Монеты с того света, или За всё нужно платить

— Стой, где стоишь, и не делай глупостей, — гаркнул на меня непрошеный гость, но голос его дрогнул.

— Так может, это вы? — обрадовалась я простому ответу на терзавший меня вопрос. — А иначе чего тогда так нервничать?

— Слушай сюда, сучка недоделанная, — прорычал он, больно выкручивая мою руку. Я даже не успела заметить, как мужик оказался рядом со мной. — Сейчас я тебя сам в психушку упеку. Где сумка, мать твою?! Учти, если не скажешь, будет ещё больнее.

Я заскулила от боли. Мне показалось, что ещё немного — и увижу пресловутые звёздочки.

— Валька забрал, — захныкала я, а про себя подумала: моё дело — сумку Валентину лично в руки передать, при этом не важно, что в ней — это дело принципа. А вот с хмырём этим он пусть потом сам разбирается.

— Врёшь, дрянь. Валентин уже никогда и ничего у тебя не сможет забрать. Зачем ему сумка? Ему теперь вообще ничего не надо. Он сейчас, скорее всего, на облачке сидит и ногами дрыгает, — прорычал мой мучитель.

Я похолодела.

«Господи, во что Валя ввязался? Что он такого мог натворить, за что нужно убивать»? — недоумевала я.

А то, что мой незваный гость имеет в виду именно смерть дорогого друга, — это однозначно. Я пыталась переварить услышанное, но как-то не очень получалось. Это просто не укладывалось в моей голове. «Красный» вполне мог соврать.

«Валька завтра мне позвонит, и мы с ним будем смеяться над словами моего ночного гостя», — мысленно подбадривала я себя.

Глупость какая. Любой нормальный человек на моём месте уже бы поверил. А я почему-то не могла. Где-то глубоко внутри сидело упрямое ощущение, что этот псих врёт. Просто врёт, и всё. Но стоило мне вспомнить его слова, как уверенность рассыпалась.

Нет, смеха не получится. Валентина действительно уже нет и никогда больше не будет. Его убили. Убил! Этот придурок его и лишил жизни, заодно и старушку кокнув, а передо мной тут комедию разыгрывает.

— Я же не сказала, что он лично сумку забирал. Ему дозвониться не смогла. Пришёл парень, представился Сергеем. Сказал, что он от Валентина, за его вещами, ну я и отдала. Откуда мне было знать, что там монеты? Сумка на ощупь мягкая была, ничего в ней не гремело, а по чужим вещам я лазать не приучена. И, кстати, с Клавдией Фёдоровной мы пили чай с вареньем. Ни о какой её ближайшей кончине там и речи не шло. Зачем мне убивать Божьего одуванчика? — я уже выла не стесняясь.

Боль была сумасшедшей, но душу грело то, что у меня очень бдительные соседи. Возможно, в эту самую минуту у подъезда тормозят стражи правопорядка. Так что со мной разделаться у него не получится. Только бы ментов дождаться, а там я что-нибудь придумаю.

— Чёрт с тобой! Но запомни, если выяснится, что ты меня обманула, то можешь прямо сейчас заказывать себе деревянный домик размером метр на два, — выдал мой ночной гость.

И в этих его словах сомневаться не приходилось, так как за пару минут до того, как он это произнёс, я сама так подумала.

— Твою мать, ты своим воем умудрилась весь подъезд на уши поставить. Оревуар, мадам.

Исчез он так же, как и появился — бесшумно. Но на душе после его прощания остался какой-то странный осадок. Появилось стойкое ощущение того, что меня водят за нос. Было что-то в этом незнакомце такое, что наводило на мысли, что он не тот, за кого себя выдаёт. Что-то наподобие деревенского жителя, приехавшего в столицу и пытающегося сойти за своего. И это его выпендрёжное «Оревуар». Фигня какая-то.

И ведь странное дело: внятно объяснить, что именно меня царапнуло, я не могла, а чуйка вопила в полный голос. Угрозы у него выходили какие-то заученные, через губу, будто он подсмотрел их в плохих сериалах и теперь старательно повторял. Настоящие отморозки, с которыми меня сталкивала жизнь, так себя не вели. Не угрожали, не давили на жалость и не сыпали прибаутками. Они вообще мало разговаривали. Просто делает своё дело. А этот играл — и играл скверно, как самодеятельный актёр, которому впервые доверили роль злодея. Что с этим делать, я пока не представляла. Но твёрдо решила: при следующей встрече, а в том, что она будет, я почему-то не сомневалась, присмотрюсь к этому артисту повнимательнее.

