- -
- 100%
- +
— Я несказанно рад видеть тебя, Эмилия, — тихо начал Элиан.
— И я тебя… очень рада видеть, — не менее робко отозвалась девушка.
В комнате повисла тишина. На этот раз она была слегка натянутой и неловкой от обилия скрытых чувств. И только Ноксу не было дела до человеческих метаний — он блаженно жмурился под ладонью Эмилии.
— Но всё же, как подобное чудо могло произойти? — нарушила молчание Полина, озвучив главный вопрос.
Горацио Мортен долго смотрел на пляшущие языки пламени в камине, обдумывая слова.
— Могу лишь предположить, дитя мое, что само это пространство распорядилось подобным образом.
— Но как? — нахмурился Элиан.
— Наша библиотека — живой организм, — веско произнес старый Хранитель. — Она принципиально не поддается сухим научным трактовкам.
— Значит, это всё-таки чистая магия? — в один голос воскликнули Полина и Эвелин.
Горацио одарил девушек загадочной улыбкой:
— Я не берусь утверждать это наверняка. Но и отрицать очевидное было бы глупостью.
За высокими окнами библиотеки по-прежнему шумел дождь. На лакированном дубовом столе исходил паром свежий чай, рядом на блюде высилась горка ароматных домашних вафель, а Нокс уже успел перебраться на ковер — поближе к жару камина. Полина обвела взглядом собравшихся:
— Раз уж мы каким-то совершенно непостижимым, волшебным образом оказались под одной крышей… Может, поведаем друг другу свои истории?
— Превосходная мысль, — поддержала Эвелин.
— Только убедительная просьба: давайте обойдемся без унылых биографических справок, — вставил свои условия Нокс. — Я категорически отказываюсь три часа кряду слушать про чьи-то родословное древо и титулы.
Горацио с улыбкой посмотрел на кота:
— А сам-то ты намерен держать ответ перед публикой?
— Разумеется.
— И что же ты поведаешь?
Нокс важно расправил усы:
— Я кот… Собственно, на этом главные достоинства исчерпаны.
Элиан спрятал улыбку в кулак:
— Пожалуй, от тебя потребуют чуть больше пикантных подробностей.
— Хорошо. Вдобавок к первому пункту — я дьявольски хорош собой.
Эвелин весело рассмеялась.
Горацио, опершись ладонями на набалдашник своей трости, спокойно начал:
— Если говорить о моем земном времени… Мое рождение пришлось на самое начало восемнадцатого века. Тот мир, попади вы туда сейчас, показался бы вам неописуемо изящным и одновременно — катастрофически неудобным.
Полина ловила каждое его слово, а старик продолжал:
— Величественные каменные особняки, скрип карет, мерцание свечей, пышные балы и театры. Общество возводило в абсолют манеры, чистоту происхождения, покрой платья и светскую речь. Но под этой глянцевой маской скрывался куда более суровый порядок. Мир был жестким. Пробиться к свету было почти невозможно, если тебе не посчастливилось родиться в правильной семье, со средством или нужным полом. — Он ненадолго умолк, глядя на огонь. — Я слишком рано осознал: ни одна эпоха не бывает исключительно прекрасной или до конца ужасной.
Элиан согласно кивнул, а Горацио завершил мысль:
— В юности я буквально жил среди книжных стеллажей. История, философия, естественные науки… Но больше всего я ценил людей, которые имели смелость задавать этому миру неудобные вопросы.
Эвелин тонко усмехнулась:
— Стало быть, месье Хранитель, в свое время вы были весьма опасным господином.
— Порой чистое любопытство разит куда сильнее любого оружия.
— Вот именно поэтому я и предпочитаю добрую докторскую колбасу, — веско заметил Нокс. — Колбаса, слава создателю, вопросов не задает.
Полина и Эвелин переглянулись и дружно засмеялись. Даже Эмилия, поначалу смущенная, теперь открыто улыбалась.
— Знаете, после столь величественного монолога Горацио мне говорить гораздо легче, — мягко произнесла она. — Я росла в доме, где во главу угла ставили образование и безупречный тон. Но втайне мне всегда хотелось посвятить жизнь тому, к чему лежало мое собственное сердце.
