Смертельный улов

Микаэль — двадцать семь, стройный, темноволосый, с лицом, которое выглядело моложе, чем было, и это его раздражало. Он хотел выглядеть старше — серьёзнее, опытнее, солиднее. Для этого носил очки — не для зрения, а для вида. Тонкие, прямоугольные, без диоптрий. Карл однажды спросил: «У тебя минус или плюс?» Микаэль: «Ничего. Это для образа». Карл: «Для образа? Ты в море идёшь, а не на собеседование». Микаэль: «Всё серьёзно, Карл. Всегда».

Он поднялся в рубку с ноутбуком и чашкой кофе из того кафе на углу, которое одно в Стейнхьере варило кофе, а не варево. Ноутбук — на стол, открыть, загрузить. Метеостанция — сайт метеоинститута, прогноз, карты давления, карты ветра, карты волны. Микаэль работал с данными, как Эрик с двигателем, — руками, по опыту, но с инструментом. Инструмент Микаэля — цифры. Он верил в цифры. Не слепо — он знал, что прогноз врёт, но врал, по его мнению, потому что данные были неполными, а не потому что цифры не работают. Дай ему больше данных — и он даст точный ответ.

— Капитан, — сказал Микаэль, — я смотрю прогноз. Обновление в шесть утра. Давление — 1013, ровно. Ветер — юго-запад, пять-семь. Волна — полтора. К вечеру — ветер с севера, до пятнадцати. Шторм на севере, к западу от нас.

— Я слышал, — Том не отрывал глаз от палубы, где Питер изображал из себя что-то с гитарой.

— Я проложил маршрут. До банок Фроя — девять часов хода, средний расход — двенадцать узлов. Топлива хватит на четыре дня работы и обратный путь. Если идём два трала — пятнадцать часов работы, если три — двадцать два. Рекомендую два, с запасом на погоду.

— Если два не хватит — пойдём третий.

— Третий — это запас. Если давление упадёт быстрее — третий будет рискованный.

— Микаэль, я ценю твой расчёт. Но решаю я.

— Я знаю, — Микаэль кивнул. — Я считаю, а вы решаете. Так и должно быть.

Том посмотрел на него. Молодой. Умный. Прав. Но Том — капитан, и это не потому, что он умнее, а потому, что он отвечает. Микаэль считает, но если цифры врут, тонет не Микаэль. Тонет Том. И все остальные. Эта разница — между расчётом и ответственностью — и есть то, что делает капитана капитаном.

Микаэль это знал. Знал и уважал. Но всё равно — считал.

Ян проснулся в семь пятнадцать и первое, что сделал, — проверил обереги.

Это был ритуал — ежедневный, обязательный, как умывание. Ян сел на койке, достал из-под свитера кожаный мешочек на шнурке. Мешочек был старый — старше Яна, старше его отца, старше, может, деда. Внутри — обереги: камень с отверстием — «куриный бог», найденный на берегу, означающий защиту; клык — медвежий, купленный на ярмарке в Тромсё, означающий силу; монета — старая, норвежская, стёртая, означающая… Ян не помнил, что означала монета. Но носил. Потому что оберег.

Он пересчитал. Камень — на месте. Клык — на месте. Монета — на месте. Три. Хорошо. Три — правильное число. Три — это Троица, это три волны, это три дня. Ян любил число три. Не любил число тринадцать. Не любил чёрных кошек, свист на борту, бритьё в день отхода. Не мыл палубу в понедельник. Не смотрел на прибывающее судно — только на отплывающее. Суеверий было много — так много, что запомнить все невозможно, но Ян старался. Это была его вера — не церковная, не книжная, а своя, морская, собранная из обрывков и поверий, как мозаика из осколков.

Ян — тридцать два, крепкий, темноволосый, с лицом, которое было бы красивым, если бы не глаза — тревожные, быстрые, всё время бегающие, как будто искали что-то, что потерялось. На руках — татуировки. Много. Двенадцать. Каждая — на удачу. Последняя — свежая, на предплечье: чёрный кельтский орнамент, переплетение линий, узлов, звериных голов. Кожа ещё красная, припухшая. Ян погладил её — осторожно, как животное. Почесалась. Хорошо. Чешется — значит, заживает. Заживает — значит, работает. Удача — пришла.