То ли от холода, то ли от страха, но зубы отстукивали похоронный марш.

«Тьфу ты. Чтоб ему провалиться», — подумала я и тут же услышала, как кто-то пытался выломать мою несчастную старушку-дверь, которая держалась из последних сил.

— Иду! — прокричала я, ища что-нибудь из одежды. Так ничего по пути и не найдя, открыла дверь в чём была.

Мужчины в форме, как по команде, сначала посмотрели на мою пижамку, весьма скромную, но очень маленькую по присутствию в ней ткани, потом на мои босые ноги. Один из них, отодвинув меня в сторону, прошёлся по квартире, но, никого в ней не обнаружив, вернулся на исходную позицию.

— С кем вы десять минут назад скандалили у себя в квартире? — с задумчивым видом поинтересовался всё тот же мент, разглядывая меня.

— Во-первых, практически до самого вашего прихода я спала. Во-вторых, что вы делаете на пороге моей квартиры в четвёртом часу утра? И наконец, в-третьих, кто дал вам право самовольно заходить на мою жилплощадь и разгуливать по ней в своей грязной обуви? Или думаете, что я молчать на этот беспредел буду? Дудки, завтра же откатаю жалобу вашему начальству, — дабы поскорее отшить всю их уже порядком поднадоевшую братию, рявкнула я.

На самом же деле мне просто хотелось остаться поскорее одной и привести собственные мысли в порядок. А как выпроводить ментов? Правильно, начать возмущаться. Лучшая защита — это нападение. Действует всегда безотказно.

Этому фокусу я научилась ещё в детдоме, где умение вовремя огрызнуться спасало вернее, чем умение оправдываться. Виноватого добивают, а на того, кто сам прёт буром да ещё грозится жалобами, обычно машут рукой: себе дороже. Главное — не дать опомниться и первой перехватить инициативу. Я набрала в грудь побольше воздуха, нацепила маску оскорблённой в лучших чувствах добродетели и приготовилась окатить служивых праведным гневом. Внутри при этом всё тряслось мелкой дрожью, но об этом им знать было совершенно не обязательно.

Мужчины посмотрели на меня в недоумении. В это время открылась соседская дверь, и на лестничную площадку высунулась взлохмаченная голова местного партизана.

— У неё это было, зуб даю! Я вообще сначала подумал, что кожу с неё снимают, так она визжала, — прошамкал сосед, Моисей Альбертович Ротшильд.

С ним у нас дружба не задалась с самого моего водворения в этой квартире. Поначалу я ещё пыталась как-то подружиться со старым подпольщиком, то сладости ему покупала, то продукты всякие. Он же от меня ничего не брал. Совал мне под нос свою костлявую ладонь в виде кукиша со словами: «Выкуси! А вот хрен ты меня отравишь! Я вообще свою квартиру государству завещал!». Это, скорее всего, было неправдой, потому что ни один настоящий еврей не отдаст своё добро даром, тем более государству. Но спорить с ним не хотелось, а доказывать, что его квартира мне не нужна, — тем более. Со временем я поняла, что пытаться подружиться с Моисеем Альбертовичем — дело пропащее, и попытки свои прекратила.

Покойную тётушку сосед обожал, а меня называл: оккупанткой, плутовкой, прохиндейкой, мошенницей, шарлатанкой, проходимкой — ещё много как, всех его ругательств и не вспомнить, отправившей милую женщину на погост ради имущества. О чём он не единожды выговаривал мне при случайных встречах у подъезда или на лестнице. По его мнению, я была самозванкой, пудрящей всем мозги. Переубедить старика не представлялось возможным, а вот понять, наверное, можно было…

Знать бы, что всё так выйдет, я бы хоть раз напросилась к тётушке в гости да познакомилась бы с её соседями, чтобы потом приблудной не считали. Про меня ведь до моего появления в этой квартире никто и слыхом не слыхивал. Хотя… Вполне возможно, что тётушка, сославшись на какую-нибудь ерунду, отказала бы мне от дому. Почему? Вероятно, осуждения людского боялась. Разговоров о том, что единственную родную кровинку в детском доме оставила. Не просто же так она столько лет обо мне молчала. Кто ж теперь скажет наверняка, что ею в тот момент двигало…

