Костяное солнце

Скорее, самой себе – Вел понимает.

Завернув в один из переулков, они спускаются по лестнице к ржавой полуподвальной двери, увешанной шестерёнками с серпом и молотом по центру – знаком кузниц. Тому впору начать сниться, намозолившему глаза. Велизар столько раз бывал в подобных местах, что пальцев не хватит посчитать, и только от вида нутро сжимается страхом и безвыходностью. Если и из этой двери Вел выйдет ни с чем, то надежды не останется – и он возьмётся за меч. Повезёт, если Елисей даст забрать с собой косу, что дал – хотя бы из жалости. Она хорошо ложится в руку – несовершенно, но вполне неплохо, – и кажется легче воздуха.

Возможно, Велизару и нужно что-то легче воздуха, раз тот ему не поддаётся.

Суровый взгляд Аркаса заставляет забыть о бесполезных тревогах; либо получится в этот раз, либо нет. И гадать тут не о чем – всегда есть только две стези. Вел, вздохнув, тянется к кованой ручке, но его останавливает чужие сочувствующие, но твёрдые слова:

– Нет руды, с которой нельзя ничего сделать, Велизар.

В тоне дьяка слышится неожиданная поддержка; тот знает, о чём говорит. Велизар кивает, не испытывая желания язвить в ответ – даже усмешка не дёргает губ.

Он тянет дверь на себя, будто за ней окажется точка невозврата. Есть лишь две субстанции, которые неподвластны никому, кроме богов и мира – это свет и время. В полутёмной комнате подвала нет будто ни того, ни другого: только сотни медных труб, вентелей и устройств странного вида, издающие множество звуков от тихого свиста до грохота. Кузница кажется заморской лабораторией со снимков, полной паровых машин и механизмов. За её пределами будто не существует мира; она – кубик с несколькими дверьми, а снаружи только пустота и неведомая гадость. Стоит выйти – и ничего не будет; впрочем, это звучит лучше разочарования.

Аркас беседует с мужчиной, что стоит у стола и, глядя на Марьева, не прекращает бить по какой-то стекляшке молотком. У того на глазу выпуклая линза, а усы забавно завиваются на концах. Кузнец выглядит вполне добродушным, если не считать молота в его руках, которым он точно и бесперебойно отбивает ритм на стекле. Велизар слабо кланяется ему, когда слышит своё имя; тот зовёт за собой в тёмный проход, на котором, кажется, и кончается мир.

– Я заеду после, – коротко бросает Аркас и уходит, даже не пожелав удачи – видимо, в нём кончилось благодушие.

Велизар цокает, глядя ему вслед, и идет за кузнецом, ныряет во тьму прохода, где находится вторая дверь. В комнате не стоит огромных машин, но на стенах развешано столько инструментов, словно они в пыточной, а не в кузнице. Среди многообразия железа, дерева и стали внимание привлекает большое роскошное красное кресло. Вел не сдерживает смешка.

– Поверь, тебе пригодится. Не ты первый, кто ржёт, – басит кузнец. – А потом соскребай вас с него.

Велизар удивлённо глаза таращит, не уверенный в своём слухе. Теперь гогочет уже мужик.

– Да не буквально, шо ты, – ещё посмеиваясь, добавляет тот, но улыбаться перестаёт. – Хотя легко не будет.

– Я знаю, – подаёт голос Велизар. – Не впервой.

Сколько раз он ни пытался и сколько ни сменил кузниц, старания не принесли пользы, но испытал Вел весь спектр чувств – обещанное и неизвестное. Если волшба просит соразмерное взамен, то Велизар боится представить, какая сила прячется у него внутри; если только судьба безжалостной насмешкой вновь не обставит его.

– Да, дьяк сказал. Но ты, это, не дрейфь, пацан. Тут у меня со всего света штуки, что-нибудь да подберётся. Правда, может, придётся не один день сидеть, ещё ждать, пока волшба тут накопится… – болтает он.

