Ва-банк

Jennifer Lynn Barnes. All In

© М. Карманова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Copyright © Jennifer Lynn Barnes, 2015

Энтони, моему сообщнику – сейчас и всегда.

Ты

Подсчитать можно все. Сколько волос у нее на голове. Сколько слов она тебе сказала. Сколько вдохов ей осталось.

На самом деле это прекрасно. Числа. Девушка. Все твои расчеты.

То, кем тебе предначертано стать.

Глава 1

Канун Нового года выпал на воскресенье. Проблем было бы меньше, если бы бабушка не считала «Собирай семейство свое за воскресным столом» непреложной заповедью или если бы дядюшка Рио не назначил себя виночерпием.

Вина было в избытке.

К моменту, когда мы стали убирать со стола, было вполне ясно, что никто из взрослых поехать домой в ближайшее время будет не в состоянии. Учитывая, что у моего отца было семеро братьев и сестер, все семейные, некоторые с детьми на десяток лет старше меня, «взрослых» здесь было в избытке. Когда я несла стопку тарелок в кухню, у меня за спиной кипело с десяток или больше споров, и их почти – но не совсем – заглушали взрывы неистового смеха.

Со стороны это выглядело как хаос. Но для профайлера все было просто. Легко понятно. Объяснимо. Это была семья. Какая именно семья, из каких людей она состояла – это читалось в деталях, в том, как рубашки были заправлены или надеты навыпуск, как звякали столовыми приборами – громко и одновременно бережно.

– Кэсси. – Мой двоюродный дедушка блаженно улыбнулся, глядя на меня затуманенным взглядом, когда я вошла в кухню. – Скучаешь по семье, а? Приехала навестить своего старого дядюшку Рио!

Все в этом доме считали, что последние шесть месяцев я провела в программе для одаренных детей, которую оплачивало государство. Вроде закрытой школы. Отчасти это была правда.

Вроде того.

– Пх! – Бабушка неодобрительно хмыкнула в сторону дядюшки Рио, взяла у меня из рук стопку тарелок и переместила их к раковине. – Кэсси вернулась сюда не ради старых дураков, которые слишком много пьют и слишком много говорят. – Бабушка закатила глаза и открыла кран. – Она приехала повидать бабулю. Извиниться за то, что не звонила.

Два обвинения в одной реплике. Дядя Рио почти что сохранил невозмутимость. Я же, как бабушка и рассчитывала, ощутила укол вины и подошла к раковине следом за ней.

– Давай, – сказала я. – Все сделаю.

Бабушка хмыкнула, но отодвинулась. Было что-то успокаивающее в том, что она не менялась, оставаясь прежней: отчасти мать-наседка, отчасти диктатор, который правит своей семьей с помощью запеченных зити[1] и железной хватки.

«Но я не прежняя. – От этой мысли было не уйти. – Я изменилась». У новой Кассандры Хоббс стало больше шрамов – и метафорических, и буквальных.

– Она так сердится, если ты слишком долго не звонишь, – сообщил мне дядя Рио, кивнув на бабушку. – Но, может, ты занята? – Его лицо осветила некая мысль, и он пристально всмотрелся в меня. – Сердцеедка! – заявил он. – Скольких парней ты от нас скрыла?

– Нет у меня парня.

Дядя Рио уже много раз обвинял меня в том, что я не рассказываю ему о своих парнях. Теперь он в первый и единственный раз оказался прав.

– Ты, – бабушка показала на дядюшку Рио лопаткой, которая появилась у нее в руке будто из ниоткуда. – Вон.

Он настороженно взглянул на лопатку, но не уступил.

– Вон!

Через три секунды мы с бабушкой остались в кухне одни. Она стояла и разглядывала меня; ее лицо слегка смягчилось.

– Парень, который забирал тебя прошлым летом, – сказала она. – Тот, с модной машиной. Он хорошо целуется?

– Бабушка! – воскликнула я.

– У меня восемь детей, – сообщила она. – Я разбираюсь в поцелуях.

– Нет, – быстро ответила я, сосредоточившись на мытье тарелок и стараясь не слишком задумываться о ее словах. – Мы с Майклом не… У нас…

– Аххх, – понимающе произнесла бабушка. – Не так уж и хорошо целуется. – Она утешительно похлопала меня по плечу. – Он еще молодой. Научится!

