Пансионат "Вечный Покой" с видом на Апокалипсис

Пролог: «Окно возможностей, или Смерть со скидкой»

Вторник в Подольске начинался так, словно сама Вселенная забыла сменить пластинку. Заевшая мелодия бытия звучала в тональности «серый пиксель». Анна Игоревна Смородина, тридцати четырёх лет от роду, стояла у кухонного окна типовой панельной девятиэтажки и смотрела, как дождь старательно размывает остатки человеческого оптимизма. Капли стучали по жестяному отливу с монотонной настойчивостью бухгалтера, пересчитывающего копейки в одолженной до зарплаты тысяче. Стук-стук-стук — не музыка, а метроном безнадёги.

Аня сделала глоток кофе. Кофе был остывшим и горьким, как компромисс с совестью. Она даже не помнила, когда успела его сварить. Кажется, в прошлой жизни. Или позавчера. Впрочем, в её системе координат прошлая жизнь и позавчера были практически синонимами.

Окна в её квартире (пластиковые, двухкамерные, установленные по себестоимости, но с непростительно завышенной наценкой за «сложный монтаж») выходили во двор-колодец. Не во двор — в колодец. В бетонный мешок, куда солнце заглядывало исключительно по большим календарным праздникам и то, если правильно заполнить заявление в двух экземплярах. Сейчас, в середине апреля, когда по календарю полагалось цвести садам и петь соловьям, этот колодец был пропитан запахом сырости, выхлопных газов от припаркованной в неположенном месте «Газели» и чьей-то подгоревшей каши, которую, судя по интенсивности аромата, готовили сразу на весь подъезд.

Аня машинально провела пальцем по гладкой поверхности стеклопакета. ПВХ. Поливинилхлорид. Её хлеб. Её пожизненное заключение. Десять лет продаж. Десять лет она объясняла людям разницу между трёхкамерным и пятикамерным профилем так, словно от этого зависела судьба человечества. Возможно, где-то в параллельной вселенной так и было.

Сделав ещё один глоток кофейной горечи, Аня мысленно составила накладную на свою жизнь, и цифры, как всегда, не сошлись.

«Итого, — подвела она безжалостный баланс, глядя в мутное небо, с которого сеялась бесконечная водяная пыль. — Активы: однокомнатная квартира в ипотеке, остаток по кредиту — как стоимость небольшого самолёта. Должность ведущего менеджера по продажам, что на деле означает просто "менеджер, который ведёт всё, потому что остальные менеджеры уволились". Личный автомобиль — отсутствует, зато есть проездной на электричку с выцветшей фотографией трёхлетней давности. Семейное положение — "активный поиск", затянувшийся настолько, что поисковый отряд пора награждать медалями за выслугу лет. Хобби — коллекция магнитов на холодильнике с изображениями мест, где я никогда не была и, судя по всему, никогда не буду».

Магнитов было тридцать два. Париж, Лондон, Рим, Барселона — целая география нереализованных мечтаний, приклеенная к белому боку старого «Атланта», который гудел так, словно внутри него работало небольшое привидение. Аня покупала их в киосках «Союзпечати» и в сувенирных лавках на вокзалах, когда провожала кого-нибудь. Провожать ей приходилось часто. Уезжали все: подруги, коллеги, даже случайные знакомые. Уезжали в отпуска, в декреты, в новые жизни. А она оставалась в Подольске, пополняя коллекцию новым магнитом и ощущением, что её личный сюжет кто-то поставил на бесконечную паузу.

Напротив холодильника, на подоконнике, ютился фикус по имени Альберт. Это был чахлый, страдальческий фикус с листьями, поникшими, как уши спаниеля, которому сообщили, что он не породистый. Аня разговаривала с ним по утрам. Это был её маленький ритуал, заменивший психотерапевта и кота. Кот был соседский, а фикус — свой. И, в отличие от кота, фикус не орал по ночам, не драл обои, и его не нужно было снимать с деревьев.

— Доброе утро, Альберт, — произнесла Аня мертвенно-спокойным голосом, каким обычно просят передать соль за семейным ужином, переходящим в скандал. — Как спалось? Тебе хорошо, ты растение. У тебя нет квартального отчёта. И тебя не душит налоговая. Ты даже не представляешь, какое ты счастливое, зелёное создание.