Она негромко, но очень поэтично рассказала о любимых романах, уединенных часах за фортепиано, прогулках под зонтом и о своей страсти к музыке.
— Больше всего на свете мне нравилось подмечать едва уловимые детали, — призналась Эмилия. — То, как человек держит фарфоровую чашку. Как мимолетно поправляет выбившийся локон. Как в долю секунды меняется выражение его глаз во время важного разговора.
Полина понимающе улыбнулась:
— Ты истинный созерцатель.
— Наверное, так и есть, — согласилась Эмилия и чуть погрустнела. — А еще я жила музыкой. Порой могла часами слушать одну и ту же мелодию, раз за разом находя в ней новые смыслы.
Нокс многозначительно посмотрел на Элиана:
— Ну вот, теперь пазл окончательно сложился.
— О чём ты, Нокс? — нахмурился архивариус.
— О том, почему ты в свое время все уши мне прожужжал рассказами о классических композициях и гармонии звуков.
Щеки Эмилии подернулись нежным румянцем, и она едва заметно улыбнулась.
— А между прочим… — добавила она, лукаво взглянув на Элиана. — Наш дорогой архивариус далеко не всегда был таким образцово спокойным и рассудительным, как сейчас.
Эвелин мгновенно подалась вперед, в её глазах вспыхнул азарт:
— О! А вот с этого места, поподробнее, умоляю!
— Эмилия, — предостерегающе произнес Элиан.
— Что?
— Мы условились поведать о себе, а не устраивать разоблачения.
— Так я и повествую о тебе — как о части своей жизни.
Полина весело рассмеялась, глядя на их препирательства.
Эвелин устроилась поудобнее, вертя в пальцах оставленный на столе карандаш.
— А я, сколько себя помню, бредила рисованием, — подхватила она. — Могла часами сидеть на одном месте с чистым листом бумаги, высматривая какую-нибудь птицу или человека, пытаясь перенести на холст не просто контуры, а саму душу, сиюминутное настроение. И, разумеется, моим излюбленным занятием было подмечать то, что Элиан так тщательно пытался скрыть от домашних.
Элиан театрально вздохнул:
— Ну всё, началось…
— Он ведь с самых пеленок был невыносимо, просто пугающе серьезным мальчиком!
— Это наговоры, Эвелин. Я был обычным тихим ребенком.
— Тихим? Помилуй! Кто из нас двое часа три кряду спорил с почтенным учителем словесности о том, способна ли старинная книга обладать собственной живой душой?
Полина с искренним восторгом повернулась к архивариусу:
— Серьезно? И сколько тебе тогда было?
— Десять лет, — нехотя буркнул Элиан. — И вообще, я был кругом неправ.
Эвелин торжествующе улыбнулась:
— Вот видите? Спустя триста лет он наконец-то это признал! — Однако её голос тут же смягчился, наполнившись глубокой нежностью. — Но при всей своей напускной строгости он всегда оставался самым добрым братом на свете. Просто берег это тепло только для самых близких.
Элиан ничего не ответил. Он лишь молча посмотрел на сестру, и в этом взгляде было столько любви, что слова стали не нужны.
В гостиной снова воцарилась мягкая тишина. Элиан погрел ладони о теплую чашку:
— Мне, признаться, всегда было чертовски сложно говорить о собственной персоне.
Нокс, лениво потянувшись на ковре, прищурился:
— Это оттого, мой дорогой друг, что ты производишь слишком много избыточных мыслительных операций на единицу времени.
— Премного благодарен за диагноз.
— Всегда к твоим услугам.
Архивариус улыбнулся и продолжил, посерьезнев:
— Я застал слишком много эпох. И, пожалуй, именно поэтому отчетливо осознаю одну простую истину. — Он мягко провел пальцами по кожаному корешку лежащей рядом книги. — Люди во все времена склонны считать свой век уникальным. Каждому поколению кажется, что именно они живут в эпоху радикальных, невиданных перемен. Что мир несется вперед быстрее, чем когда-либо. Но если задержаться на этой земле подольше, начинаешь подмечать незыблемую закономерность. Люди без конца меняют фасоны платьев, изобретают новые языки, совершенствуют способы связи и перестраивают города до неузнаваемости. Но базовые вещи — наши страхи, робкие надежды, чистая любовь, горькая зависть, глухое одиночество и отчаянное стремление быть наконец-то понятым — остаются абсолютно идентичными во все века.