Этот разговор повергал меня в ужас сразу на нескольких уровнях, не в последнюю очередь из-за того, что целовалась я не с Майклом. Но если бабушка предпочитает считать, что я так редко звонила домой, потому что погрузилась в любовные страдания, не буду ей мешать.

Эту пилюлю было легче проглотить, чем правду: я погрузилась в мир жертв и мотивов, убийц и трупов. Меня брали в заложники. Дважды. Я по-прежнему просыпалась ночью, вспоминая, как стяжки впиваются в запястья, как в ушах звенит от звука выстрелов. Иногда, закрывая глаза, я видела, как свет играет на окровавленном лезвии ножа.

– Тебе нравится эта твоя школа? – Бабушка изо всех сил постаралась, чтобы это прозвучало непринужденно. Но меня она не обманула. Я прожила с бабушкой со стороны отца пять лет, прежде чем вступила в программу обучения прирожденных. Она хотела, чтобы я была в безопасности, чтобы я была счастлива. Она хотела, чтобы я осталась здесь.

– Да, – ответила я ей. – Нравится. – Мне не пришлось врать. Впервые в жизни я чувствовала, что нахожусь на своем месте. С другими прирожденными мне не приходилось делать вид, что я не та, кем являюсь на самом деле. Да я и не смогла бы, даже если бы хотела.

В доме, полном людей, которые видели то, что упускали все остальные, скрывать что-то было невозможно.

– Ты хорошо выглядишь, – неохотно признала бабушка. – А теперь, когда я тебя неделю кормила, еще лучше. – Она снова хмыкнула, а потом мягко оттолкнула меня в сторону и взялась за мытье посуды. – Я дам тебе еды с собой, – заявила она. – Этот парень, который тебя забирал, он слишком худой. Может, начнет лучше целоваться, если нарастит немного мяса на костях.

Я прыснула.

– Что за разговоры о поцелуях? – послышалось от дверей. Я ожидала увидеть одного из братьев отца. Но вместо этого я увидела его самого. Я замерла. Сейчас он работал за границей, и мы не ожидали его возвращения в ближайшие пару дней.

В последний раз я видела его больше года назад.

– Кэсси. – Папа неловко улыбнулся мне – на пару оттенков слабее настоящей улыбки.

Я подумала о Майкле. Он бы смог точно прочитать, что означает напряжение на лице отца. Я же была профайлером. Я могла взять набор мелких деталей – вещи, которые человек брал с собой, слова, которые он выбирал, чтобы поздороваться, – и соединить их в общую картину – кто он такой, чего он хочет, как он будет вести себя в той или иной ситуации.

Но что именно означает эта не-совсем-улыбка? Какие эмоции скрывает отец? Испытал ли он вспышку признания, или гордости, или хоть каких-то отцовских чувств, когда посмотрел на меня?

Этого я не знала.

– Кассандра, – с упреком сказала бабушка, – поздоровайся с папой.

Прежде чем я успела что-то сказать, бабушка обняла его и крепко сжала. Она поцеловала его, потом несколько раз стукнула, потом поцеловала снова.

– Ты рано вернулся. – Бабушка наконец-то отпустила своего блудного сына. Она посмотрела на него – наверное, она так же смотрела на него, когда он был маленьким мальчиком, который натащил грязи на ковер. – Почему?

Папа перевел взгляд на меня:

– Мне нужно поговорить с Кэсси.

Бабушка прищурилась.

– И о чем это тебе нужно поговорить с Кэсси? – Бабушка ткнула его в грудь. Несколько раз. – Ей нравится в новой школе, и у нее есть парень, худой такой.

Я едва заметила, что она произнесла это с нажимом. Отец поглощал все мое внимание. Он выглядел слегка помятым. Будто не спал всю ночь. Он избегал смотреть мне в глаза.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего, – ответила бабушка голосом шерифа, объявляющего военное положение. – Все в порядке. – Она повернулась к отцу. – Скажи ей, что все в порядке, – приказала она.

Папа пересек комнату и мягко положил руки мне на плечи.

Обычно ты обходишься без таких нежностей.