Не знаю, был ли сосед потомком того самого Ротшильда или нет, но если был, то наследства ему не перепало. Жил он, конечно, не бедно, но и до богатства ему было далеко. Оттого, наверное, и стал он таким занудой и врединой. А ещё Моисей Альбертович, как недремлющее око, круглосуточно отирался у своего дверного глазка. Мимо него не то что воры — мышь не смогла бы проскочить. Не удивлюсь, если выяснится, что в юности сосед трудился надзирателем на благо Третьего рейха. Хотя с его родословной он был скорее по другую сторону колючей проволоки.

Впрочем, грех мне было над ним смеяться. Из всей своей семьи Моисей Альбертович пережил войну один. Мальчишкой его вытащили из эшелона чужие люди, а мать, отца и трёх сестёр он больше никогда не увидел. Всю жизнь он копил деньги и трясся над каждой копейкой не от жадности. Просто однажды у него отняли всё и сразу.

Наверное, поэтому сосед и торчал у дверного глазка сутки напролёт. У которого украли целый мир, до старости боится, что украдут ещё что-нибудь.

Человек — это не фамилия, не национальность и не анекдоты, которые про него рассказывают. Моисей Альбертович был славным стариком. Просто вредным до невозможности. Да и чего греха таить, подтрунивать над ним мне нравилось. К тому же поводы для подколов он подкидывал постоянно, а потому удержаться было практически невозможно.

— Дед, так это ты ментов, ой, простите, полицию вызвал? — спросила я, придурковато улыбаясь, хотя и так знала, что это дело рук старика.

— Тамбовский волк тебе дед, — зло ответил Моисей Альбертович.

— Может, тебе это приснилось, дед? — не отставала я от соседа, чем ещё больше злила старого подпольщика.

— Я в трезвом уме и галлюцинациями не страдаю, ты орала, гадом буду!

Гад в понимании старика был существом наихудшим, а потому к упоминанию сего ругательного слова он прибегал только в крайней степени огорчения. Сейчас, видимо, был как раз тот самый случай…

Спорить с Моисеем Альбертовичем было всё равно что плевать против ветра — себе дороже, а толку ноль. Этот божий одуванчик с характером цепной собаки караулил свой дверной глазок круглосуточно и считал святым долгом сдавать меня то участковому, то домоуправу, то, кажется, самому мирозданию. Голубой мечтой его жизни было застукать меня на чём-нибудь этаком и торжественно вывести на чистую воду. И вот, считай, звёздный час: настоящие менты, ночь, крики, оккупантка во всей красе. Да он теперь месяц спать будет спокойно, как младенец.

— Ладно, — проговорила я двум стражам правопорядка, поочерёдно переводящим взгляды с меня на Моисея Альбертовича. — Как вопрос решить? Теперь, наверное, за ложный вызов придётся платить? — сказав это, я покосилась на соседа.

Реакцию его я знала наперёд, потому и упомянула деньги. Скрягой он был жуткой, что и не мудрено, еврей ведь. Они, говорят, все такие.

— Вот ты и плати, — буркнул старик и захлопнул свою дверь.

— Вы его извините, — начала я заступаться за соседа. — Он хороший старикан, только вредный до жути.

— Слушайте, гражданочка, нам до вашего соседа, да и до вас, дела нет. Вызов был? Был! Мы приехали? Приехали! Если у вас всё в порядке и заявление вы писать не будете, то нам далее ехать нужно. До свиданья и не кричите во сне сильно, а то ваш сосед в следующий раз роту ОМОНа вызовет с сообщением о террористах, — при этих словах бравые ребята дружно заржали и потопали вниз.

Постояв немного на лестничной клетке, я, вернувшись в квартиру, первым делом закрыла балкон.

«Надо брать кредит да менять входную и балконную двери, окна тоже лучше поменять, на всякий пожарный случай. А то ходят тут всякие, как у себя дома», — подумала я, задёргивая штору.

Пытаться уснуть в четвёртом часу утра — дело зряшное, особенно когда поскорее хочется заглянуть в сумку, тем самым подтвердив или опровергнув свои догадки. Но пугать Марфу Васильевну своим появлением посреди ночи я считала большим свинством, поэтому отправилась на кухню варить себе кофе и думать о том, как жить дальше.