Горацио Мортен внимательно, с глубоким одобрением посмотрел на своего преемника:
— Именно поэтому, мальчик мой, библиотека и выбрала тебя своим архивариусом.
— Возможно, — тихо согласился юноша.
Он коротко, без лишнего пафоса рассказал о Горацио — как о человеке, который когда-то открыл перед ним эти двери и научил видеть в книгах не просто напечатанный текст, а живых собеседников. Затем его взгляд скользнул по Эмилии:
— А она… она научила меня тому, что по-настоящему дорогие нам люди навсегда остаются рядом. Даже тогда, когда физически их больше нет в живых.
Эмилия опустила глаза.
Затем Элиан повернулся к сестре:
— Ну а Эвелин…
— Только попробуй выдать какую-нибудь приторную сентиментальную глупость, и я запущу в тебя этой подушкой, — шутливо предупредила девушка.
— …Эвелин всю мою сознательную жизнь виртуозно мешала мне превратиться в окончательного зануду.
— Вот это я понимаю, справедливая оценка, — рассмеялась сестра.
Нокс тем временем чинно пересел на самую середину ковра перед камином и принялся завороженно созерцать танец искр. Вся компания дружно уставилась на пушистого философа.
— Нокс… — позвал Элиан.
— Чего вам?
— Мы все честно открыли свои души. Твоя очередь.
— Извольте пощадить мою репутацию загадочного и недосягаемого существа! — картинно возмутился кот.
— Ну же, милый Нокс, не вредничай, — жалобно протянула Эвелин.
Кот обреченно вздохнул, укладывая лапы перед собой:
— Ну хорошо, уговорили. Я родился котом.
Полина хихикнула:
— Потрясающее начало, Нокс. Этот факт мы уже как-то зафиксировали.
— Не перебивайте докладчика, это лишь преамбула, — строго осадил её кот. — Так вот, продолжим.
И Нокс принялся расписывать библиотеку так, словно речь шла о его личном суверенном королевстве. Он поведал о своих излюбленных потайных местах на самых верхних полках, о литературных вкусах: оказалось, он питал слабость к старинным приключенческим романам, о своей лютой ненависти к закрытым дверям и о том, что считает себя непревзойденным хищником, пускай его единственной крупной добычей за последние года и осталась одна назойливая ноябрьская муха.
— И вдобавок ко всему — я на дух не переношу собак, — отрезал кот.
— О, а с ними-то что не так? — полюбопытствовала Полина.
— Они слишком шумно и нетактично существуют в пространстве, — брезгливо повел ухом Нокс.
Эвелин снова покатилась со смеху. Кот переждал веселье, и вдруг его мордочка стала непривычно серьезной. Он посмотрел на огонь, и его голос зазвучал тише:
— За эти века я перевидал бесчисленное множество двуногих. Кто-то забредал в эти залы в поисках спасения, кто-то уходил навсегда, едва закрыв книгу. Кто-то возвращался спустя годы. И… я научился безошибочно понимать одну вещь. Человек может годами спать с тобой в одной комнате и оставаться абсолютной, непроницаемой тайной. А порой кто-то переступает порог всего один-единственный раз… — Нокс медленно повернул голову и пристально, с глубоким теплом посмотрел прямо на Полину. — …и ты с первого же взгляда понимаешь: этот гость отсюда уже никуда не уйдет. Он обязательно вернется.
Полина мягко улыбнулась, чувствуя, как к горлу подкатил комок:
— Ну вот, Нокс. А говорил, что ты не философ.
Кот тут же демонстративно отвернулся к камину, пряча смущение:
— Всё, аудиенция окончена. Лимит мудрости на сегодня исчерпан.
Компания на мгновение замолкла, а затем все взгляды синхронно скрестились на Полине. Девушка неловко повела плечами:
— Ну… Если честно, на фоне ваших вековых хроник моя повседневная жизнь покажется вам чем-то совершенно фантастическим и даже немного безумным.
