Вася без цензуры, или токсична по собственному желанию

Все персонажи и события данного произведения являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны. Действие романа происходит в 2015 году.

По утрам я первым делом привожу в порядок лицо: разжимаю челюсть, перестаю хмуриться и пробую улыбнуться своему отражению. Пытаюсь запомнить это выражение — в офисе придётся делать вид, что я очень рада всех видеть. Потом настраиваюсь на рабочий день, повторяя как мантру: «Нельзя бить людей. Нельзя бить людей». Иногда приходится повторить это себе раз десять. И лишь потом, с заметным отставанием, подтягивается моё человеколюбие. По понедельникам оно может вообще не дойти.

Сегодня как раз был понедельник. Июль, без четверти девять, подземная парковка. Наверху Москва с утра обещала жару — она каждое лето что-нибудь обещает, — а здесь пахло резиной, бетоном и чьим-то освежителем «Морской бриз», который к морю имел такое же отношение, как я к балету. Я выбралась из машины со стаканом кофе в одной руке и сумкой в другой, встала на обе шпильки и, привычно пожелав их изобретателю гореть в аду, направилась к лифтам.

Каблуки я ненавижу, но ношу каждый рабочий день. У нас с ними отношения, как у большинства людей с начальством: с утра держу лицо, а вечером, когда снимаю, высказываю всё, что накопилось. Зато костюм сидел идеально. Тёмно-синий, приталенный, со стрелками на брюках, о которые можно порезаться. В лифте висело зеркало, я глянула в него ровно на пару секунд — проверить, что всё на месте, — и осталась довольна. Дальше моя внешность была уже не моей заботой, а проблемой окружающих.

В лобби «Дукат Плейс» по утрам всегда одно и то же: стекло, камень, кондиционер, выставленный на температуру морга, и очередь к турникетам из людей, которые ещё не проснулись, но уже в галстуках. Очередь шла. Потом встала. У крайнего турникета застряла девчонка. Лет двадцати двух, в пиджаке на размер больше и с прозрачной папкой, прижатой к животу, как грелка. Она прикладывала гостевой пропуск к считывателю — раз, другой, третий, — турникет мигал красным, а девочка шёпотом говорила «извините». Мужик позади неё вздохнул так, чтобы слышало всё лобби.

— Другой стороной, — подсказала я через его плечо. — И не извиняйся перед турникетом. Он этого не ценит.

Она перевернула карточку. Загорелся зелёный. Девочка посмотрела на меня так, будто я её из реки вытащила, а не объяснила, где у куска пластика лицо.

— Спасибо! А вы не подскажете, четвёртый этаж…

— Лифты прямо. Папку опусти, плечи разверни. Ты на собеседование идёшь, а не сдаваться.

Она кивнула, выпрямилась и пошла. Пиджак всё равно был велик. Этот пиджак я помню, не её — свой. Восемь лет назад я вошла в эти же двери в костюме с Черкизовского рынка. Он трещал статикой на каждом шагу и при дневном свете оказался совсем не того цвета, каким прикидывался в палатке. Туфли были на полразмера меньше: зато со скидкой. В папке лежало резюме на одну страницу — на вторую жизни ещё не набралось.

Помню, как задрала голову в этом лобби, увидела стекло, уходящее куда-то вверх, и людей, которые шли мимо с таким видом, будто здание принадлежит им лично, и очень отчётливо подумала две вещи. Первая: я хочу ходить так же. Вторая: обратного билета у меня нет. И дело было не в смелости. Обратный билет берут туда, где тебя ждут, а меня к тому времени ждать было некому и, что важнее, негде. Так что Москва была не мечтой, а единственным вариантом. Взяли меня тогда помощником менеджера по продажам. Стол, телефон, база из тех, кого до меня уже обзвонили трое, и фраза «здравствуйте, меня зовут Василиса, вам удобно говорить?», после которой удобно не было никому.

Турникет пискнул зелёным — теперь уже мне. Охранник поздоровался, я кивнула в ответ и пошла к лифтам походкой, которую когда-то подсмотрела у манекенщиц по телевизору. Спина прямая, плечи расслаблены, шаг от бедра. За восемь лет она стала моей. Я давно знала, кто здесь принимает решения, а кто только делает важное лицо и к кому приходят, когда сделка летит к чертям. Туфли, правда, жмут по-прежнему, но теперь хотя бы за другие деньги.