Я мысленно перебрала все, что знала о нем, – наши отношения, то, каким человеком он был, то, что он вообще оказался здесь. Желудок словно наполнился свинцом. У меня внезапно возникло ощущение, будто я уже знаю, что он скажет. Это знание парализовало меня. Я не могла дышать. Я не могла моргать.

– Кэсси, – тихо сказал папа. – Это насчет твоей матери.

Глава 2

Между «считается погибшей» и «погибла» есть разница – разница между моментом, когда ты входишь в мамину гримерную, залитую кровью, и моментом, когда через пять лет тебе сообщают, что обнаружено тело. Когда мне было двенадцать, тринадцать, четырнадцать, я каждую ночь молилась, чтобы кто-то нашел маму, чтобы полиция оказалась не права, чтобы каким-то образом, несмотря на все улики, несмотря на количество крови, которое она потеряла, ее все-таки нашли. Живой.

В конце концов я перестала надеяться и начала молиться, чтобы нашли ее тело. Я представляла, как меня вызовут опознавать останки. Я представляла, как попрощаюсь с ней. Я представляла, как ее похороню.

Такого я не представляла.

– Они уверены, что это она? – спросила я тихо, но спокойно.

Мы с папой сидели напротив друг друга на качающейся скамейке, подвешенной на крыльце. Только мы и больше никого – максимальная степень уединения, которой можно было добиться в бабушкином доме.

– Место совпадает. – Он ответил, не поднимая глаз на меня – глядя в ночь. – И время тоже. Они пытаются опознать по состоянию зубов, но вы двое столько переезжали… – Внезапно он осознал, что рассказывает мне то, что я и так знаю.

Найти мамину стоматологическую карту будет непросто.

– Они нашли это. – Папа показал мне тонкую серебристую цепочку. На ней висел маленький красный камень.

У меня перехватило горло.

Это ее.

Я сглотнула, отгоняя эту мысль, словно могла забыть ее отчаянным усилием воли. Папа протянул цепочку мне. Я покачала головой.

Это ее.

Я понимала, что мама почти наверняка мертва. Я знала это. Я верила в это. Но теперь, глядя на ожерелье, которое было на ней той ночью, я не могла дышать.

– Это улика, – с усилием выговорила я. – Полиция не должна была отдавать ее тебе. Это улика.

О чем они думали? Я работала с ФБР всего шесть месяцев. Большую часть этого времени я оставалась за сценой, но даже я знала, что нельзя нарушать правила хранения улик только для того, чтобы девочка, потерявшая мать, смогла получить что-то, что принадлежало матери.

– На нем не было никаких отпечатков, – заверил папа. – Никаких следов.

– Пусть оставят себе, – выдавила я, встала и подошла к краю крыльца. – Им может понадобиться. Для идентификации.

Прошло пять лет. Если они искали стоматологические записи, значит, мне там опознавать уже нечего. Остались только кости.

– Кэсси…

Я перестала его слушать. Я не хотела слушать, как человек, который едва знал маму, рассказывает, что у полиции нет зацепок, что они считают нормальным компрометировать улики, потому что никто из них не ожидал, что это дело будет раскрыто.

Через пять лет нашли тело. Это уже улика. Следы на костях. То, как она была похоронена. То, какое место выбрал убийца. Должно быть что-то. Какое-то указание на то, что случилось.

Он пришел за тобой с ножом. Я приняла точку зрения матери, пытаясь понять, что произошло в тот день, как делала уже много раз. Он застал тебя врасплох. Ты сопротивлялась.

– Я хочу увидеть место преступления. – Я повернулась к отцу. – Место, где они нашли тело. Я хочу это увидеть.

Папа подписал разрешение, чтобы меня зачислили в программу агента Бриггса по обучению одаренных детей, но он понятия не имел, что за «образование» я там получаю. Он не знал, в чем суть программы. Он не знал, на что я способна. Убийцы и жертвы, неизвестные субъекты и тела – для меня это был родной язык. Мой язык. А знание о том, что случилось с моей мамой?

Оно тоже принадлежит мне.

– Не думаю, что это хорошая идея, Кэсси.

Это не тебе решать. Я подумала об этих словах, но не произнесла их. Спорить с ним не было смысла. Если я захочу получить доступ – к месту, где ее нашли, к фотографиям, к любому подобию улик, которое они все-таки обнаружили, – спрашивать об этом нужно не Винсента Батталью.