Пока вода в турке закипала, я влезла на табурет и достала с кухонного ящика сигареты с зажигалкой. Ругать себя было бесполезно. Уже как сотню раз обещала себе, что это в последний раз. Но каждый раз, случись какая-нибудь фигня, начинала дымить заново. Спрашивается: если не собиралась больше курить, зачем прятала сигареты? Почему было просто не выбросить? Ответа на этот вопрос я не находила. Вероятно, всё дело в моей загадочной русской душе.

Налив кофе в чашку, я открыла форточку и, сев на своё коронное место, закурила. Подоконник на кухне — был отдельной тёткиной гордостью: при ремонте она заказала вместо стандартной — широченную столешницу, чуть не в полметра глубиной. Использовала его, как маленький ботанический сад. Я же растения не очень жалую, вот и отдала их все под частую Марфе Васильевне, после чего использовала подоконник исключительно, как место для курения и мозгового штурма. Я на нём практически жила. Вот и сейчас, покуривая сигарету, я перебирала в уме события вчерашнего дня.

Валька, позвонивший мне утром, был чем-то сильно взволнован. Рассказать мне причину своей нервозности он не пожелал. А я списала это на неприятности на работе. Трудился мой любознательный друг в Историческом музее на Красной площади, и страсти подчас в этой богадельне кипели нешуточные. А что, если это было что-то другое? Знала ли я, что Валька занимается копательством? Конечно, знала. Я и сама не раз была с ним на раскопках. Именно Валька научил меня обращаться с металлоискателем. И находки, как правило, были весомыми. Друг мало что оставлял себе. Почти всё из найденного он сбывал Льву Абрамовичу, имеющему свой магазин с антиквариатом на Арбате. Я, к слову, не единожды была там вместе с ним. Приходили мы к закрытию, уж не знаю почему, но таково было пожелание владельца.

Антиквар был вполне милым дядькой, не без своих тараканов, конечно. Но пакости с его стороны ждать не стоило, потому что он, как никто иной, был заинтересован в постоянных поставщиках. Коим и был мой покойный дружок. Если, конечно, «красный» не соврал и Вальку действительно кто-то отправил к праотцам.

В то, что это сделал сам «ночной гость», я верить отказывалась. Слишком уж он был скользким и каким-то ненастоящим. А вот надобности во вранье «красного» по поводу смерти друга я не видела. Оставался вопрос: как он об этой самой смерти узнал? Был свидетелем? Или… кроме «был свидетелем» в голову ничего не лезло. Если он очевидец, то почему всё ещё жив? Если зрителем не был, то как узнал? На этот вопрос мне мог ответить только сам «ночной гость», в том, что мы с ним ещё встретимся, я не сомневалась. Вопрос — как скоро эта встреча произойдёт и чего мне от неё ждать?!

Про то, что мне стоит гроб заказывать, это он, конечно, погорячился, но подложить свинью этот товарищ запросто сможет. Знать бы, откуда ждать пакости. Понять бы ещё, каким боком во всей этой истории замешан «красный»… Ну не у него же Валька монеты упёр в конце-то концов! Если даже мне друг не сказал про ценности, то как об этом разнюхал мой «ночной гость»? И в то, что Валентин стал бы что-то красть, я поверить не могла… Находить и откапывать — да, но воровать — это не про друга!

Но сильнее всего меня донимала чуйка. Та самая, которая ещё ни разу меня не подводила. «Красный» суетился громко, по-дилетантски: погоня, балкон, дешёвый форс. А рядом всё это время будто стоял кто-то ещё — тот, кого я не видела ни разу, но чьё присутствие ощущала кожей. На чердаке, пока я пряталась за решёткой, в воздухе мелькнул запах — резкий, аптечный, как в процедурном кабинете. Я тогда списала его на хлорку и безалаберных коммунальщиков. Теперь, прокручивая всё заново, я понимала: дело не только в «красном». Есть кто-то ещё. И этот кто-то не суетится. Он ждёт. Дилемма: они вместе или каждый сам по себе?

