итан демонстративно поворачивается ко мне спиной, сцепив руки за поясницей.

— Нет. Выйди за дверь.

На несколько секунд повисает тишина. Затем он направляется к выходу.

— Офелия, я отвечаю только за себя. Не за поступки остальных. — Его пальцы ложатся на дверную ручку. — Всё, что они делают с другими девушками, они могут сделать и с тобой. Для меня между вами есть существенная разница. Для них — нет.

Я перестаю дышать.

Итан смотрит на меня через плечо.

— Я могу выйти. Но не обещаю, что успею вернуться, если кто-то из них решит тебя изнасиловать.

Слово врезается в сознание, и ноги наливаются тяжестью.

Изнасиловать.

Я была уверена, что никто, кроме Абрама, не посмеет ко мне прикоснуться. Его приказ здесь должен быть законом. Но, судя по лицу Итана, закон действует лишь тогда, когда рядом есть тот, кто способен заставить остальных ему подчиняться.

Итан нажимает на ручку.

— Нет. Подожди.

Он замирает.

Я стискиваю платье, сминая гладкую ткань в кулаке.

— Останься.

Итан отпускает ручку и снова поворачивается ко мне.

— Ты обещаешь, что они меня не тронут? — Он долго смотрит мне в глаза, и молчание становится красноречивее любого ответа. — Я не могу этого обещать, дорогая Офелия. Думаю, ты и сама всё понимаешь. Если приказ отдаст Абрам, его выполнят, каким бы он ни был. Но если кто-то решит действовать по собственной воле… — Итан бросает взгляд на закрытую дверь. — Пока я нахожусь в этом доме — тебя не тронут.

— А если тебе придётся уйти?

Его лицо становится непроницаемым.

— Тогда тебе придётся защищать себя самой.

Пальцы холодеют и еще больше сжимаются в кулаки, наполняя все тело болью.

Выбора у меня нет. Из этого дома нужно бежать — как можно скорее. И забрать с собой Рони и остальных девушек. Я не знаю, сколько времени они провели здесь и что успели пережить. Боюсь даже представить, что происходит за стенами запертых комнат.

Одно знаю точно: мы здесь не останемся.

Мы выберемся. Чего бы мне это ни стоило. Я больше не дам никому погибнуть.

— Не подглядывай, — я поднимаю взгляд на широкую спину Итана.

Он ничего не отвечает, только сцепляет руки перед собой и замирает лицом к двери. Неподвижный, надёжный. Почти такой же, каким я помню его с детства.

Почти.

Я стягиваю с себя одежду и торопливо надеваю платье. Атлас скользит по коже ледяными пальцами. Ткань плотно облегает тело, открывает плечи и заканчивается намного выше, чем мне хотелось бы.

В этой стране Итан долгое время был единственным близким мне человеком. Когда мы переехали, мне едва исполнилось одиннадцать. Вокруг нас заключались сделки, ломались чужие судьбы и переходили из рук в руки огромные деньги. Никому не было дела до испуганной девочки, которая плохо говорила на английском и каждую ночь плакала по дому.

Никому, кроме Итана.

Он следил, чтобы я ела, учил меня не бояться криков за стеной и сидел рядом, пока я не засыпала. Он заменил мне семью. Иногда — даже отца.

Прошло столько лет, а он все еще моя нянька. Наверное, поэтому его предательство ранит сильнее всего.

— Я готова.

Итан оборачивается. Его взгляд медленно скользит по платью, но в нём нет ни восхищения, ни желания. Только мрачное недовольство. Он едва заметно морщится.

— Распусти волосы, дорогая.

— Зачем?

— Офелия.

Я стягиваю резинку. Волосы рассыпаются по плечам, скрывая обнажённую кожу.

— Теперь ты мне объяснишь? — я обхватываю себя руками. — Раньше такие платья предназначались только для Абрама. Но ты утверждаешь, что его здесь нет. Тогда для кого всё это?

Итан тяжело выдыхает и проводит ладонью по затылку. На несколько мгновений передо мной снова появляется тот человек, который приносил мне горячее молоко после кошмаров и обещал, что рядом с ним мне нечего бояться.

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, — произносит он глухо.

Грудь сдавливает так, что становится трудно дышать.

— Если бы любил, не вернул бы меня обратно.

— Я не мог поступить иначе.

Он опускает голову, но я не позволяю ему спрятаться от моего взгляда.

— Мог! — голос срывается. Ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. — Десять лет ты возился с маленькой испуганной девочкой. Выполнял их приказы, следил за каждым моим шагом и делал вид, будто тебе не всё равно. А когда у тебя появился шанс освободиться от этой работы и дать мне спокойно сбежать, ты сам от него отказался.