Седьмой этаж наш целиком, от лифтового холла до последней переговорки. На стене за ресепшеном — метровые буквы «НАМСОН», а под ними, помельче, расшифровка: «Национальная многоотраслевая сеть офисно-складского назначения». Восемь лет читаю и восемь лет восхищаюсь. Мы вагонами продаём всё, что требуется другим компаниям для работы: бумагу, картриджи, офисную мебель, бытовую химию, стрейч-плёнку и ещё несколько тысяч наименований. Но на стене вместо «торгуем всем подряд» пять очень важных слов.

Напротив лифтов сидит сопровождение клиентов. Народу у них больше, чем в любом другом отделе: принимают заказы, разбираются с документами и объясняют, куда делась машина с товаром. Мы приводим клиентов, они потом с ними живут. Налево от них — кадры. Дверь нараспашку, чтобы слышать всё, что происходит в коридоре. Юристы, у которых дверь, наоборот, вечно закрыта. Бухгалтерия, где с девяти утра пахнет чьим-то обедом. Финансисты — через стенку. Дальше кабинет коммерческого, а за ним — генерального.

Мне направо, мимо службы безопасности, айтишников и маркетологов. Потом отдел снабжения. Удобно: если не берут трубку, можно дойти и посмотреть им в глаза. В дальнем конце, у окон, мои — отдел активных продаж. Двенадцать столов, двенадцать менеджеров и мой кабинет — стеклянный аквариум в углу, из которого видно всех и в котором видно меня. Честный обмен.

Дальше нас — только выход на открытую площадку у пожарной лестницы. На двери — «Курение запрещено». За дверью — наша курилка. Запрет тринадцатого года здесь пережили спокойно. Руководство прикинуло, сколько рабочего времени сожрут поездки с седьмого этажа на улицу и обратно, и решило, что штраф обойдётся дешевле. Тем более что с теми, кто мог его выписать, давно умели договариваться.

В холле домывали пол. Я обошла мокрое по краю: человек работает, нечего топтать. Оксана уже была на месте. Иногда мне кажется, что она не уходит домой, а просто гаснет на ночь вместе с монитором.

— Доброе утро. Сводка у тебя на столе, — сообщила Оксана, не отрываясь от экрана. — Чернов просил прогноз по «Меридиану» к пятнице.

Чернов — это наш коммерческий директор. Людей надо мной в компании немного, и он первый из них.

— В пятницу и получит. Серёжа пришёл?

— Серёжи нет. Есть его пиджак на стуле.

— С пятницы висит?

— С четверга.

Я посмотрела на пиджак. Он изображал присутствие владельца с тем же успехом, с каким чучело изображает живую сову. В аквариуме я поставила кофе на стол и достала очки. Без них цифры у меня расплываются, а я не люблю, когда от меня что-то ускользает.

До планёрки оставалось полчаса. Треть месяца была позади, и по отделу всё выглядело пристойно: кто-то шёл с опережением, кто-то в графике, двое чуть отставали, но так, как отстают нормальные люди, — с понятной причиной и сроком. После декабря две тысячи четырнадцатого, когда рубль вышел погулять и не вернулся, каждый новый клиент торгуется так, словно платит из собственного кармана, а импортный картридж стоит как небольшой подержанный автомобиль. В такой год «пристойно» — это уже комплимент.

В девять тридцать мы сидели в переговорке. Я пересчитала головы: одиннадцать.

— Начинаем. Марина, давай с тебя.

Двенадцатая голова появилась в девять тридцать четыре. Мокрые после душа волосы, стакан с кофе и улыбка человека, которого любят собаки, дети и секретарши клиентов.

— Доброе утро, коллеги!

— Садись, Серёж. Ты не опоздал. Это мы начали пораньше — из уважения к тем, у кого есть часы.

Он сел. Улыбка не пострадала: она у Серёжи несгораемая.

Планёрка у меня идёт быстро. План, факт, прогноз, что мешает, чем помочь. Кто хочет рассказать, как он старался, может сделать это вечером маме. Марина уложилась в две минуты. Жанна — в полторы, и придраться было не к чему, хотя я пыталась. Антон назвал три цифры и замолчал: он всегда отчитывается так, будто за каждое лишнее слово у него вычитают из зарплаты. Цифры сходились. Денис вывел на экран слайд. На слайде была диаграмма и она вращалась.

— Денис, диаграмма крутится.

— Это анимация.

— Я вижу. Останови, меня укачивает. Что по цифрам?

По цифрам у него был сорок один процент при трети месяца. Это было заебись, но вслух я выразилась педагогичнее:

— Молодец. Без карусели было бы ещё лучше.