Он встал, оделся — быстро, собранно. Ян всегда собирался быстро, потому что медленно — это думать, а думать — это сомневаться, а сомневаться — плохая примета. Особенно перед рейсом.

Ян поднялся на палубу и подошёл к правому борту. Положил ладонь на металл. Холодный, мокрый, шершавый от соли. Он закрыл глаза. Постоял. Потом перекрестился. Не скромно, не быстро, не для вида. По-настоящему. Три пальца — лоб, грудь, правое плечо, левое. И губы шевельнулись, беззвучно, но слова были: «Боже, благослови это судно и всех, кто на нём. Верни нас домой. Аминь».

Он открыл глаза. Убрал руку. И повернулся — а Питер стоял рядом, пил кофе, смотрел.

— Ян, ты каждый раз. Каждый рейс.

— Да.

— И помогает?

— Мы живы?

— Ну да.

— Ну вот.

Питер усмехнулся. Не зло, не насмешливо — по-свойски. Ян не обиделся. Они давно всё выяснили: Питер не верил, Ян верил. Питер шутил, Ян не шутил. Оба работали. Оба на борту. Разница в том, что Питер боялся и шутил, а Ян боялся и молился. Результат — один. Люди разные, страх — один.

— Новая? — Питер кивнул на татуировку, которая выглядывала из-под рукава.

— Да.

— Зачем?

— На удачу.

— Ян, у тебя уже двенадцать татуировок. И каждая — на удачу. Сколько удачи нужно?

— Много, — Ян закатал рукав обратно. — Удачи не бывает много.

Питер покачал головой, но промолчал. Ян — отличный работник. Татуировки — его дело. Если ему помогает — пускай. В море всё, что помогает, — хорошо. Всё, что мешает, — плохо. Татуировки не мешают. Значит — хорошо.

Свен проснулся без слова.

Вообще — без звука. Свен умел просыпаться тихо, как рыбы — без всплеска, без ряби. Просто открыл глаза — и всё. Лежал, смотрел в потолок, слушал. Питер — с гитарой. Бруно — на палубе. Карл — на камбузе. Знакомые звуки. Чужие звуки. Звуки дома, который не дом. Свен лежал и думал об Эмме.

Эмма — шесть лет. Температура вчера — тридцать восемь и пять. Соседка Грета, которая приходит в шесть, когда Свен уходит. Грета — семьдесят три, добрая, но медлительная, и Эмма у неё капризничает, потому что не мама. Мама — в Осло, звонит раз в месяц, если помнит. Свен не ругает, не злится — просто живёт. Воспитывает один. Работает в море. Ждёт денег с рейса, как ждут дождя в засуху.

Перед отъездом вчера он стоял в дверях. Эмма — в кровати, с термометром, с плюшевым котом, который был больше неё. Грета — на кухне, варила кашу, медленно, как всё. Эмма смотрела на Свена — серьёзно, без слёз. Она привыкла. Папа уходит — это нормально. Папа возвращается — это праздник. Между уходом и возвращением — ожидание. Она умела ждать. Шесть лет — и уже умела. Это грустно. Дети не должны уметь ждать.

— Папа, — сказала Эмма, — ты принесёшь рыбу?

— Принесу.

— Большую?

— Большую.

— С зубами?

— С зубами.

— А она не укусит?

— Нет. Я её поймаю. Она тебя не укусит.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Свен поцеловал её в лоб. Горячий. Температура. Он постоял секунду, потом встал, взял сумку, вышел. На пороге обернулся. Эмма — махала. Маленькой рукой, медленно, как флаг в безветрие.

Свен достал из кармана комбинезона рисунок — Эммин, на котором была нарисована лодка. Маленькая, красная, с флажком, на котором написано «ПАПА». Вокруг — море, синее, с волнами, и солнце, жёлтое, с лучами, и рыба — одна, большая, улыбающаяся. Свен посмотрел на рисунок. Сложил. Положил во внутренний карман куртки, поближе к груди. Поверх всего — свитер, куртка, обереги Яна, молитвы, татуировки. Рисунок дочери — ближе всего к телу. Вот что его оберег. Не камень с отверстием. Не медвежий клык. Рисунок маленькой девочки, которая ждёт.

