Пансионат "Вечный Покой" с видом на Апокалипсис

Аня опустила глаза.

Правая нога была обута в её любимый домашний тапок — тот самый, в виде зайца, с пушистыми ушами и вышитой розовой мордочкой, которая всегда смотрела на мир с непрошибаемым оптимизмом. Сейчас эта мордочка казалась издевательством. Левая нога была босой. Пальцы, украшенные остатками старого лака (цвет «кофейный мусс», нанесённого месяц назад и уже начавшего скалываться), поджимались от холода, который сочился из этого странного, живого линолеума. Безымянный палец украшало серебряное колечко с крошечной жемчужиной — подарок от мамы на окончание университета, одно из немногих украшений, которые Аня носила, не снимая.

— Так, — произнесла она вслух, и её собственный голос показался ей чужим — глуховатым, словно доносящимся из-под воды. — Тапок — есть. Нога — есть. Пол — есть. Пол холодный. Пол очень холодный.

Она пошевелила пальцами. Линолеум отозвался лёгкой, едва уловимой вибрацией, словно проверял, что за нахалка топчется по его звёздной плесени.

Дальше последовала инвентаризация остального гардероба. Тренировочные штаны с начёсом, которые она купила три года назад на распродаже в «Спортмастере» и носила исключительно дома, потому что в них было удобно страдать. Растянутая футболка с Микки Маусом, на которой теперь, помимо стандартной мышиной улыбки, красовалось пятно от кофе, посаженное как раз в то утро, которое стало для неё последним. Старая кофта на молнии, которую она накинула второпях и которая теперь висела на ней мешком.

«Я выгляжу как пугало, — с убийственной ясностью осознала Аня. — Как пугало, которое пропустило последний автобус с огорода и теперь застряло неизвестно где. И у меня только один тапок».

Она огляделась по сторонам. Очередь, в которой она стояла, была... великой. Это слово не было преувеличением. Это было единственное подходящее слово. Великая Небесная Канцелярия, как она узнает позже, в этот момент была просто Бесконечной Очередью, уходящей в обе стороны за пределы видимости. Это была очередь всех времён и народов, всех миров и измерений — единый, непрерывный, монументальный людской (и не совсем людской) поток, текущий через белую пустоту.

Перед Аней возвышался рыцарь. Настоящий, в помятых, но всё ещё впечатляющих доспехах, покрытых вмятинами, царапинами и одним подозрительным пятном, которое Аня, как опытный специалист по бытовым загрязнениям, определила как «винное, красное, судя по оттенку — каберне». На голове у рыцаря был шлем с плюмажем из перьев, которые когда-то, наверное, гордо развевались на ветру, а теперь поникли и напоминали мокрые водоросли. Плюмаж трагически свисал набок. Доспехи при каждом движении издавали скорбный скрип, словно несмазанная дверь в заброшенном соборе.

За Аней, судя по звукам и лёгкому запаху пачулей, кто-то стоял. Кто-то, кто нервно перебирал струны на гитаре и время от времени издавал вздохи такой глубины и неподдельной скорби, какие обычно можно услышать только в финале трагической оперетты или в очереди к стоматологу.

— Простите, — неуверенно произнесла Аня, и её голос всё ещё звучал глухо. — Вы не подскажете, где мы находимся? И почему у меня только один тапок?

Рыцарь медленно, с тем особым скрежетом, который издают только проржавевшие за века сочленения лат, обернулся. Из-под поднятого забрала на Аню глянули два голубых, как васильки во ржи, глаза, полные такой бездонной, вселенской печали, что любая оперная дива умерла бы от зависти.

— Леди, — произнёс он голосом, который был специально создан для того, чтобы оглашать поля сражений и произносить слова прощания над телами павших героев. — Мы находимся в преддверии. В чистилище бюрократии. Мы — души, застрявшие между жерновами небесной мельницы. — Он сделал театральную паузу, и доспехи скрипнули особенно жалостливо. — Мы — нестандартные случаи.