Денис сел довольный. Он у нас самый молодой и пока верит, что начальство покупается на спецэффекты.

— Серёж. Что у тебя?

— У меня всё хорошо. — Он откинулся на спинку стула. — Иду с опережением, семьдесят один процент.

На экране действительно висело «71%». Зелёным. Серёжа вообще любит зелёный: цвет надежды и долларов, а он верит в то и в другое. Я опустила глаза в сводку по оплатам. Подняла на экран. Снова в сводку. Семьдесят один и девятнадцать — числа, конечно, родственные, оба нечётные, но на этом сходство заканчивалось.

— Серёж, ты сейчас в отчёт смотришь или сквозь него в светлое будущее?

— В смысле?

Я развернула к нему ноутбук.

— Смотри сюда. Вот цифры. Вот план. Вот факт. Что из этого твои глаза решили проигнорировать? План — четыре двести. На счёт пришло восемьсот тысяч. Это девятнадцать процентов. Откуда семьдесят один?

— Вась, ну там же два двести по логистам из Подольска. Они подписывают.

— Когда?

— На этой неделе.

— Ты мне эту неделю третий понедельник подряд продаёшь. Она у тебя уже со скидкой должна идти, как залежалый товар.

Кто-то хрюкнул в кулак. Кажется, Илья.

— Где лежит договор?

— У их юристов.

— Что юристам не нравится?

Он помолчал. Врать в лоб Серёжа не умеет. Он умеет недоговаривать, а это другой жанр.

— Отсрочка. Они хотят сорок пять дней, а у нас в типовом тридцать.

— И давно хотят?

— Недели две.

— То есть договор на два двести две недели лежит из-за пятнадцати дней отсрочки, а ты сидишь и ждёшь, что юристы передумают. С какого хуя им передумывать? От большой любви к тебе?

— Я закупщику звонил…

— Закупщик отсрочку не решает. Он решает, с кем ему приятнее обедать и какой он хочет откат. Отсрочку решает финансовый директор, а ты с ним, насколько я понимаю, даже не знаком.

Серёжа промолчал, и это был ответ. Я сняла очки. Злиться на него всерьёз у меня не получается, и он, зараза, этим пользуется. Серёжа способен продать снег эскимосу. Беда в том, что потом он забудет выставить эскимосу счёт.

— Значит, так. «Клиент сказал, что подпишет» — это не факт. Это фольклор. Факт — это подпись с печатью, а лучше деньги на счёте. Два двести прямо сейчас переносишь из факта в прогноз. Честные девятнадцать я переживу, кривой месяц бывает у всех. Я, блядь, плохо переношу, когда мне эти девятнадцать красят в зелёный и выдают за семьдесят один.

— Понял.

— Дальше. Сегодня до обеда находишь их финансового и договариваешься о встрече. Сорок пять дней я тебе согласую — при условии, что они подписывают до пятницы и не требуют с нас фиксированные цены на год. С Черновым поговорю сама, это моя часть. Не пробьёшься к финансовому до среды — в четверг едем вместе, и я посмотрю, как ты там две недели работал.

— Вась, да я сам…

— Сам ты уже пробовал. Теперь попробуем с результатом.

Он кивнул и полез в ноутбук — переносить. Семьдесят один на экране моргнул и стал девятнадцатью. Красным. Некрасиво, зато правда.

— Хорошо. Теперь «Меридиан». Марина, Илья.

«Меридиан-Трейд» — наш главный пирог на этот квартал. Бытовая химия, косметика, всё, чем страна моется и стирает; большой офис в Москве и склады, по которым можно кататься на велосипеде. Годовой контракт на всё сразу, от бумаги в бухгалтерию до плёнки на паллеты, — сорок восемь миллионов. Мы обхаживаем их с весны, и сделка идёт ровно так, как положено идти крупной сделке: медленно, нудно и по шагам.

— По офису спецификация согласована, — доложила Марина. — Осталось две позиции по бумаге, они просят замену подешевле. Варианты я подобрала, сегодня отправлю.

— По складам интереснее. — Илья подвинул ко мне распечатку. — Они пересчитали объёмы. Стрейча выходит процентов на одиннадцать больше, чем давали в апреле. И скотча прилично.

Я вернула очки на нос и прошлась по столбцам. Одиннадцать процентов сверху — это уже другой разговор и с клиентом, и внутри компании: под такой объём можно просить другую закупочную цену, а из другой закупочной получается другая цена для клиента.

— Отлично. С этим я завтра пойду в снабжение.