Свен — тридцать восемь, коренастый, с короткой стрижкой и тёмными кругами под глазами, которые не проходили ни от сна, ни от кофе, потому что были не от усталости, а от жизни. Он не сказал «доброе утро», не кивнул, не улыбнулся. Просто поднялся на палубу, поставил сумку у рубки, огляделся — привычным, цепким взглядом, который всё видел и ничему не удивлялся.

— Свен, — Питер, с кофе, — ты чего молчишь?

— Думаю, — сказал Свен.

— О чём?

— О работе.

— Только о работе?

Свен посмотрел на Питера. Долгий взгляд. Питер понял — отступил.

— Ладно, ладно. Молчи. Я и так знаю.

Свен кивнул. И пошёл проверять снасти на носу.

Карл выглянул из камбуза в восемь.

— Завтрак! Кто хочет — подходи! Кто не хочет — голодай!

Питер — первым, естественно. Бруно — за ним, не торопясь. Эрик появился откуда-то, весь в масле, сел, молча ел. Ларс — аккуратно, с салфеткой. Микаэль — с ноутбуком, ел и смотрел на экран. Ян — последним, сел отдельно, у стены, не рядом с другими. Не потому, что не хотел — потому что так привычно.

Камбуз «Марлина» — это не кухня. Это камера. Два метра на три, плита — маленькая, газовая, с одной работающей конфоркой и одной, которая зажигалась только если стукнуть по ней кулаком (Карл стукал, регулярно). Раковина — маленькая, с ржавым краном, из которого шла холодная вода, потому что бойлер грел воду, когда хотел, а хотел он редко. Стол — откидной, на одного, но Карл ставил на него три тарелки в ряд, и получалось — на двоих. Остальные ели в каюте — общей, с низким потолком, на скамьях вдоль стен.

На столе — хлеб, свежий, который Карл испёк ночью. Масло — норвежское, густое, жёлтое. Сыр — брунуст, коричневый, карамельный, который любил Бруно и не любил Питер, но ел, потому что Карл не давал выбора. Кофе — чёрный, крепкий, обжигающий. И рыба — холодная, копчёная, тонко нарезанная, с лимоном. И яйца — сваренные вкрутую, ровные, белые, как камешки.

— Карл, — Питер жевал, — ты бог. Ты это знаешь?

— Знаю, — Карл не улыбнулся. — Но спасибо, что напомнил.

— Нет, серьёзно. Этот хлеб. Этот сыр. Эта рыба. Ты в океане, тебя качает, тебя тошнит, и ты выпекаешь хлеб. Как?

— Страдая, — повторил Карл. — Я же сказал.

— Но мы ещё в порту, — Питер хитро прищурился. — Качки нет. Тебя не тошнит. Ты выпекаешь хлеб в нормальных условиях. Это — не страдание. Это — нормальная работа.

Карл посмотрел на него. Оценивающе. Как мясник смотрит на кусок мяса, решая, куда резать.

— Питер, — сказал он, — я тебе объясню. Страдание — это не когда качает. Страдание — это когда знаешь, что скоро качает. Это — предвкушение страдания. Самое чистое. Самое острое. Я страдаю заранее. Я — профессионал.

Питер засмеялся. Бруно — ел. Молча, аккуратно, медленно, как делал всё. Хлеб — отрезал кусок, намазал маслом, положил сыр, сверху — рыбу. Съел. Ещё кусок. Ещё. Без разговоров, без суеты. Завтрак для Бруно — это топливо, не удовольствие. Хотя — удовольствие тоже. Хлеб Карла — это удовольствие. Бруно не говорил этого, но Карл знал. Карл всегда знал.

Ларс ел и думал. О Магнусе и Олафе — они проснулись, наверно, Ингрид кормит их завтраком, такой же, может, хлеб, масло, сыр. Они спрашивают: «Где папа?» Ингрид говорит: «В море». Они говорят: «Опять?» Ингрид говорит: «Скоро вернётся». Они верят. Дети верят. Ларс тоже верил. Каждый раз.