Альберт в ответ промолчал, но Аня уловила в его молчании лёгкий упрёк. Кажется, она забыла полить его вчера. Или позавчера. Или на прошлой неделе. Время в её жизни текло, как густой кисель, где дни слипались в один бесконечный серый ком.

Допив остатки кофейного бунта против реальности, Аня развернулась к комнате. Квартира, доставшаяся ей по наследству от бабушки, всё ещё носила следы чужого уюта, который Аня никак не могла сделать своим. Обои в мелкий розовый цветочек, которые она планировала переклеить три года назад, но так и не выбрала время. Или не нашла денег. Или не нашла достаточно веской причины, чтобы начать этот бесконечный ремонт в одиночку. Книжный шкаф, заполненный любовными романами и справочниками по строительным материалам. Криво висящая полка с грамотой «Лучший менеджер по продажам окон ПВХ — 2016». Грамота пожелтела по краям, как фронтовое письмо.

Её взгляд упал на носки, разбросанные у кровати. Один синий, другой чёрный. Символично.

— Вот она, жизнь, — пробормотала Аня, наклоняясь, чтобы их поднять. Суставы предательски хрустнули. — Тридцать четыре года, а уже звучишь, как рассохшийся паркет. Браво, Смородина. Ты — ходячая реклама здорового образа жизни, только наоборот.

Натягивая носки, Аня вела мысленный диалог с самой собой. Это был её способ не сойти с ума в тишине пустой квартиры. Внутренний голос, циничный и безжалостный, заменял ей и друга, и критика, и того самого «внутреннего родителя», о котором вещали модные психологи.

«А помнишь, как ты хотела стать актрисой? Или художницей? Или кем угодно, только не продавцом окон?» — ехидно поинтересовался внутренний голос.

«Помню, — мысленно ответила Аня, борясь с молнией на джинсах. Молния заела. — Я хотела стать кем угодно, у кого нет квартального плана».

«И как успехи?»

«Отлично. Я — винтик в механизме. Но зато винтик с высшим образованием и возможностью брать окна по себестоимости. Не у каждого винтика есть такие привилегии».

Джинсы, наконец, поддались. Это были старые, вытертые до белёсых полос джинсы, которые помнили ещё те времена, когда Аня верила, что жизнь — это увлекательное приключение. Теперь они просто были удобными. И не жали. И это был их главный вклад в её эмоциональное благополучие.

Поверх футболки с Микки Маусом (подарок от коллег на какой-то Новый год — ирония заключалась в том, что Микки улыбался так, словно знал, что его подарят именно ей) Аня накинула старую кофту. Кофта была растянутой, но тёплой. И пахла домом. Тем самым домом, которого у неё никогда не было по-настоящему.

Она бросила взгляд в зеркало, висевшее в прихожей. Из зеркала на неё смотрела женщина с усталыми глазами и причёской «я только что проснулась и уже устала». Русые волосы, собранные в небрежный пучок, который держался исключительно на честном слове и одной шпильке. Серые глаза, в которых плескалась вселенская тоска, приправленная изрядной долей сарказма. Нос, чуть вздёрнутый, словно принюхивающийся к жизни на предмет подвоха.

«Я как Windows, — вдруг подумала Аня. — Требую обновления, но вечно зависаю на этапе "подготовка к установке, не выключайте компьютер"».

И она, подмигнув своему отражению с той долей самоиронии, которая заменяла ей жизнелюбие, наконец отвела взгляд. Собираться на работу не хотелось. В офисе её ждали: десяток неотвеченных писем, начальник Сергей Валерьевич с его вечными намёками на «недостаточную активность в привлечении клиентов», и целая кипа каталогов новых оконных систем, которые она должна была изучить до обеда.

Но сначала нужно было выйти на улицу. Потому что во дворе кричали.

Сначала Аня не обратила внимания. Во дворах всегда кто-то кричал. Дети, пьяные, соседи, выясняющие, кто занял чьё парковочное место. Это был естественный звуковой фон панельной застройки. Но этот крик был другим. Он был пронзительным, полным отчаяния и какой-то животной, безысходной тоски. Так не кричат люди. Так кричат существа, которые не могут позвать на помощь словами.

Аня подошла к окну и отдёрнула занавеску.

На старом тополе, что рос прямо посреди двора, на высоте примерно третьего этажа, сидел кот. Кот был рыжим, наглым и донельзя мокрым. Он вцепился в ветку всеми четырьмя лапами с видом пассажира «Титаника», осознавшего, что спасательных шлюпок на всех не хватит. Его звали Тимофей, он принадлежал соседу из третьего подъезда — вечно пьяному, но беззлобному Петровичу, который завёл кота, по его собственным словам, «для души», но душу свою заливал так регулярно, что кот давно перешёл на самообеспечение и на содержание всего подъезда.