— Они обрадуются, — заметила Оксана.

— Они всегда мне рады. Просто стесняются показать.

По переговорке прошёл смешок. Отношения моего отдела со снабжением — отдельный жанр, что-то среднее между браком по расчёту и окопной войной.

— Сроки. Финальный расчёт должен быть собран к концу недели. Марина — замены по бумаге сегодня. Илья — мне объёмы по складам в разбивке, до вечера. Остальные: если к вам придут за цифрами для «Меридиана», отвечаете быстрее, чем маме с папой. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда работаем.

Задвигались стулья. Народ потянулся к выходу, обсуждая на ходу то, что обсуждают нормальные люди в понедельник: кто где был в выходные и почему уже хочется обратно.

— Серёж, задержись.

Он остановился с лицом человека, который понял, что десерт отменили.

— Вась, я реально думал, что они подпишут.

— Я знаю, что думал. И клиент хороший, и привёл ты его с нуля, я это помню. — Я собрала распечатки в стопку. — Но в отчёт пишут не то, что думают, а то, что есть. Мне с твоими цифрами потом наверх идти. Скажу там «семьдесят один», а окажется девятнадцать — идиоткой буду выглядеть я, а не ты. А я этого не люблю.

— Больше не буду.

— Будешь, но хотя бы реже. Иди ищи финансового. И пиджак забери со стула, он у тебя скоро отпуск попросит.

Серёжа заржал и ушёл. Через стекло переговорки я видела, как он на ходу достаёт телефон. Значит, дозвонится: когда Серёжа наконец берётся за дело, остановить его труднее, чем заставить начать.

Кофе в аквариуме, разумеется, остыл. Я допила его холодным, сняла под столом туфли — единственная роскошь, которую я позволяю себе до обеда, — и открыла расчёт по «Меридиану». За стеклом звонили телефоны, Оксана что-то негромко объясняла клиенту, Денис переделывал диаграмму — надеюсь, в неподвижную.

Дальше день пошёл своим чередом. Я согласовала Серёже отсрочку, дозвонилась до директора небольшой сети автосалонов, которого ловила третью неделю, и назначила встречу. Один из моих старых клиентов открывал новый офис и хотел получить мебель к пятнице, хотя выбрать её собирался только завтра. Мы поговорили о времени, пространстве и возможностях Ромы Белова. Клиент согласился выбрать сегодня.

Своих больших клиентов я до сих пор вела сама. Часть досталась мне ещё в те годы, когда я радовалась каждому оплаченному счёту и могла по памяти назвать, у кого какой принтер. Теперь принтеров стало больше, память хуже, а привычка звонить лично мне у людей сохранилась. Иногда это раздражало. Иногда один такой звонок делал мне месяц.

К обеду я разогрела еду. К трём вспомнила, что собиралась её съесть. В половине четвёртого секретарь нового клиента сообщила, что директор готов со мной поговорить прямо сейчас, и я снова отодвинула контейнер. Когда человек три недели занят, а потом внезапно освобождается, глупо обижать его котлетой.

После шести в отделе стало тише. Кто-то ушёл на встречу, кто-то домой, Серёжа наконец унёс пиджак. Я отправила последнее письмо, закрыла ноутбук и потянулась за сумкой. Хотелось в душ, в чистую футболку и в кровать. Желательно без промежуточных обязанностей.

Зазвонил телефон. Валерия.

— Ты ещё на работе?

— Уже почти нет.

— Поехали выпьем.

Я посмотрела на дату в углу экрана.

— Лер, сегодня понедельник.

— Я знаю.

— Хорошо, а то я испугалась, что это я где-то несколько дней потеряла.

— Вась, у меня сегодня дерьмовое настроение.

Голос у неё был сердитый, но бодрый. Значит, ничего непоправимого: при настоящих неприятностях Лера сначала замолкает.

— Что случилось?

— Встретимся — расскажу.

— Ты сначала обозначь масштаб. Мне выпить предложили или машину отмывать?

— Выпить, идиотка.

— Тогда пожалей мою печень. Она тебе ничего плохого не сделала.

— Один бокал.

— У тебя один бокал — это единица тары, а не количество.

— Ладно. Завтра?

— Завтра у меня бокс.

— После бокса.

— После бокса я могу выпить воды и лечь. Компания из меня будет соответствующая.

Она вздохнула.

— И когда у тебя в расписании предусмотрена жизнь?

— В пятницу. Давай в пятницу.

— Точно?

— Точно. Аню позови.