Эрик ел молча, быстро и смотрел в стену. Не на стену — в стену. Там, за стальной переборкой, — машинное отделение. Двигатель. Помпа. Трубы. Его мир. Он слушал — даже за завтраком. Слушал: не дай бог что-то изменится. Звук ровный. Хорошо.

Микаэль ел и считал. Не в ноутбуке — в голове. Топливо — шестнадцать крон за литр, три тысячи литров — сорок восемь тысяч. Зарплата — десять человек, средняя — четыре тысячи в день на брата — сорок тысяч в сутки. Доля судна — тридцать процентов от выручки. Налоги… Он морщился, но считал. Цифры не врут. Люди врут. Цифры — нет.

Ян ел отдельно, тихо, и между кусками губы шевелились. Не молитва — привычка. Он шевелил губами, когда думал. А думал он о том, что татуировка чешется, что обереги на месте, что день — суббота (хорошо, суббота — можно), что Лукас — новенький (плохо, новенький — перемены, а лучше без перемен).

Свен ел быстро, не поднимая головы. Хлеб, сыр, рыба, кофе. Готовился к работе, не к разговору.

Лукас поднялся на палубу в восемь тридцать.

Он не спал. Почти. Лежал на койке — узкой, жёсткой, с тонким матрасом, который пах стиральным порошком и чужим потом — и слушал. Ночь на судне — это не тишина. Это звуки. Стон металла. Плеск воды за бортом. Треск дерева где-то в надстройке. Скрип швартовых. И гул — низкий, глухой, едва слышный, как будто судно дышало. Лукас лежал и слушал, и звуки были чужие, незнакомые, и он думал: к ним нужно привыкнуть. Или не привыкнуть — а принять. Как погоду. Как соль на коже. Как холод.

Он думал об отце. Не мог не думать — здесь, на судне, в каюте, на койке, в темноте. Хокон — лицо, обрывками. Руки — большие, как у Бруно. Голос — низкий, тихий. Запах — рыба, масло, соль. Лодка — маленькая, красная. Мама — плачет. Мама — не плачет. Мама — отпускает. «Ты не пойдёшь в море, Лукас. Никогда». Но он шёл. Потому что надо. Потому что работы нет. Потому что отец ходил, и дед ходил, и прадед ходил. Потому что море — это не профессия. Это судьба. От неё не уйдёшь.

Лукас встал, оделся — тихо, чтобы не разбудить. Джинсы, свитер, куртка. Кроссовки — новые, белые, глупые. Он посмотрел на них и подумал: Бруно вчера смотрел на его обувь. Смотрел — и молчал. Молчание было красноречивее слов. Кроссовки на рыболовном судне — это как сандалии на стройке. Глупо и опасно. Но других нет. Будут — потом. С первой зарплаты.

Он поднялся на палубу. Утро. Туман поднимался — рвался, и сквозь прорехи виднелось небо, серое, низкое. Вода — чёрная, неподвижная. Причал — мокрый, пустой. «Марлин» — тихий, живой.

Лукас огляделся. Всё — новое. Всё — впервые. Палуба, леера, лебёдка, мачта, рубка. Запах — масло, соль, металл, рыба. Звуки — гул, плеск, скрип, голоса из камбуза. Он стоял и впитывал, как губка, и чувствовал — что-то. Не страх — нет. Что-то другое. Тревога? Нет, не тревога. Скорее — ожидание. Как перед экзаменом, которого не избежать. Как перед прыжком, который ты уже решил сделать. Ты стоишь на краю, и внизу — вода, и ты знаешь, что прыгнешь, и ты знаешь, что будет холодно, и ты знаешь, что будет глубоко, и ты — прыгнешь. Потому что уже решил. Потому что назад — нельзя.

Бруно стоял у мачты. Лукас подошёл — не быстро, не медленно. Ровно. Бруно посмотрел на него — прямо, без улыбки, без хмурости. Просто — смотрел. Как смотрят на новых. Как смотрят на молодых. Как смотрят на тех, кто ещё не знает, что его ждёт.

— Доброе утро, — сказал Лукас.

— Утро, — сказал Бруно. — Спал?

— Не очень.