И Полина принялась увлеченно рассказывать им о своем, двадцать первом веке. Она говорила о крошечных карманных телефонах, вмещающих в себя знания всего мира, об Интернете, о возможности слушать музыку в невесомых наушниках прямо на ходу, о гигантских железных птицах-самолетах и компьютерах. О том, что теперь можно в секунду увидеть на экране и услышать человека, находящегося на противоположном конце земного шара.
Эмилия слушала её, буквально открыв рот и прижав ладони к груди:
— Ты хочешь сказать… вы способны созерцать лик того, кто находится за тысячи миль от вас? И вести с ним живую беседу?
— Да, абсолютно свободно, — кивнула Полина.
Горацио Мортен пораженно покачал головой, вглядываясь в Полину:
— Невероятный, поистине великий век.
Полина продолжала, рассказывая о том, что современные женщины получили полное право учиться в университетах, работать наравне с мужчинами и самостоятельно, без оглядки на волю отцов, выбирать свою судьбу. О том, какими свободными стали люди. Но она не стала скрывать и оборотную сторону прогресса. Девушка тихо говорила о том, что высокие технологии, к сожалению, не сделали человечество автоматически счастливее. О том, что гнетущее одиночество в толпе по-прежнему разъедает души, а люди всё так же, как и триста лет назад, бьются в кровь в поисках истинной дружбы, любви и своего подлинного предназначения. А под конец, немного смущаясь под внимательными взглядами Хранителей, Полина призналась, что… пишет. Рассказала о невидимых дверях, рождающихся в её сознании персонажах и о тех удивительных ночах, когда ты не можешь сомкнуть глаз, потому что внутри твоей головы внезапно, во всех деталях, начинает оживать целая сцена.
Эвелин тепло и понимающе улыбнулась:
— Значит, Полина, ты тоже художница.
— Только мой холст — бумага, а кисти — обычные слова.
— Это не имеет значения, — мягко возразила сестра Элиана. — Это всё равно самое настоящее рисование.
Элиан посмотрел на Полину с едва уловимой, восхищенной улыбкой:
— Именно так. Самое чистое из всех возможных.
И тогда Горацио Мортен тихо, веско произнес:
— Поразительно.
Все обернулись к старому Хранителю. Он медленно обвел взглядом каждого из присутствующих:
— Мы сегодня соединили в этой комнате три разных столетия. И выяснилось, что несмотря на колоссальные пропасти между нашими мирами, одеждами и привычками…
— …мы всё равно без конца говорим об одном и том же, — подхватила Эмилия, ласково глядя на Элиана.
— О чём же? — тихо спросила Полина.
Горацио лучезарно улыбнулся:
— О том, как остаться человеком и правильно прожить свою единственную жизнь.
Нокс на ковре издал глубокое, умиротворенное мурчание:
— Ну и о том, где раздобыть первосортный окорок, разумеется.
Эвелин звонко расхохоталась, Эмилия шутливо прикрыла лицо ладонью, Элиан обреченно покачал головой, а Полина поймала себя на мысли, что лучшего, более теплого вечера в её жизни еще никогда не было. Она замерла на секунду, прислушиваясь к внутренним ощущениям, а затем негромко произнесла:
— Знаете… Если отбросить все шутки. Слушая ваши истории, я вдруг поймала себя на совершенно отчетливом, пронзительном чувстве дежавю. И это пугает. То, что мы запросто путешествуем сквозь века, уже кажется мне нормальным. Но это ощущение…
В гостиной мгновенно воцарилась глухая, напряженная тишина. Элиан медленно, с тихим стуком опустил чашку на лакированный стол.
— Расскажи подробнее, Полина. Это действительно интригует.
Горацио Мортен слегка нахмурился, подавшись вперед и внимательно всматриваясь в лицо девушки:
— Дежавю — коварная штука. Это миг, когда настоящее с пугающей точностью совпадает с чем-то, что твоя душа как будто уже однажды прожила.
— Но если ты абсолютно уверена, что ничего подобного в твоей прежней реальности не происходило… — осторожно добавила Эмилия.