– Кэсси? – Папа встал и неуверенно шагнул ко мне. – Если ты хочешь об этом поговорить…

Я повернулась и покачала головой.

– Я в порядке, – произнесла я, отвергая его предложение. Сглотнула, протолкнув комок в горле. – Я просто хочу вернуться в школу.

«Школа» – это, конечно, преувеличение. В программе обучения прирожденных насчитывалось всего пять учеников, а у наших уроков было, можно сказать, практическое приложение. Мы не просто учились. Мы были ценным ресурсом.

Элитной командой.

У каждого из нас был талант, дар, отточенный до совершенства средой, в которой мы выросли.

Ни у кого из нас не было нормального детства. Я не переставала думать об этом снова и снова, когда через четыре дня стояла рядом с бабушкином домом, в начале подъездной дороги, ожидая, когда за мной приедут. Если бы оно было нормальным, мы бы не стали прирожденными.

Вместо того чтобы думать о том, как провела свое детство, переезжая из города в город с мамой, которая обирала людей, убедив их, что она экстрасенс, – я вспоминала об остальных – об отце-психопате Дина, о том, как Майклу пришлось научиться читать эмоции, чтобы выжить. О Слоан и Лии, о том, какие подозрения у меня были насчет их детства.

Мысли об остальных прирожденных вызывали у меня определенного рода ностальгию. Мне хотелось, чтобы они оказались здесь – все они, каждый из них, – так сильно, что я едва могла дышать.

– Станцуй это, – произнес мамин голос в моих воспоминаниях. Я буквально увидела, как она, с рыжими волосами, влажными от холода и снега, замотавшись в темно-синий шарф, включает приемник в машине и выкручивает громкость на максимум.

Это был наш ритуал. Каждый раз, когда мы переезжали – из одного города в другой, от одной отметки на карте к следующей, от одного представления к другому, – она включала музыку, и мы танцевали на наших сиденьях, пока не забывали обо всем и обо всех, оставшихся позади.

Мама была не из тех, кто считал, что о чем-то можно тосковать подолгу.

– Выглядишь весьма задумчивой. – Низкий серьезный голос вернул меня в настоящее.

Я отогнала воспоминания и поток эмоций, которые хотели нахлынуть вместе с ними.

– Привет, Джуд.

Человек, которого ФБР наняло присматривать за нами, секунду разглядывал меня, а потом подхватил мой рюкзак и закинул его в багажник.

– Прощаться будешь? – спросил он, кивнув на крыльцо.

Я обернулась и увидела, что там стоит бабушка. Она любила меня. Яростно. Решительно. С того момента, как ты меня встретила. Меньшее, что я ей должна, – это попрощаться.

– Кассандра? – бодро спросила она, когда я подошла. – Что-то забыла?

Многие годы я считала себя сломанной, считала, что моя способность любить – яростно, целеустремленно, свободно – умерла вместе с мамой.

Последние несколько месяцев показали мне, что я ошибалась.

Я обняла бабушку, и она обхватила меня руками и сжала изо всех сил.

– Мне нужно идти, – сказала я через несколько секунд.

Она потрепала меня по щеке чуть более энергично, чем следовало бы.

– Позвони, если что-то тебе понадобится, – велела она. – Что угодно.

Я кивнула.

Она помолчала.

– Мне так жаль, – осторожно произнесла она. – Что с твоей мамой это случилось.

Бабушка никогда не встречалась с мамой. Она ничего о ней не знала. Я никогда не рассказывала отцовской части семьи, как мама смеялась, или как она придумывала игры, чтобы научить меня читать людей, или то, как мы говорили «несмотря ни на что» вместо «я тебя люблю», потому что она любила меня всегда, вечно и несмотря ни на что.

– Спасибо, – сказала я бабушке. Голос прозвучал слегка хрипло. Я постаралась скрыть скорбь, которая поднималась изнутри. Рано или поздно она меня настигнет.

Мне всегда лучше удавалось отделять и прятать нежелательные эмоции, чем избавляться от них.

Я отвернулась от бабушкиного пристального взгляда и пошла к Джуду и машине. Из головы все не шел мамин голос.

Станцуй это.