Велизар давится воздухом и кашляет натужно. Кузнец снова смеётся.

– Садись, уважаемый, – похлопав его по плечу, говорит мужик.

Всё, что происходит потом, Велизар знает наизусть и делает без указки. Протягивает руку к креплениям, кладёт на маленькую подложку камни, вплоть до пыли, осевшей в карманах, садится так, чтобы спина заболела попозже – обычный набор действий для страдальца, как он – только руку сжимают сильнее, а кресло оказывается поразительно удобным, что не предвещает ничего хорошего.

Руководство кажется надоевшим облонком35, что заел музофон. Кузнец говорит те же слова, словно на выпускных контрольных порядок проведения – Велизар с улыбкой вторит ему. Мягко давить на камень волшбой, не дёргать руку, не отпускать колдовство, пока не позволят. Вел ничего уже не ждёт, оставив мысли за темнотой коридора и двумя дверьми, но так или иначе надежды горечью пробираются под кожу и не дают сосредоточиться; кузнец ворчит на него и причитает насмешливо.

Мужик хохочет над всем подряд, и забава перекидывается на Велизара странным весельем. Он не может запомнить, над чем именно; он просто улыбается, откинув голову, пока под слабым воздействием его сил кузнец пыхтит над камнями с тщательностью ювелира. Велизар в мареве волшбы темного теряется, и взгляд плывёт. Над дверью тикают часы, которые почему-то показывают только пятнадцать и тридцать пять минут, сменяя стрелки, стоит моргнуть. А кузнец смеётся и стёсывает с камня верхнюю защиту. Смеётся и пускает пыль.

Вел никогда не задумывался о том, что, может, потому закровские камни такие упрямые – они прячутся под слоями пыли и камня; будто владельцу должно забрать защиту камня себе. Вместе с этой мыслью приходит другая: они сидят все в пыли. Серебряная вышивка на рукавах косоворотки поблекла, настолько грязи много, а на зубах скрипит песок. Но среди сора проглядывает удивительной красоты руда. Сверкающий заринит оголяет неземные фиолетовые грани с блеском чуда, ещё не обнаруженного людьми.

– Не может быть так просто, – заплетающимся от накатывающего бессилия языком говорит Велизар. – Никто не мог этого сделать.

– Руда непростая, всё правда. Редкая, состав странный. Заринит обычно так не выглядит, видишь прожилки? – Велизар даже не пытается присмотреться. – Поэтому ерепенится. Откуда раздобыл?

– На заброшке в моей деревне, – выдыхает Вел, поморщившись от боли в затёкшей кисти.

– Любопытная вещица. Есть ещё такие?

– Не видел. Как вы это делаете? – упорствует Вел.

– Другие просто не пытались иначе, – отвечает пространно кузнец и, отняв руку от камня, сжимает ладонь в кулак.

Поддон выгибается медленно, заставляя камни скатиться к краям.

– Ты волон образа, – ошарашено шепчет Велизар.

Редко такие, как он, меняющие форму вещей, идут в кузнецы – слишком большая растрата. В том вся разница – Велизар бы не нашёл самородок со своими грошами в карманах. Кисть мастера алеет от крови; та продолжает течь по губам неукротимым потоком и красит усы. Волон-кузнец едва ли возьмётся делать огранку; если только его не попросят об этом лично – и очень настойчиво.

Тревога ползёт под кожей, хищно пожирая тело.

После того, как Вел выйдет отсюда, останется два пути – стать пешкой семьи Ядвиговых или бежать. Такие долги не прощаются, значительные и стоящие усилий. Хоть Аркас и говорил сначала, что ему не в тягость помочь, раз по пути, теперь всё меняется. Или изменилось уже давно, но Велизар, вскружённый мечтами о светлом будущем, не заметил. Он удобен им, огранка удобна им, чтобы рядом был защитник, пока они будут искать способ излечить чёрный лес; защитник, который сам его видел, достаточно боязливый, чтобы не болтать, и достаточно должный, чтобы использовать его силу. Не зря дьяк сказал в лесу, что никто не откажется от закрова любого толка.