— Первая ночь на судне — всегда не очень. Привыкнешь. Или не привыкнешь — тогда будет хуже. — Он помолчал. — Завтракал?

— Нет.

— Иди. Карл накормит. Потом — к Ларсу, он даст тебе работу. Сегодня помогаешь на палубе.

— Понял.

— И ещё: держись подальше от лебёдки. Она не прощает.

Лукас кивнул. Посмотрел на лебёдку — мощную, грязную, с потёками масла. Трос — толстый, блестящий. Зубья — большие, тяжёлые. Лукас подумал: она действительно не прощает. Она — как море. Не злая — нет. Просто — не обращает внимания. Ты для неё — как рыба. Как волна. Как ничто.

— Иди, — повторил Бруно. — И поешь. Карл обижается, когда не едят. Не на словах — на еде. Не поел — получил макароны на ужин. Поел — получил рагу. Разница — принципиальная.

Лукас почти улыбнулся. Почти — потому что улыбаться на «Марлине» в первый день, наверно, рано. Он кивнул и пошёл на камбуз.

Карл встретил его взглядом. Оценивающим, быстрым, как инвентаризация.

— Новый, — сказал Карл. Не вопрос — констатация.

— Да, — сказал Лукас.

— Как тебя зовут?

— Лукас.

— Лукас. Хорошее имя. Садись. — Карл поставил тарелку — хлеб, сыр, рыба, яйцо. Кофе — в кружке, чёрный, крепкий. — Ешь. Всё ешь. Не оставляй. Я не ресторан — я камбуз. Остатков не держу.

Лукас сел. Посмотрел на тарелку. Хлеб — тёплый, свежий, с хрустящей коркой. Рыба — тонко нарезанная, с лимоном. Сыр — коричневый, карамельный, с запахом, который Лукас не знал. Он откусил. Вкусно. Очень вкусно. Дома он ел — макароны, сосиски, пельмени. Мама готовила — быстро, просто, без затей. Здесь — другое. Здесь — забота. В каждом куске. Хлеб Карла пах — домом. Не его домом, а вообще — домом. Тем, как пахнет кухня, когда кто-то любит тебя достаточно, чтобы испечь хлеб.

— Ну? — Карл смотрел.

— Вкусно, — сказал Лукас.

— Вкусно — это мало, — Карл хмыкнул. — Вкусно — это база. Это — хорошо. Но я стремлюсь к «не могу остановиться». Вот когда ты не можешь остановиться — вот тогда я — на месте. Ешь.

Лукас ел. Карл смотрел. Молча. Потом отвернулся к плите, и сказал — в стену, как будто себе:

— Первый рейс — это как первая любовь. Ничего не понимаешь, всё страшно, и потом — потом либо навсегда, либо никогда. У меня — навсегда. Хотя я и не ловил ни одной рыбы.

Лукас не ответил. Но запомнил. Как запоминают то, что важно, — не умом, а чем-то другим. Тем, что ниже ума. Тем, что в животе. Тем, что знает.

К девяти утра «Марлин» был жив.

Полностью, целиком, от киля до клотика. Десять человек — каждый на своём месте, каждый при деле. Бруно — на палубе, проверял снасти. Эрик — внизу, в машинном, с двигателем. Ларс — в трюме. Микаэль — в рубке, с ноутбуком и цифрами. Ян — на носу, молился — или уже помолился, но стоял у борта, смотрел на воду. Свен — на корме, молча, проверял крепления. Питер — везде, с гитарой и без, болтал, шутил, таскал, помогал. Карл — на камбузе, страдал и готовил одновременно. Лукас — рядом с Ларсом, учился. Том — в рубке, смотрел вперёд.

Десять человек. Десять жизней. Десять причин вернуться.

Том стоял у штурвала и смотрел на причал. Отход сегодня, через час.

Том положил руки на штурвал. Холодный. Знакомый. Он стоял и смотрел на фьорд — серый, плоский, ждущий. И то чувство — не тревога, не страх, что-то — сидело в груди, маленькое, тёплое, раздражающее, как заноза.

Он тряхнул головой. Выдохнул.

Всё как всегда.

«Марлин» ждал. Море — тоже.