— Мя-я-я-я-я-яу! — орал Тимофей, и в этом вопле Аня отчётливо услышала нечто среднее между просьбой о немедленной эвакуации и требованием вызвать МЧС, полицию и лично президента.

Ветка, на которой он сидел, была старой и ненадёжной. Она предательски трещала под весом даже такого некрупного животного, а ветер, гулявший по двору, раскачивал её из стороны в сторону, добавляя в кошачью истерику нотки морской качки.

Внизу, задрав голову, стояла тётя Зина — бессменный страж подъезда, хранительница сплетен и местный сейсмограф общественного мнения. Ей было далеко за семьдесят, но энергии в её сухоньком теле хватало на освещение небольшого города. Она куталась в пуховый платок, несмотря на апрель, и громко, на весь двор, давала коту советы.

— Слезай, дурак! — кричала она, размахивая клюкой. — Слезай, тебе говорят! Вот упадешь, кто тебя лечить будет? Петрович твой опохмеляется до вторника!

Тимофей в ответ только крепче вцеплялся в ветку и орал громче. Диалог явно не складывался.

Аня смотрела на эту сцену из своего окна, и в её душе боролись два чувства. Первое — глухое раздражение. Вечное, фоновое раздражение, которое она испытывала ко всему живому, что требовало её участия. Второе — жалость. Кот был живой, тёплый и безумно напуганный. И он не сам залез на это дерево. Его загнала туда свора бродячих собак, которые теперь, довольные проделанной работой, скрылись в неизвестном направлении.

— Петрович! — закричала тётя Зина, стуча клюкой по мусорному баку. — Петрович, ирод! Твой кот на дереве сидит!

Но Петрович не отзывался. Окна его квартиры на первом этаже были глухо зашторены. Судя по всему, «для души» он принял ещё вчера, и теперь душа его витала в таких эмпиреях, откуда не докричишься.

Вокруг начали собираться зеваки. Вышла молодая мамаша с коляской, из которой выглядывал младенец, явно заинтересованный происходящим больше, чем все взрослые вместе взятые. Вышел старик с болонкой, которая, завидев кота, залилась истерическим лаем, добавив в общую какофонию свою лепту. Вышли две девушки-подростка и тут же принялись снимать происходящее на телефоны — видимо, для истории и будущих поколений.

А кота не спасал никто.

Аня вздохнула. Глубоко, обречённо, словно перед прыжком в ледяную воду. Она знала этот вздох. Он всегда предшествовал тем её поступкам, которые она потом называла «приступами острого идиотизма».

— Ну почему я? — спросила она у фикуса Альберта, поворачиваясь к нему. — Почему обязательно я? Вон сколько людей во дворе. Вон, даже девушки с телефонами. Может, они снимут героический ролик и станут звёздами интернета.

Альберт промолчал, но его молчание на этот раз было красноречивее любых слов. «Потому что ты единственная, кому не всё равно», — говорило это молчание. «Потому что иначе ты будешь стоять у окна и смотреть, как кот разбивается, и потом всю оставшуюся жизнь корить себя, что ничего не сделала».

— Ты прав, — вздохнула Аня. — Ты чёртово растение, но ты прав.

Сборы были недолгими. Менять джинсы на что-то более подходящее для скалолазания она не стала. В конце концов, не в вечернем же платье лезть на дерево, верно? Единственное, что она сделала — сунула ноги в тапки. Это были её любимые домашние тапки в виде зайцев: с длинными ушами, пушистым мехом и вышитыми мордочками. Подарок от коллег на Восьмое марта три года назад. Они были нелепыми, абсолютно нефункциональными (мех давно свалялся, а подошва скользила даже по линолеуму), но Аня их любила. За то, что они напоминали ей, что в жизни есть место не только квартальным отчётам, но и бессмысленным, тёплым, пушистым глупостям.

— Если что, Альберт, — сказала она, натягивая тапок на правую ногу (левый тапок-заяц куда-то запропастился, и она, недолго думая, сунула ногу в старый спортивный тапок без пары), — если что, ты был лучшим фикусом в моей жизни. И единственным. Пожалуйста, не умирай, пока меня не будет.