Велизар бы тоже не отказался, не будь он собой, но страх никуда не уходит. Зато жар, ударивший в тело, отлично сметает мысли.

Вел жмурится, часто дыша; комната теряет чёткость, очертания плывут. Он смотрит на выгнутый поддон, где лежат пять маленьких полосок и одна – длинная и широкая. От камня почти ничего не остаётся; утешают слова Даяна, что руда сама решает, какую форму ей принять, но душу всё равно скребёт тревогой – Велизар не может позволить себе потерь.

Кровь жжёт язык горячим железом.

– Осталось немного, – говорит кузнец, когда Вел со стоном откидывается на спинку и вжимается в неё затылком.

Болезненное изнеможение берёт его лихорадкой, что пробирает до костей. Кости и суставы ломает, он пытается найти положение, в котором будет легче, мечется на кресле. Вел, кажется, отрывает пару пуговиц от ворота, оттянув его в удушье, марает пальцы в крови, что льётся и по его губам, царапает колено. Руку не дают вырвать только тиски, от которых на запястье остаются белые полосы. Велизар воет, сгорая в муке, трясётся, как умирающий; воздух разит пылью и потом. Он не знает, сколько проходит времени в агонии и страхе смерти – изредка, когда хватает сил удержать на чём-то взгляд, Велизар видит, как в руках кузнеца пластинки заринита гнутся с причудливыми формами, ищут зачем-то красоту, испытывая его на прочность.

– Сколько я здесь? – хрипит Вел и скулит от пронявшего его озноба.

– Часов десять, – хмыкает кузнец; чужое жаркое дыхание на пальцах сечёт стеклом.

Кажется, что прошло несколько секунд или столетий; он заставляет себя держать веки, то и тянущиеся друг к другу; открытыми, хоть спички вставляй. Велизар ищет, на чём задержать взгляд в помрачневшей, будто задымлённой комнате. На заскорузлых руках мужика множество разных колец-общаков для придания силы – потому тот продолжает над ним корпеть, несомненно уставший, но всё же не засыпающий. Надо было попросить Ладью одолжить и ему; она выглядит хорошей. Немного не от мира сего, но всё-таки хорошей.

Ладья – обычная богачка на первый взгляд, красивая девушка, но в ней видится куда больше, чем прелесть черт – смелость и невинное бесстыдство, которое хочется поддержать. Её озорство, меняющееся волнением, скрывающееся за печалью, завлекает; она чудится многогранником, необыкновенной рудой, которой больше нет в природе; она не нуждается в огранке, но едва ли подпустит к себе чужих – Велизар постарается найти к ней дорогу. Но руда в её обличье помогает ему уже сейчас – заглушает другие чувства на какое-то время загадочной привлекательностью и жалким, исступлённым желанием стать ей другом.

Её жаль терять, но Вел то ли засыпает, то ли теряет сознание; когда он открывает глаза, кузнец цепляет серебряные цепочки к небольшим крючкам; ворож обнимает руку, сев как влитой. Ни одной грани не тревожит кожи – совершенные на тонких суставчатых пальцах, кольца будто греют руку владельца, скорбящего о том, чего даже не знал. Цепи соединяют их с обручем на запястье. Украшение переливается разными цветами, на нём виден узор, но Велизар не может его рассмотреть помутневшим взглядом.

– Выглядишь хреново, – раздаётся с порога.