— …тогда неизбежно назревает вопрос, — закончил мысль Элиан, не сводя с нее глаз. — Что именно из своего опыта ты сейчас умудрилась вспомнить?
Нокс недовольно приоткрыл один глаз:
— Только не говорите мне, что наша драгоценная библиотека теперь вдобавок к хроно-фокусам начала еще и без спроса воровать чужие воспоминания.
— Или возвращать их на законное место, — подмигнула Эвелин.
Кот обернулся к ней:
— Первый вариант с экспроприацией мне нравится куда больше. В нем есть приятный криминальный флёр.
Элиан перевел задумчивый взгляд на корешки книг на стеллажах:
— Но ведь главная странность даже не в том, что мы нарушили линейность эпох. Мы сейчас сидим здесь и ведем беседу о прошлом, настоящем и о людях, которые физически никак не могли оказаться в одной временной точке… — Он на секунду замолчал. — И при всём этом некоторые реплики кажутся мне знакомыми еще до того, как они срываются с ваших губ.
Горацио медленно, веско кивнул головой:
— Возможно, друзья мои, истинная природа библиотеки кроется в ином. Она вовсе не перемещает смертных людей сквозь пласты времени.
Полина затаила дыхание:
— А что же она делает?
— Возможно, она бережно перемещает само время к нужным людям.
Нокс на ковре принял глубокомысленную позу:
— Изложено было неописуемо красиво. Поэтично, я бы сказал.
Горацио шутливо поклонился:
— Премного благодарен.
— Но я абсолютно ничего не понял, — безжалостно обрубил кот.
Эвелин покатилась со смеху, а Элиан посмотрел на Полину еще пристальнее:
— Не бойся этого чувства, Полина. Возможно, это обычная игра уставшего разума. А возможно… — его взгляд скользнул к тяжелой дубовой двери, ведущей в самый старый, архивный коридор здания, — …возможно, в каком-то смысле ты действительно уже однажды присутствовала при этом разговоре.
Нокс мгновенно сел прямо, навострив уши:
— Так, минуточку.
— Что такое, Нокс?
— Если в итоге выяснится, что она уже тайно посещала нас в прошлых жизнях… — Кот строго уставился на Полину. — Я требую огласить весь список: приносила ли она тогда с собой приличные мясные угощения или явилась с пустыми руками, как и сегодня?
Элиан искренне рассмеялся:
— Ну вот, баланс сил восстановлен. Всё снова вернулось на круги своя.
Эмилия де Виллеруа мягко коснулась пальцами запястья Полины:
— Полина, а на каком именно моменте тебя настигло это дежавю? Попробуй вспомнить.
Девушка прикрыла глаза, мысленно прокручивая весь недавний диалог.
— Кажется… в тот самый миг, когда мы говорили с Эвелин. Про рисование словами.
Нокс довольно прищурился. Эвелин вдруг резко оборвала свой смех, её лицо посерьезнело, и она уставилась на Полину неморгающим взглядом:
— Как странно… Потому что теперь, когда ты озвучила это вслух, у меня самой внутри шевельнулось нечто подобное.
Эмилия осторожно переводила взгляд с одной девушки на другую:
— Ощущение, будто этот разговор уже когда-то звучал в этих стенах?
— Именно, — выдохнула Полина.
Элиан долго хранил молчание, глядя на раскрытую старую книгу на столе.
— В таком случае я бы не стал списывать это на банальную причуду памяти.
— Это еще почему, о мудрейший? — повернулся к нему Нокс.
— Потому что Полина описывает совершенно иной ментальный феномен, — тихо ответил архивариус. — Это не просто смутное чувство «мне кажется, я это где-то видела». Ты ведь в секунду дежавю словно физически отделилась от своего тела, вышла из круга и увидела всю нашу мизансцену со стороны. Как готовый сторонний наблюдатель. Как читатель.
Полина потрясенно закивала, чувствуя, как по спине побежали мурашки:
— Да! Именно так! Один в один!
Горацио Мортен медленно поднял голову, и в его глазах вспыхнул пронзительный догадливый огонек:
— Возможно, дитя мое, ты сейчас вспомнила вовсе не свое прошлое.