Глава 3

Джуд вел машину молча. Он оставил возможность нарушить молчание мне – когда и если я буду готова.

– Полиция нашла тело. – Мне понадобилось десять минут, чтобы заставить свои губы выговорить это. – Они думают, это мама.

– Я слышал, – просто ответил Джуд. – Бриггсу позвонили.

Специальный агент ФБР Таннер Бриггс был одним из двух руководителей программы обучения прирожденных. Это он пригласил меня туда, и он упомянул дело моей матери, чтобы меня завлечь.

Разумеется, ему позвонили.

– Я хочу увидеть тело, – сказала я Джуду, глядя на дорогу прямо перед нами. Позже я смогу об этом подумать. Позже. Я смогу предаться горю. Ответы, факты – вот что мне было нужно сейчас. – Фотографии с места преступления, – продолжила я, – все, что Бриггс сможет добыть у местной полиции, я хочу все это увидеть.

Джуд немного помолчал.

– Это все?

Нет. Это было не все. Мне отчаянно хотелось, чтобы тело, которое нашла полиция, не принадлежало маме. И одновременно хотелось, чтобы это была она. И неважно, что эти идеи противоречили друг другу. Неважно, что я проиграла бы в любом случае.

Я сжала зубы, ощущая, как они впиваются во внутреннюю сторону щеки. Через некоторое время я вслух ответила на вопрос Джуда.

– Нет, это не все. Еще я хочу добраться до того, кто с ней это сделал.

Это, по крайней мере, было просто. Это было ясно. Я вступила в программу прирожденных, чтобы сажать убийц за решетку. Мама заслуживала справедливого воздаяния. Я заслуживала справедливого воздаяния – за все, что я потеряла.

– Я должен бы сказать тебе, что охота на человека, который ее убил, ее не вернет. – Джуд сменил полосу, и могло показаться, что он обращает на дорогу больше внимания, чем на меня. Но меня это не обмануло. Джуд в прошлом был морпехом, снайпером, и он всегда держал обстановку под контролем. – Должен бы сказать тебе, – продолжил он, – что одержимость этим делом твою боль не уменьшит.

– Но не станете, – сказала я.

Вы знаете, каково это – когда мир распадается на части. Вы знаете, каково это – просыпаться по утрам и осознавать, что монстр, который разрушил вашу жизнь, – по-прежнему на свободе и он может это повторить.

Джуд не станет говорить мне, что мне нужно все это отпустить. Не сможет.

– Что бы вы сделали, – тихо спросила я, – если бы это была Скарлетт? Если бы у вас была зацепка, пусть даже ничтожная, по ее делу?

Я никогда раньше не произносила вслух имя дочери Джуда в его присутствии. До недавнего времени я даже не подозревала о ее существовании. Я мало знала о ней – за исключением того факта, что она стала жертвой серийного убийцы, известного как Найтшейд.

Единственное, что мне было известно, – как Джуд почувствовал бы себя, если бы по делу появились подвижки.

– Для меня все было иначе, – наконец ответил Джуд, не отводя взгляда от дороги. – Тело нашли. Не знаю, делает ли это все лучше или хуже. Наверное, лучше, потому что мне не нужно было гадать. – Он на мгновение стиснул зубы, а потом продолжил: – Хуже, потому что ни один отец не должен видеть такое.

Я попыталась представить, через что пришлось пройти Джуду, когда он увидел тело дочери, и тут же попыталась остановить себя. Джуд умел терпеть боль, а его лицо скрывало девять десятых того, что он чувствует. Но, когда он увидел безжизненное тело дочери, скрыться было невозможно, невозможно перетерпеть боль, стиснув зубы, – не оставалось ничего, кроме гула в ушах и чувства опустошения, которое было слишком хорошо знакомо и мне.

Если бы тело Скарлетт нашли только что, если бы у вас в руках оказалось ее ожерелье, вы бы не стали сидеть на месте. Вы не смогли бы – чего бы это ни стоило.

– Вы попросите Бриггса и Стерлинг дать мне материалы дела? – спросила я. Джуд не был агентом ФБР. Его первым и единственным приоритетом было благополучие несовершеннолетних помощников ФБР. Он принимал финальное решение о том, будем ли мы работать над тем или иным делом.

В том числе над делом моей матери.