Аркас стоит, привалившись к косяку, и с доброй усмешкой смотрит на него. Велизар снова прикрывает глаза. Руку освобождают от зажимов; он блаженно улыбается. Волшба бьёт в ладонь нежным электричеством, лениво расползается по утомлённому телу блаженством, не сравнимым ни с чем на земле. Он чувствует себя живым и настоящим, будто все годы до был не плотнее тени, наконец-то полноценным с колдовством, бурлящим в крови. Но сейчас оно боится слабости и плещется где-то в верхнем слое кожи. Подняв свинцовые веки, Вел вытягивает руку и разглядывает её, будто впервые видит. Прозрачные, смоляные витки узора переливаются под лампой. Пальцы по привычке сгибаются, чтобы обхватить камень, но ловят лишь пустоту.

Он подрывается с кресла.

– Охуеть! Аркас, охуеть! – голосит Вел; слезы щиплют глаза. Его в разные стороны дёргает, словно тело слишком тесное для восторга. – Поверить не могу, Марьев! Ты… дякую. Дякую, Аркас, – голос скатывается в благодарный, бессильный шёпот.

Велизар поднимает руку и направляет туда остатки сил, не обращая внимания на дрожащие колени и голову, идущую кругом. Пространство перед ним мутнеет. Аркас тянется к заслонке пальцами и вязнет в ней, как в густой-густой патоке. Вел улыбается, смахивая с щёк слёзы – получилось. От счастья сосёт под ложечкой, и вместе с тем приходит долгожданный покой, не требующий ни участия, ни тревог.

Ноги наконец подгибаются.

***

Вздох даётся тяжело, словно Велизар не умеет дышать вовсе и делает его впервые. Воздух, затхлый и густо пахнущий травами и пылью, заливается в лёгкие дёгтем. Вел зарывается в одеяло и отворачивается от света, что бьёт по прикрытым векам. Тело неподъёмно тяжёлое, и каждое движение требует усилий – кажется на секунду, что он стал героем какой-то сказки – о болезном Хорсе, о бесчувственной Дивии. Хотя последнее – неправда, Велизар тонет в ощущениях; но больше, конечно, в усталости. Сухие губы липнут друг к другу с противным кислым ощущением, а горло будто покрыто трещинами от жажды, но открыть глаза труднее, чем пережить это. Поэтому он начинает с малого – ложится на спину и глубоко дышит, надеясь согнать тяготу.

Над головой поныне пестрят и путаются вьюн и терновник. Глаза слипаются, но Велизар держится – растения плывут и двоятся, и он надеется, что они дотянутся до него и помогут подняться, даже если ценой будут раны от шипов. Обхватят запястья и поднимут куклой-дергунчиком, словно ниточки, и Вел будет одной из игрушек из лавки, что только улыбается и смотрит на прохожих глазами-пуговицами, пока кто-нибудь не купит её по уценке и не выберет ей другую жизнь.

Только выбирать придётся самому, да и ветви остаются там, где им начертано быть – на потолке чужой комнаты. Он упирается ладонями в кровать, чтобы сесть, забирается по изголовью и подушкам, влажным и помятым – его, похоже, лихорадило. В пальцы впиваются холодные камни, они давят кожу так, что её начинает жечь. Рука словно телу не принадлежит. Украшения смотрятся чужеродно – Велизар привык видеть её голой и сжимающей серый невзрачный камень. Теперь кольца с обручем переливаются разными цветами завлекающе, столь ярко на руке, что Велизар сначала щурится – и боится, что видение пропадёт.

Они просят себя использовать, нашёптывая лесть о бескрайней мощи, но нет сил поддаться им. Вел соскальзывает обратно в постель. Он прикрывает глаза и оказывается на границе сна и яви, путаясь в мыслях; в них камни вдруг превращаются в воду и стекают по рукам, потом тянут его к земле, грузные точно чугун. Велизар чувствует противный холод промокшей рубашки сквозь дремоту, дёргает её от себя, укутывается, зарывается в одеяло, пока не просыпается снова.