— А что же тогда?!
Элиан подался вперед и произнес это почти шёпотом:
— Свое будущее.
В комнате мгновенно стало оглушительно тихо. Слышно было лишь, как крупные капли дождя мерно барабанят по стеклу. Эвелин во все глаза смотрела на брата:
— Элиан, ты сейчас это серьезно?
— Я не знаю наверняка, — он едва заметно улыбнулся. — Но если наша библиотека действительно способна связывать воедино самые разные эпохи… почему мы решили, что она умеет работать исключительно с прошлым и настоящим? Почему бы ей не подтянуть сюда грядущее?
Нокс недовольно зашевелил кончиком хвоста, нервно переступая лапами:
— Мне категорически не нравится вектор, в котором устремилась наша ученая беседа.
— Это еще почему, пушистый владыка?
— Да потому что если Полина уже видела этот разговор в будущем… — Кот со страхом посмотрел на Эвелин. — …это означает, что ты, Эвелин, этот вопрос ей еще даже не успела задать! А мы его уже вовсю пережевываем!
— И действительно, — задумчиво протянула Эмилия. — Мы сидим внутри момента, который для Полины уже стал воспоминанием, а для нас еще даже не наступил.
Элиан откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с Полины:
— Значит, произошло нечто поистине грандиозное. Ты умудрилась на долю секунды выхватить из грядущего и вспомнить тот миг, который нам всем только предстоит прожить.
Нокс резко вскочил на все четыре лапы, вздыбив шерсть на загривке:
— Всё! Хватит!
— Что «всё», Нокс?
— Я официально, как высшее руководство этого заведения, запрещаю библиотеке демонстрировать нам спойлеры будущего без предварительного письменного уведомления!
Эвелин прыснула со смеху:
— И как, по-твоему, должно выглядеть это уведомление?
Кот важно и торжественно поднял переднюю лапу:
— Строго по форме: «Внимание, почтенная публика! Через пять минут в гостиной произойдет очередная необъяснимая чертовщина. Просьба сохранять хладнокровие, а запасы колбасы немедленно эвакуировать в безопасное место».
Полина искренне, звонко рассмеялась, чувствуя, как липкий страх перед неизвестным мгновенно испарился под кошачьим юмором. Но Элиан оставался задумчивым.
— И всё же… Знаешь, что интригует меня во всей этой истории сильнее всего? — спросил он.
— Что?
— Почему библиотека подсветила для тебя именно этот конкретный разговор? — Архивариус перевел взгляд на сестру. — Не какое-то масштабное историческое потрясение, не смертельную опасность и не великую тайну мироздания. Всего лишь несколько совершенно обычных, бытовых фраз у камина. Наверное, всё дело в том, что именно из таких крошечных, теплых и искренних мгновений в итоге и складываются наши самые настоящие, вечные воспоминания.
Горацио тихо, согласно прикрыл глаза:
— Или потому, мальчик мой, что некоторые слова изначально были предначертаны и произнесены в вечности… — Старик обвел взглядом книжные стеллажи. — …просто не в той строгой и скучной последовательности, которую мы, смертные, привыкли именовать временем.
И в этот самый миг на одной из дальних, погруженных в полумрак полок произошло нечто странное. Старинная толстая книга без какого-либо постороннего вмешательства плавно, словно ведомая невидимой рукой, выдвинулась из общего ряда на несколько дюймов.
Нокс мгновенно перевел туда испуганный взгляд и запричитал:
— Сразу заявляю: я сидел у камина и ничего лапами не трогал! Прошу занести в протокол!
— Никто тебя и не винит, Нокс, — успокоил его Элиан, поднимаясь с места.
— Я просто предупреждаю на случай предвзятого расследования.
Архивариус неторопливо подошел к стеллажу и бережно снял выдвинувшуюся книгу. Её обложка из грубой темной кожи была абсолютно чистой — ни названия, ни имени автора, ни года издания. Элиан вернулся к свету камина и осторожно раскрыл фолиант на первой странице. Там, посреди идеальной белизны листа, от руки была выведена всего одна-единственная короткая строка.