— Позову. Только пойдём куда-нибудь нормально. В клуб. Я хочу музыку, людей и чтобы мне наливали.

— Первые два пункта могу организовать у себя в отделе.

— Вот поэтому ты и пойдёшь со мной.

— Хорошо. В пятницу.

— И без твоего «я на час».

— Лер, я ещё согласиться толком не успела, а ты уже условия ухудшила.

— Всё, целую.

— Печень мою тоже поцелуй. Ей с тобой ещё как-то пятничный вечер пережить надо.

Во вторник я приехала на полчаса раньше, разложила на столе всё, что накопилось по «Меридиану», и к девяти знала эти цифры лучше, чем собственный номер телефона.

Илья не подвёл: разбивка по складам упала мне в почту вчера в семь вечера. Три распределительных центра, по каждому — сколько плёнки уходит на паллетообмотчики, сколько ручной, сколько скотча и какого. В апреле клиент давал тринадцать с половиной тонн стрейча в месяц на все три склада. Теперь выходило пятнадцать. Полторы тонны сверху каждый месяц — это уже не «немного больше», это аргумент, с которым можно идти и разговаривать. Марина тоже отчиталась: замену по бумаге «Меридиан» принял, но при условии, что цену мы удержим до конца года. До конца года. В две тысячи пятнадцатом. Люди, блядь, умеют мечтать красиво.

В девять ноль две в аквариум заглянул Серёжа. Сам, без вызова и, что особенно настораживало, вовремя. Пиджак был на нём, а не на стуле.

— Финансовый примет в среду, в одиннадцать. Я договорился.

— Один поедешь?

— Один. Но если хочешь, поехали вместе.

— Не хочу. Хочу подпись до пятницы. Иди работай.

В снабжение я хожу, как нормальные люди ходят к стоматологу: заранее знаю, что будет неприятно, долго и что без этого никак. Разница в том, что стоматолог мне хотя бы рад — я ему плачу. В отделе снабжения мне не рады никогда, поэтому готовлюсь я к таким походам основательно. Я собрала распечатки со стола в папку, влезла обратно в туфли и пошла. Идти недалеко: они сидят через стенку от нас, и за восемь лет я так и не решила, кому из нас с этим соседством повезло меньше.

Снабжение — такой же открытый зал, как у нас, только живут в нём иначе. У моих на столах телефоны, ежедневники и кружки. У закупщиков на столах товар. Образцы им шлют все, кто хочет, чтобы НАМСОН у них покупал, а хотят этого примерно все, поэтому отдел похож на склад, в котором зачем-то поставили компьютеры. У Оли Барышевой вдоль стены сложены пачки бумаги всех оттенков белого, какие способен выдумать целлюлозный комбинат, и она на ощупь отличает дорогую от дешёвой быстрее, чем я успеваю прочитать этикетку. У Паши Серова из каждой коробки торчат ручки, папки, степлеры и прочая мелочь, которой в прайсе несколько тысяч строк и на которой мы, как ни странно, зарабатываем лучше, чем на бумаге. Наташа Котова закупает технику и картриджи, поэтому курс доллара узнаёт раньше Центробанка, и лицо у неё с прошлого года соответствующее. Рома Белов отвечает за мебель: у его стола всегда стоит чьё-нибудь кресло на испытании, и садиться в него без спроса нельзя. Света Орлова — хозка: туалетная бумага, мыло, полотенца, мешки для мусора, всё то, о чём клиент вспоминает в последнюю очередь и без чего офис встаёт в первую. И Лёша Лапшин — упаковка и склад: стрейч, скотч, термоусадка, перчатки, маркировка. К нему я сегодня и шла. Точнее, не к нему, а через него.

В снабжении у меня репутация. Когда я вхожу, разговоры не смолкают — здесь работают взрослые люди, — но становятся заметно более деловыми. Паша, увидев меня, вспомнил, что ему надо срочно позвонить. Рома убрал ноги с подопытного кресла. Света поздоровалась первой и слишком приветливо. Каждый в эту секунду быстро перебирал в голове свои последние закупки и проверял, всё ли там сходится. У большинства сходится. Но перебирают все, на всякий случай.

— Доброе утро. Не волнуйтесь, я сегодня только к Лёше.

Лёша перестал жевать бутерброд.

— А что я сделал?

— Пока ничего. Бери свои цены по плёнке, и пошли к Ирине Павловне. Будешь свидетелем.

— Свидетелем чего?

— Того, как я вежливо прошу.