Мысли становятся чище, а глаза оказывается не так уж и сложно открыть. Он сбрасывает дорогую косоворотку с плеч как половую тряпку – это первое, на что находятся силы. Дышится всё ещё тяжело; Вел садится и набрасывает одеяло на плечи – озноб колотит. Он снова выпрастывает руку – придётся привыкать. Велизар всё ещё не понимает – он столько лет жил с камнем за пазухой, и ныне ворож на ладони кажется просто украшением, дешёвой безделушкой. А обошлась она Велизару дорого – и не только ему.

С этой мыслью на него внезапным пробуждением обрушивается весь предыдущий день.

Сердце клокочет в груди заполошно; усталость уходит с концами, сменяясь тошнотворным волнением. Больше не беспокоит ни озноб, ни бред: только вьюны и терновые ветви над головой. Он должен княжичу многое, но, зная о нищете, Елисей непременно втянет его в историю с чёрным лесом без права на отказ. Это могло бы стать возможностью, путём, даже интересом, не будь так страшно. Велизар ни за что не желает делаться спасителем увядающих лесов и тем более участником чужих игр.

Хотя зачем иначе камень, приходит в голову: отталкивать уличных крыс в своём захолустье да пыль ловить при ветреной погоде? Вел горько смеётся, уткнувшись лицом в ладони. Для чего он вообще искал кузнецов? Велизар вскакивает с постели и, едва ли поймав равновесие, одним движением руки творит заслонку; совсем неплотную, но теперь намеренно. Потеряв сознание от бессилия, он ударится головой об утварь. Жалко трудов старой знахарки, которые и без того коту под хвост пошли. Защита неоднородным полотном колышется, но, стоит бросить в неё маленькую и непременно дорогую вазу, та утопает в щите и замирает над полом.

Велизар смеётся и почти плачет, зная, что это не предел, и не нужны ему для силы никакие пропасти. Он мог бы сворачивать горы и преграждать дорогу морям. Жаль, что страх сильнее.

Ваза раскалывается, встретившись с полом; возникает чувство, что ломается он сам. Простор раскидывается буйной стихией, рвётся из-под кожи, острый и необузданный. Мир полнится углами, очертаниями мебели, обломками качающейся у ног вазы. Вел чувствует каждую дощечку пола и малейшую дрожь штор, они сводят его с ума, будто уже несколько часов на голову падает по капле жестокой пыткой. Велизар умоляет его замолчать, укутаться снова в рёбра, беспомощный перед сотней мелочей, скребущих тело навязчивым присутствием, но злость только распаляет простор. Жадная сущность, погребённая тоской, вцепляется в новую силу и дурит голову.

Велизар снова чувствует себя школьником на первых уроках волшбы. К новой силе надо привыкать, и то дело небыстрое. Он, шатаясь точно пьяный и вздрагивая от любой мелочи, хватает вещи с кресла и, пока никто не заметил его пробуждения, наспех собирается. Волосы снова утягивает в хвост, влезает обратно в шкуру, из которой вырвался ненадолго. Тело липкое от пота, и каждый миг приходится бороться с истомой в теле: но времени на передышку нет.

Велизар не станет менять одни оковы на другие.

Он на цыпочках и почти вслепую идёт по коридорам в надежде увидеть что-то знакомое. Простор гуляет всюду, цепляет даже далёкие шаги слуг, и заставляет прижаться к стене. Вела водили чёрным ходом: тот теперь становится возможностью скрыться раньше, чем пропажу заметят. Ковры душат звук шагов, пока он минует ярусы, воровато оглядываясь. Кольца впиваются в кожу, но это самая желанная боль, которую он когда-либо ощущал. Только без камня в руке пусто, и это не даёт взаправду вернуть себе себя, а только притвориться, что он хочет того же, чего хотел раньше.