«Вы понимаете, – подумала я, глядя на него. – Хотите вы этого или нет – вы понимаете».

– Ты сможешь посмотреть материалы, – ответил Джуд. Он остановил машину у частной взлетной полосы, а затем пристально посмотрел на меня. – Но ты не станешь делать это одна.

Глава 4

В частном джете было двенадцать мест, но, войдя, я увидела, что заняты только пять. Впереди сидели агенты Стерлинг и Бриггс, по разные стороны от прохода. Она изучала материалы дела. Он смотрел на часы.

«Исключительно деловые отношения», – подумала я. Впрочем, если бы отношения между ними были действительно деловыми, им бы не понадобилось увеличивать расстояние, садясь по разные стороны.

За ними расположился Дин, спиной вперед. Перед ним стоял столик, на котором лежала колода карт. Лия развалилась на двух сиденьях, по диагонали от Дина. Слоан, скрестив ноги, уселась на краю столика, светлые волосы собраны в кривоватый хвост на макушке. Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы стала переживать, что он сейчас свалится, но, зная Слоан, она, вероятно, уже математически просчитала свое положение и приняла все необходимые меры, чтобы законы физики работали в ее пользу.

– Что ж, – произнесла Лия, одарив меня ленивой ухмылкой, – смотрите-ка, кто наконец решил почтить нас своим присутствием.

Они не знают. Осознание того, что Бриггс не сказал остальным членам команды о моей матери – о ее теле, – окатило меня. Если бы он сказал, Лия не стала бы лениво подшучивать надо мной, она бы делала это куда резче. У некоторых людей талант утешать других. Лия гордилась своей способностью отвлечь – но так, что вы вряд ли захотите благодарить ее за это.

Мое предположение подтвердилось, когда Дин повернулся и посмотрел на меня.

– Не обижайся на Лию, – сказал он. – Она не в духе, потому что я обыграл ее в «Парашюты и лестницы»[2]. – В уголках его губ заиграла слабая улыбка.

Дин не встал со своего места. Не прошелся по самолету, не положил руку мне на плечо или на затылок, чтобы успокоить. А значит, он определенно не знал.

В этот момент мне и не хотелось, чтобы он знал.

Улыбка на его лице, то, как он поддразнивал Лию, – Дин понемногу исцелялся. Каждый день, который мы проводили вместе, барьеры понемногу истончались. Каждый день он понемногу выходил из тени и становился больше похож на себя.

И я хотела, чтобы это продолжалось.

Я не хотела, чтобы он думал о том, как моя мать стала жертвой убийцы. Я не хотела, чтобы он думал о своем отце, который был убийцей.

Я хотела и дальше смотреть на эту улыбку.

– «Парашюты и лестницы»? – переспросила я.

У Лии заблестели глаза.

– Моя версия намного интереснее.

– Это пугает сразу по нескольким причинам, – сказала я.

– С возвращением, – произнес агент Бриггс. Агент Стерлинг подняла взгляд от папки, которую изучала, и посмотрела мне в глаза. Бывшая жена Бриггса была профайлером. И моей наставницей.

Если знает Бриггс, то и Стерлинг тоже. В следующее мгновение мой взгляд метнулся к папке у нее в руках.

– Выбирай место, – сказала Стерлинг.

Я решила, что это означает «Поговорим позже». Стерлинг предоставила мне решать, хочу ли я сказать остальным – и когда. Я понимала, что не смогу держать это в секрете вечно. Лия специализировалась на распознавании лжи. Так что врать – не вариант, и, как бы тщательно я ни старалась скрыть свои эмоции, Дин вскоре поймет, что что-то случилось.

Мне придется им сказать. Но я смогу отложить это на пару часов – учитывая, что единственного человека, который мгновенно распознал бы, что что-то не так, на борту не было.

– А где Майкл? – спросила я, усаживаясь рядом с Дином.

– В двадцати четырех километрах к юго-востоку от Уэстчестера, к северу от Лонг-Айленд-Саунд. – Слоан наклонила голову набок, словно неровно завязанный хвост перевешивал.

– Отправился домой на Рождество, – перевел Дин. Под столом его рука нашарила мою. Первым идти на физический контакт было для Дина непросто, но постепенно он учился делать это чаще.