Она выскочила из квартиры, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась штукатурка, и бегом спустилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Подъезд встретил её привычными запахами: сырой штукатурки, кошачьей мочи (привет, Тимофей) и чьих-то жареных пирожков. На стенах, покрытых облупившейся краской, красовались граффити «Петя — дурак» и «Окна ПВХ от Смородиной — дёшево и сердито!». Последнее она оставила сама, в порыве рекламного энтузиазма, который быстро угас, оставив после себя только это позорное напоминание.

Когда Аня выскочила во двор, холодный дождь ударил ей в лицо, моментально приклеив волосы ко лбу, а футболку с Микки Маусом — к телу. Тапок на левой ноге (тот самый, бесхозный, непарный) тут же промок, и нога в нём стала скользить, как рыба в полиэтиленовом пакете.

— Ну, наконец-то! — всплеснула руками тётя Зина, увидев Аню. — Анька, ты чего в тапках-то? Убьёшься же! Там ветки скользкие, мокрые, дождь вон какой!

— Если что, Альберта полейте! — крикнула в ответ Аня, подходя к тополю и оценивая масштаб бедствия. — И передайте Петровичу, что его кот — рецидивист!

Тополь был старым и высоким. Его морщинистая, потрескавшаяся кора блестела от влаги, а ветви, тянущиеся во все стороны, напоминали скрюченные артритом пальцы какого-то подземного великана, который пытался выбраться наружу. Нижние ветки были обломаны — видимо, местные мальчишки постарались — и Ане предстояло карабкаться по скользкому, мокрому стволу без всякой страховки.

— Может, пожарных вызовем? — неуверенно предложила одна из девушек с телефоном, отрываясь от съёмки.

— Чтобы они на кота поехали? — хмыкнула тётя Зина. — Да им только повод дай. Они и так в прошлый раз на соседский унитаз выезжали, думали, там кто-то кричит.

Аня не стала слушать дальнейшие прения. Она вцепилась в шершавый ствол, нащупывая ногами опору для подъёма. Тапок-заяц на правой ноге тут же предательски скользнул, но Аня, мысленно выругавшись (нецензурно, но очень ёмко), удержалась, ухватившись за какой-то выступ на коре. Кора была холодной, мокрой, и под ногти сразу набилась грязь.

«Так, Смородина, — скомандовала она себе. — Ты — менеджер. Ты умеешь решать проблемы. Рассматривай это как сложные переговоры. Объект переговоров — рыжий и орущий. Задача — спустить его вниз, не убившись самой. Коэффициент сложности — высокий. Риски — критические».

Она подтянулась, и мир вокруг сузился до серой, мокрой коры перед глазами и орущего рыжего пятна где-то вверху. Сердце колотилось о рёбра так, словно пыталось вырваться наружу и сбежать от этой безумной хозяйки. Мышцы, не привыкшие к таким нагрузкам, протестующе ныли. Аня не была спортсменкой. Она даже в спортзал-то записалась только однажды, и то потому, что ей подарили абонемент на день рождения, и она чувствовала себя обязанной. Абонемент пролежал в ящике стола полгода и был выброшен с чувством глубокого, неподдельного облегчения.

Метр. Ещё метр. Ещё полметра. Дождь усиливался. Вода текла по лицу, смешиваясь с потом. Футболка намокла и стала тяжёлой. Тапок-заяц норовил соскользнуть при каждом движении.

— Анька, осторожней! — крикнула снизу тётя Зина, и её голос был полон искренней тревоги. — Там сук гнилой, я ещё в прошлом годе говорила, чтобы спилили!

Аня покосилась вниз. Земля была далеко и выглядела неубедительно. Если упасть с такой высоты, то переломами явно не отделаешься. А будет полноценный полёт в Вальгаллу. Или куда там попадают менеджеры по продажам окон ПВХ после смерти.

«В бухгалтерию, — мрачно пошутил внутренний голос. — В самую страшную, вечную, бесконечную бухгалтерию, где нужно сводить дебет с кредитом, и цифры никогда не сходятся».

С этой ободряющей мыслью она добралась до ветки, на которой сидел Тимофей. Кот, увидев её так близко, на секунду замолчал, и в его зелёных глазах мелькнуло выражение, которое Аня не могла расшифровать. Не благодарность. Скорее, изумление, смешанное с профессиональным скепсисом. «Ты? — говорили его глаза. — Ты — мой спаситель? Не пожарный в блестящей каске, не супергерой с плащом, а ты в тапках-зайцах и с размазанной тушью? Ну, дела...»