Велизар самой далёкой частью души желает, чтобы его остановили: не потому что затея вдруг становится привлекательной, но потому что жаль тратить силу на глупости вроде спасения кружек. Он давно искал её, он мечтал о волшбе долгие годы, думающий, что сможет стать колдуном, которому нет равных. Однако теперь Велизар бежит подальше от цены, что придётся заплатить за неё. Он трусит и почти не осуждает себя за это: от чёрного леса и отнимающей жизнь золы сбежал бы кто угодно.

Кроме наглухо отбитого княжича и его пособника, что не уходят от простора, но слишком быстро оказываются рядом, чтобы успеть что-то предпринять.

Велизар вскрикивает от тока, прошедшего по шее оглушающей болью, и на мгновение теряет сознание; этого мгновения хватает, чтобы его затащили в незнакомую комнату. Вел прибивается к стене, выкрутившись из крепкой хватки и выпрастывает руку, когда Марьев дёргается к нему. Тот наталкивается на заслонку мутную всем телом; она выдерживает его массу, а дьяк – парень немаленький. Тот продирается через неё точно через топи.

Велизар сгибает пальцы потихоньку, пытаясь ослабить Аркаса удушьем, и усмехается, глядя на забавляющие попытки его достать. Но не хватает силы и навыков – слабость бьёт по телу волной от внезапного напряжения и неуёмности власти. На шее сжимается рука, а плечи вдавливают в стену до боли. Теперь очередь усмехаться Аркасу; тот злорадно скалится.

Быть неудачником – тоже дар.

Велизар пытается вырваться из его хватки жалким, загнанным зверем, оглушённой рыбой, из последних сил; он бьётся, как припадочный, о стену, сцепив зубы. Ток, рассёкший пространство, выгибает его дугой. Он даже не касается тела, но прошивает простор жгучей, пронзительной стрелой. Вел скребёт пятками пол, сорвавшись на крик – он хнычет и жалко скулит. Ощущение молний в просторе почти невыносимо, оно режет голову в труху, тело пропускает через мясорубку, будто его сунули в электрощиток.

– Прекрати! Прекрати, пожалуйста, умоляю тебя, прекрати! – орёт Велизар истошно.

Слёзы льются рекой, он расходится в рыданиях и захлёбывается вздохами. Аркас возмущается и трясёт его за плечи, но мучение глотает без остатка. Ещё мгновение, и Вел сойдёт с ума; ток забирается в череп и кривит лицо судорогой. Он, прежде отказавшийся от простора, больше не желает к нему прикасаться.

Ток глохнет; раненое пространство тут же затягивается. Велизар выдыхает – кожу до сих пор призрачно колет. Аркас, насупившись, озадаченно его разглядывает.

– Это называется п-простор, – сипит Вел через рваные вдохи. – Я... я ч-чувствую всё, что вокруг, даже если оно не касается меня. К-как с упырями в лесу. Там п-проп-пасть была, я давно не... – объясняет он зачем-то заполошно, но сникает.

Простор не поддаётся ему, стихийно накатывает, когда придётся – волшба открытая беснуется в теле, и тот иже с ней, будто в обиде на хозяина, доводит неуёмным нравом. Не надо было забивать его, чтобы теперь не страдать от чудовищной сорности пространства, но кто бы мог подумать, что мелкая прихоть однажды аукнется.

– Слабака ни одна цацка не сделает богатырём, – огрызается Марьев и прижимает его к стене ещё крепче.

Велизар – дурак, он знает это; никакой не Иван даже. Только Велизар-дурак; неужели он решил, что сможет уйти незамеченным из дома, в котором глаза и уши есть у стен, у пола, у потолка? Дьяк с княжичем знали, что он попытается. Довольство Аркаса чрезмерно – Велизар был лёгкой добычей. Ещё одно дурное свойство званных – думать, что они умнее прочих. Лопатки болят, и дышится тяжело, но он чувствует облегчение – все страхи сбылись, и бояться больше нечего.