За четыре года найденного с Валькой добра было продано немало. На вырученные деньги мы смогли не только привести в порядок детский дом, в котором выросли, проведя там внутренний и наружный ремонт, но и сменить окна с рассохшихся деревянных на современные пластиковые. Поменять практически всю мебель и даже оборудовать компьютерный класс для воспитанников. В планах было приведение в порядок актового зала. Но, видимо, что-то пошло не так…

Для постороннего это были просто стройка и сметы. Для нас — другое. Я слишком хорошо помнила, как сама ребёнком сидела в актовом зале с продавленными креслами и облупленной сценой, как пела на утреннике, глядя в зал, где с потолка сыпалась штукатурка, а линолеум прохудился до дыр. Мы клялись друг другу, что у наших, нынешних, всё будет иначе: тёплые окна, новые парты, рояль вместо разбитого пианино. Это были не наши пожелания и прихоти — это был долг, который мы, выросшие, отдавали себе маленьким. Вот почему я готова была мотаться по всей Москве с чужими монетами и врать ментам, если понадобится. В подобных историях мы с Валькой уже оказывались и раньше, так что выкручиваться умели. Бросить это на полпути значило предать тех детей. И себя ту, маленькую.

Так почему же Валька утаил от меня, что в сумке ценное? Может, не мог говорить по телефону, боясь, что его слушают? Такое ещё можно было понять. А вот откуда взялись сами монеты — это уже другой вопрос. В то, что он отправился на раскопки посреди зимы, да ещё и без меня, верить я отказывалась. Но и то, что он их у кого-то слямзил, я тоже всерьёз не воспринимала. Так откуда взялось золотишко? В том, что монеты, скорее всего, серебряные или золотые, я не сомневалась. Потому как стоимость таких экземпляров всегда на порядок выше, чем обычных. Не зря же «красный» так суетится.

Я зябко передёрнула плечами и, спрыгнув с подоконника, пошла в комнату за тёплым свитером. А немного подумав, прибавила к нему ещё и штаны с носками. Прихватив так же блокнот с ручкой, я вернулась на кухню. Сварив себе ещё кофе, уселась за стол и продолжила вспоминать вчерашний день, делая пометки на листе.

Итак, я могу съездить к антиквару и попытаться узнать, когда он виделся с Валькой в последний раз и не было ли у них договорённости встретиться на днях. Погоняв эту идею, я отказалась от неё как от очень опасной. Если за мной присматривают, а этого я исключать не могу, то это обязательно привлечёт внимание. Пользоваться мобильным и домашним телефоном тоже пока не стоило. Ну, с сотовым проблем не возникнет, симку я куплю где-нибудь в переходе, телефон для неё возьму там же. А вот со стационарным…

От домашнего так просто не избавишься: номер мой знают все, и если вдруг перестать брать трубку, это само по себе вызовет вопросы. Ладно, с городским буду решать по ходу. А мобильник свой я надумала на время приберечь для отвода глаз, все же важные звонки делать с левой, купленной в переходе симки.

Чувствовала я себя при этом полной идиоткой — как в плохом боевике, ей-богу. Но лучше перебдеть и выглядеть параноиком, чем недобдеть и выглядеть покойником. Этому нехитрому правилу меня выучила сама жизнь: доверяй, но проверяй, а лучше вообще не доверяй — целее будешь. Философия печальная, зато рабочая.

С мысли меня сбил телефонный звонок, который нарушил царившую в квартире тишину. От неожиданности я дёрнулась и опрокинула чашку с кофе. Слетев со стола, она упала на пол и разлетелась на кусочки.

— К счастью, — глядя на коричневое пятно, расползающееся по плитке, проговорила я.

Телефон продолжал заливаться. Не понимая, кому я могла понадобиться в такую рань, пошла в прихожую, где он находился.

— Шурик, что же теперь будет? Как вообще это могло произойти? — заходилась в рыданиях Анька.

То, что это она, я поняла сразу, потому что так меня не называл больше никто.

— Остановись и объясни, где ты и что случилось, — пытаясь привести подругу в чувство, проговорила я.

У самой же душа от страха ушла в пятки. «Неужели что-то с ребятишками?» — пронеслось в моей голове.

— Я на дежурстве сегодня. Мне позвонили сейчас и сказали, что он мёртвый, на опознание надо ехать. Но как мёртвый? За что его вообще могли убить? Он же такой хороший был и добрый, дети его очень любили и каждый раз ждали его приезда. А он мёртвый. Что я детям-то теперь скажу? — захлёбываясь слезами, бормотала подруга.