— Иди сюда, — прохрипела Аня, протягивая к нему руку. — Иди, кому говорят. Домой пойдём. Там сухо. И есть сосиски. У меня есть сосиски.

Сосиски были ложью. Никаких сосисок у неё не было. Сосиски были тактическим ходом, маркетинговой уловкой, на которую, как надеялась Аня, кот купится, как неопытный клиент на рекламную акцию «три окна по цене двух». Но Тимофей был котом опытным. Он знал цену человеческим обещаниям. Он сидел, вцепившись в ветку, и не двигался с места, глядя на Аню с немым укором.

— Вот же упрямое животное, — прошептала Аня, понимая, что уговоры тут не помогут.

Тогда она, стараясь сохранять равновесие, сделала последний, самый опасный рывок. Ухватившись одной рукой за ствол, она второй попыталась схватить кота за шкирку. Ветка под ногой предательски хрустнула, и Аня почувствовала, как её тело теряет опору.

На долю секунды мир замер. Аня замерла. Кот замер. Даже дождь, кажется, прекратился, чтобы не пропустить самое интересное.

А потом Аня сделала то единственное, что могла сделать в этой ситуации. Она рванулась вперёд, схватила кота, прижала его к груди и, потеряв равновесие окончательно, заскользила вниз по мокрой коре, обдирая руки и щёки, но не разжимая объятий.

Это были секунды чистого, незамутнённого ужаса. Она слышала треск веток, собственное прерывистое дыхание, истошный кошачий вопль и где-то на периферии — взволнованные крики тёти Зины и аханье толпы. Она не думала о смерти. Она думала только о том, чтобы не выпустить это тёплое, мокрое, дрожащее тельце из рук.

Приземление было жёстким, но не смертельным. Какой-то чудом уцелевший сук затормозил её падение, и Аня буквально съехала по нему, как пожарный по шесту, на сыруую землю, усеянную прошлогодними листьями и окурками. Кот, всё это время оравший благим матом, вырвался из её рук и пулей метнулся в сторону подъезда. Его рыжий хвост мелькнул и исчез за дверью, которую кто-то услужливо приоткрыл.

— Живая! — выдохнула тётя Зина. — Анька! Ты как?

Аня сидела на земле, тяжело дыша, и чувствовала, как по спине течёт холодная вода. Она подняла голову и увидела, что вокруг неё собралась целая толпа. Смотрели с уважением, с восхищением, даже с завистью. Одна из девушек всё ещё держала телефон, снимая Аню крупным планом.

«Вот он, мой звёздный час, — подумала Аня. — Сижу в грязи, в одном тапке, с ободранными руками и с веткой в волосах. Картинка для соцсетей: "Героиня нашего времени"».

Она начала подниматься. Мышцы ныли, руки дрожали, а перед глазами всё ещё плыли круги. Но она была цела. И кот был цел. И ради этого стоило рисковать, верно?

Она сделала шаг. Поскользнулась. Опустила глаза и увидела под своей ногой мандариновую корку. Ярко-оранжевую, свежую, словно только что брошенную. Кто-то праздновал Новый год в апреле. Кто-то, кому было плевать на уборку территории.

— Вот же... — начала Аня, но закончить не успела.

Мир перевернулся. Вернее, перевернулась она сама. Нога, потерявшая опору на скользкой корке, поехала вперёд, а тело, повинуясь законам физики, устремилось назад. Аня попыталась ухватиться за воздух, но воздух, как назло, был пустым и неудобным для хватания.

Удар. Её затылок встретился с чем-то твёрдым. Не с землёй. С чем-то каменным и угловатым. Садовый гном. Тот самый, которого Петрович притащил с помойки и поставил у подъезда «для красоты». Бетонный уродец с красным колпаком и идиотской улыбкой, которая теперь, в последние секунды Аниной жизни, показалась ей зловещей и насмешливой.

Боль была короткой и резкой, как удар током. А потом наступила темнота.

Но это была не та темнота, какой её описывают в книгах. Не мягкое, убаюкивающее забытьё. Это была абсолютная, глухая чернота, в которой не было ни звука, ни времени, ни пространства. Только пустота. И в этой пустоте, словно заевшая пластинка, крутилась одна-единственная мысль.

«Кастрюля. На плите. С гречкой. Я не выключила плиту».