– А я ведь хотел простить тебе услугу и отпустить с миром, – цедит Аркас досадно, – если бы ты пришёл и сдался на наш суд. Но ты решил сбежать как крыса с тонущего корабля. Я на это и ставил.

В комнату заходит Елисей, молчаливый и скучающий и, пихнув Аркасу бумажку в задний карман брюк, встаёт за его спиной. Они ещё и спорили, как Велизар себя поведёт – он чувствует себя вещью, игрушкой, за которую дерутся богатые дети.

– Но теперь – нет. Ты мне должен. Твоя побрякушка стоила немало, закров. Ты, думаю, представлял, когда собрался ноги делать. Совесть не грызла тебя?

Велизар сглатывает и облизывает пересохшие губы. Признание даётся непросто, но хорохориться в его положении не получается – Аркас, нависший над ним, фонит угрозой и злостью.

– Ты боишься неизвестного. И я тоже, – шепчет Вел.

– А чего бояться тебе теперь? Ты вон, какой сильный стал, – издевается Марьев. – Можешь коня на скаку остановить, и в дом горящий зайти ничего не стоит. Я тебе это дал, – гаркает он, стиснув его челюсть так, что кости трещат. – Терпеть не могу наглецов, а ты не только нахал, но ещё и тупой. Если волшба, за которой ты гнался, умрёт, она умрёт и в тебе. И не получится обвинить в этом кого-то кроме себя.

Его гневное дыхание обжигает щёку. Голос сочится насмешкой – Аркас упивается трусливой дрожью и видом заломанных в боли бровей; Велизар жалко барахтается в его руках. Елисей тихо наблюдает за ними со стороны, голову склонив, словно смотрит на поведение подопытного зверька. Он дьяка не останавливает и не спешит вставлять свои пять копеек. Велизар смотрит на княжича в поисках ответов; не помощи – её не дадут. Виноватым он себя не чувствует.

– Хоть «дякую» сказал, и то хорошо, – выплёвывает Аркас.

Велизар не отвечает. Он в упор смотрит на княжича в ожидании приговора. Тот всё молчит и что-то пытается в нём высмотреть глупо – совесть, что ли. Но из всего, что у Велизара осталось от совести – мысль, что он не попрощался с княжной. Больше ничего не гложет – мама будет горевать, если с ним что-то случится.

Велизар никогда не сомневался: стоит обрести волшбу, и никто не сможет ему навредить. Теперь он в этом не уверен. Во взгляде Марьева полыхает ярость, а княжич выглядит серьёзным и твёрдым в любом из своих решений. Но Вел всё равно говорит то, что каждому из них стоит услышать; чин не даёт ничего, кроме новых слов и дорог. Отнюдь не мудрость.

– Какая глупость – держать всё на мнимой, искусственной чести, – хрипит он, хватая воздух. – Елисей, у людей нет чести. Я удивлюсь, если у Богов она есть, – с едкой усмешкой бормочет Велизар. – Если ты веришь в иное, но я бы задумался, достойный ли ты наследник родовых дел.

Черты княжича становятся жёстче; он глядит сквозь него, губы поджав. И только тогда подаёт голос, будто дождавшись, пока Аркас прогорит и успокоится, а Велизар выскажет всё, что на душе. То ли заботится, то ли оценивает положение вещей.

– Тебе же нужны деньги да? – спрашивает он без забавы.

Велизар цепенеет, уставившись на него ошарашено. Тот не звучит ни злым, ни разочарованным. Княжич звучит пусто; тон пугает только пуще.

– Елисей?.. – растерянно окликает его Аркас, обернувшись.

– Я, конечно, давно сижу в лесу, но остаюсь одним из князей, – прерывает его Ядвигов. – Я понимаю, как ведутся дела. Кас, ты тоже. Если мы не заплатим ему за молчание, то кто-нибудь заплатит за сведения. Доверенный закров в окружении никогда не зря. Тем более, когда в нём разгорелась сила.