— Если ты сейчас внятно мне всё не объяснишь, то я приеду и сама тебя убью! — разозлилась я. — Кто тебе звонил и кого надо опознавать? И почему звонили именно тебе?

Хоть я и задавала ей вопросы, сама-то уже начала осознавать, по какому поводу звонок. Значит, «Красный» всё же не соврал. Верить в это не хотелось, но прятаться от ужасающей правды дальше просто невозможно. Я же не страус, в конце концов… Но от сердца немного отлегло, услышать то, что друга больше нет, я была морально готова. Но вот вынести вторую беду я бы не осилила, поэтому мысленно порадовалась, что в детском доме всё было в порядке.

— Прости, Шурик, прости… Звонили из полиции, это они так сказали. Но звонок был с мобильного Вали. Я взяла трубку, думая, что это он, а они сказали, что найден труп мужчины. При нём обнаружены документы и мобильный, но опознать всё равно нужно. Я сначала подумала, может, какая ошибка, но, когда они стали зачитывать его данные, — на этих словах Анька опять заревела.

— Ань, а почему тебе набрали? Почему не кому-нибудь другому? — поинтересовалась я тем, что очень меня беспокоило в данный момент, хотя понимала, что подруге сейчас не до вопросов, ей необходима моя поддержка.

— Валя мне утром звонил, сказал, что к восьмому марта у нас новый актовый зал будет, с креслами, техникой и музыкальными инструментами. Обещал вместо старого пианино настоящий рояль. Представляешь? — воодушевлённо хвасталась Анька, даже всхлипывать перестала. — Он даже предварительный заказ на выполнение работ сделал и оплатил, а мне сказал рабочих дожидаться. А потом уже я ему звонила, это вечером было. Потому что приехали рабочие и начали демонтировать кресла. Я хотела у него спросить, нужно ли какие-то документы подписывать, а Валентин не отвечал. Полицейский сказал, что я последняя, кто с ним разговаривал, поэтому мне и позвонили. Я вообще сначала…

Аня ещё что-то продолжала говорить, но я её уже не слышала.

Так, вот оно как получается?! Значит, мои звонки Вальке на телефон кто-то стёр? Для чего, спрашивается? А не тот ли это товарищ, что сегодня в гости через балкон заходил? Так этим он меня только подставил, и неслабо. Теперь можно большую ложку готовить, а лучше сразу половник, чтобы предстоящие неприятности расхлёбывать. В полиции не дураки работают, и, запросив выписку телефона, обязательно выяснят то, что пытался скрыть «красный». Чёрт! Нужно придумать, что говорить следователю, когда он вызовет к себе на «знакомство». А то, что он вызовет, я не сомневалась.

— Ты со мной на опознание поедешь? — долетел до меня голос подруги.

— Конечно поеду. Только как ты собираешься приехать, у тебя же смена? С кем дети останутся? — проговорила я, а сама вздохнула.

Удовлетворять своё любопытство по поводу содержимого сумки придётся потом.

— Я уже тёте Маше позвонила, рассказала. Она сказала, что сейчас приедет. А я с Михалычем поеду, надеюсь, что машина в пути не сломается. На опознание надо в Судебно-медицинский морг «Царицыно», Валю где-то в районе метро Каширской нашли.

При этих словах я икнула. А это уже становится дико интересным. Значит, он был где-то совсем рядом. Где же тебя убили, друг ты мой сердешный? А главное — за что?

— Ну так ты со мной или нет? — спросила с надеждой Анька.

— Конечно с тобой, только сделаем вот как: Петрович довезёт тебя до Обнинска. Макдональдс рядом с «Royal Palace» помнишь?

— Конечно помню, — радостно взвизгнула она. Видимо, перспектива оказаться на опознании одной не пришлась ей по душе. Анька вообще была жуткой трусихой. А тут морг…

— Вот и отлично, ждать тебя буду там.

— А ты успеешь? — то ли с сомнением, то ли с надеждой спросила подруга. — В Москве же, как обычно, всё стоять будет.

— Пробки будут в центр, а я в область поеду. В общем, ждать тебя буду там, заодно и позавтракаем. И назад тебя потом сама отвезу, я всё равно сейчас в свободном плавании.

— Хорошо. Ладно, побегу, а то там тётя Маша приехала, — Анька нажала на отбой, а я отправилась собираться, убрав перед этим осколки и вытерев с пола кофейное пятно.