Эта мысль была настолько нелепой, настолько неуместной в момент (предположительно) смерти, что Аня, даже погружаясь в небытие, почувствовала укол раздражения на саму себя. О чём думает героиня, погибая? О возвышенном. О любви. О несправедливости судьбы. О чём думает Аня Смородина? О гречке, которая пригорит к кастрюле, и что теперь эту кастрюлю придётся отмачивать трое суток.

Внезапно темнота сменилась ослепительно-белым светом. Он был резким, холодным, стерильным, как свет в операционной или как экран монитора, который только что загрузился и предлагает ввести пароль.

Аня почувствовала, что она больше не лежит на мокрой земле. Она... стояла? Или висела? Или парила? Чувство пространства исчезло. Не было ни верха, ни низа, ни стен, ни пола. Только эта всепоглощающая белизна.

И звук. Монотонный, механический голос, который раздавался, казалось, отовсюду и ниоткуда одновременно. Он был лишён интонаций, лишён жизни. Так говорил бы робот, если бы роботов учили говорить бухгалтеры, а не поэты.

— Пациент номер триста семьдесят два восемьсот девяносто один, — произнёс голос, и каждое слово падало, как капля ледяной воды на темя. — Статус: смерть зафиксирована. Тип смерти: нелепая, но с социально-значимым мотивом. Причина: мандариновая корка. Вторичные факторы: садовый гном неустановленного происхождения. Вердикт: душа подлежит перемещению в карантинную зону. Район D-37. Санаторий «Вечный Покой». Цель перемещения: уточнение кармического баланса и устранение ошибок в персональном сценарии судьбы.

«Что за бред? — подумала Аня. — Какая корка? Какой гном? Какой баланс?»

— Ошибка в коде судьбы, — продолжал голос, словно отвечая на её невысказанный вопрос. — Файл судьбы «Смородина Анна Игоревна» повреждён. Уровень приоритета: низкий. Ожидайте дальнейших инструкций.

Аня попыталась открыть рот, чтобы возразить, потребовать разъяснений, позвать менеджера этого балагана, в конце концов, но не смогла издать ни звука. У неё не было рта. У неё вообще, кажется, не было тела. Только сознание, запертое в белой пустоте.

А потом раздался звук. Хрустящий, металлический, ни с чем не сравнимый звук штампа, который с силой вбивают в бумагу. Звук окончательного, бесповоротного, бюрократического решения, которое не подлежит обжалованию.

Белизна вокруг Ани начала сворачиваться в воронку, засасывая её сознание, словно пылесос — одинокую пылинку. И последнее, что она услышала, прежде чем реальность окончательно растворилась, был всё тот же механический голос, который произнёс фразу, показавшуюся Ане верхом канцелярского цинизма:

— Питание трёхразовое. Следующий.

Глава 1: «Очередь на переучёт»

Сознание возвращалось к Анне Игоревне Смородиной рывками, словно кто-то настраивал старый телевизор, дёргая антенну в разные стороны. Сначала появился звук — далёкий, монотонный гул, похожий на шум прибоя, если бы прибой состоял из человеческих голосов, вздохов и скрипа. Потом пришло ощущение холода. Не того холода, от которого спасает тёплый плед и кружка горячего чая, а ледяного, пронизывающего, пробирающего до самых костей холода, который, казалось, исходил не от воздуха, а от чего-то глубоко внутри. А потом она открыла глаза.

Первое, что увидела Аня, был линолеум. Это был не тот линолеум, который лежит в коридорах районных поликлиник, вытертый тысячами ног до состояния зеркала. И не тот, что стелют в съёмных квартирах эконом-класса, где рисунок имитирует паркет, но с таким же успехом мог бы имитировать поверхность Марса. Нет, этот линолеум был... неправильным. Он был холодным на вид, с разводами, которые шевелились. Аня моргнула раз, потом другой, и поняла, что разводы действительно двигаются — медленно, лениво, словно звёздная пыль в каком-то бесконечно скучающем космосе. Разводы действительно напоминали карту звёздного неба, если бы карту звёздного неба рисовал пьяный картограф, а потом оставил её подтекать в сыром подвале. Больше всего эти узоры походили на плесень — разумную, очень старую и недовольную жизнью плесень.

Осознание собственного положения пришло не сразу. Сначала она поняла, что стоит. Потом — что стоит в очереди. А потом — что стоит в очереди босиком на одной ноге.