Кабинет у Ирины Павловны Мещеряковой, в отличие от моего, с настоящими стенами и дверью, которая закрывается. Она говорит, что скрывать ей нечего, но думать при зрителях она не нанималась. На столе у неё три вещи, которые не меняются годами: телефон, чашка с чаем и калькулятор с крупными кнопками. На этом калькуляторе Ирина Павловна считает быстрее, чем я в экселе, и ошибается реже. Когда мы вошли, она подняла голову, посмотрела на меня поверх очков и отодвинула чашку подальше от края — как отодвигают хрупкое, когда в комнату вбегает собака.

— Я так и знала, — произнесла она вместо «здравствуйте». — Вторник начался слишком спокойно.

— Доброе утро, Ирина Павловна. Я ненадолго.

— Ты в прошлый раз тоже была ненадолго. Мы потом неделю хозку пересчитывали.

— Зато пересчитали.

— Садись. Лапшин, а ты здесь зачем?

— Меня привели, — честно ответил Лёша.

Я села, положила перед ней разбивку Ильи и подождала, пока она дойдёт глазами до итоговой строки. Торопить Ирину Павловну бесполезно: она читает цифры так, как другие читают договор с банком, — целиком и с подозрением.

— «Меридиан-Трейд», — начала я, когда она дочитала. — Годовой контракт, сорок восемь миллионов, финальный расчёт собираем к концу недели. Вчера клиент пересчитал склады: стрейча пятнадцать тонн в месяц вместо тринадцати с половиной. Под такой объём мне нужна другая входная цена. И фиксация.

— Фиксация чего?

— Цены. На год.

Ирина Павловна сняла очки, протёрла и надела обратно. Видимо, надеялась, что сквозь чистые стёкла я буду выглядеть разумнее.

— Вася. Плёнка — это гранула. Гранула — это нефтехимия и курс. Завод сам не знает, почём будет брать сырьё через два месяца, а ты хочешь, чтобы он мне пообещал цену на двенадцать. Знаешь, что он мне на это ответит?

— Догадываюсь. Но я у завода не подарок прошу. Сто восемьдесят тонн в год в одни руки — за такой объём можно и подумать.

— Сто восемьдесят — это если твой клиент их выберет. А если он подпишет пятнадцать в месяц, а брать будет девять? Я под твои пятнадцать забронирую объём, получу цену, а в ноябре завод скажет: Ирина Павловна, вы недобрали, вот вам перерасчёт за весь период. И кто его оплатит? Твой отдел?

Она была права, и это, пиздецки, раздражало. Самое неудобное в Ирине Павловне то, что считает она почти всегда правильно. С человеком, который ошибается, спорить легко. С тем, кто прав, приходится договариваться.

— Хорошо, — согласилась я. — Год не прошу. Квартал. И гарантированную выборку я закладываю в договор с клиентом: не меньше двенадцати тонн в месяц. Недобрали — цена на следующий период пересчитывается. Это я беру на себя.

— Клиент на такое пойдёт?

— Клиент хочет стабильную цену. За стабильность платят обязательствами, это он поймёт. А не поймёт — объясню на пальцах.

— Объяснять ты умеешь, — признала она без всякого удовольствия. — Лапшин, что у нас сейчас по входной?

Лёша развернул ноутбук и заговорил. В своей плёнке он разбирается так, как я никогда не буду и не хочу: какой завод на каком сырье работает, у кого рулон честные два килограмма, а у кого втулка весит как грехи директора. По его раскладу выходило, что под пятнадцать тонн завод готов уступить три рубля с килограмма. Если возить не через наш склад, а полными машинами прямо на склады клиента — ещё рубль-полтора сверху: заводу так дешевле, и нам не надо дважды перегружать.

— Мне нужно шесть, — сообщила я.

— А мне нужен отпуск в сентябре. — Ирина Павловна пожала плечами. — Давай обменяемся разочарованиями.

— Ирина Павловна, я эту сделку беру или не беру на долях процента. Там в финале не мы одни.

— Вот и бери её на моих ценах, а не на своих фантазиях. Шесть тебе не даст никто. Четыре с половиной я попробую. С прямыми отгрузками на два больших склада и с твоими двенадцатью тоннами в договоре.

Она взяла трубку и набрала номер по памяти. Разговаривала Ирина Павловна с заводом совсем не так, как со мной: негромко, ласково и с долгими паузами, во время которых на том конце, судя по всему, кто-то начинал нервничать. Лёша слушал с выражением человека, который смотрит, как работает мастер. Я смотрела на калькулятор.