«Нестандартные случаи, — эхом отозвалось в голове у Ани. — Ну да, один тапок, футболка с Микки Маусом — куда уж стандартнее».

— Сэр Аластер, — представился рыцарь и попытался изобразить галантный поклон, но доспехи предательски заскрипели, и он ограничился лёгким, скованным кивком. — Пал в битве при Серых Холмах. Споткнулся о собственный плащ во время решающей кавалерийской атаки. Лошадь затоптала. Своя же. Кобыла Игрэн. — В его голосе прозвучала такая горечь, что Аня почти ему посочувствовала. — Позор.

Аня открыла рот, чтобы выразить соболезнования, но сзади раздался ещё один вздох — громкий, надрывный, словно кто-то выпускал воздух из гигантской подушки.

— Это ужасно, — произнёс голос за спиной. — Просто ужасно. Я даже не знаю, что хуже — быть затоптанным лошадью или подавиться органическим смузи ручной работы с семенами чиа, которые, как утверждала этикетка, должны были раскрыть мою сердечную чакру, а вместо этого раскрыли врата в иной мир.

Аня обернулась. За ней стоял молодой человек лет двадцати пяти, в узких джинсах, клетчатой рубашке, с аккуратно подстриженной бородкой и гитарой в чехле за спиной. Выглядел он так, словно только что вышел из кофейни третьей волны, где бариста мечтательно рассказывал о философии помола. В руках он держал многоразовый стаканчик из бамбука, который сейчас был полон чем-то, подозрительно напоминающим болотную жижу.

— Дэн, — представился он, протягивая Ане руку для приветствия, но тут же отдёрнул её, словно забыл, что в загробном мире рукопожатия не в чести. — Хипстер, веган, начинающий музыкант и, как выяснилось, подавившийся собственным убеждением, что льняное семя — это не еда, а образ жизни. У меня как раз был концерт через два дня. Презентация моего нового альбома «Звуки прорастающей гречи». Теперь, боюсь, его презентуют без меня. Ирония судьбы.

«Ирония судьбы, — мысленно повторила Аня. — Ирония судьбы — это когда ты, менеджер по продажам окон ПВХ из Подольска, стоишь между рыцарем, которого затоптала собственная кобыла, и хипстером, который подавился смузи, и всё это — в очереди, которая ведёт неизвестно куда. Вот это ирония судьбы. Чистой воды».

— Анна, — коротко ответила она, не видя смысла в долгих представлениях. — Смородина. Менеджер по продажам. Упала с дерева, спасая кота. Поскользнулась на мандариновой корке.

Сэр Аластер поднял забрало полностью. Его благородное лицо, покрытое шрамами и следами былых битв, выражало сложную смесь сочувствия и лёгкого недоумения.

— Мандариновая корка? — переспросил он, словно пробуя это сочетание звуков на вкус. — Это какое-то магическое оружие? Ядовитый фрукт из восточных земель?

— Нет, — вздохнула Аня. — Это просто мусор, который кто-то бросил мимо урны. Обычный мандарин. Цитрус такой. Оранжевый.

Рыцарь ненадолго задумался, и его доспехи скорбно скрипнули. Было видно, что его представления о достойной смерти не включали в себя цитрусовые.

— Моя смерть была хотя бы на поле брани, — произнёс он наконец с ноткой плохо скрытого превосходства. — Среди лязга стали, ржания коней и криков умирающих.

— А моя, — меланхолично встрял Дэн, — была экологически чистой. Я хотя бы не навредил планете. Даже умирая, я думал о сохранении ресурсов.

Аня закрыла глаза и медленно досчитала до десяти. Этот метод она вычитала в каком-то глянцевом журнале, который пролистывала в очереди к кассе супермаркета. «Если вы чувствуете, что закипаете, — гласил журнал, — просто досчитайте до десяти. Уровень стресса снизится на сорок процентов. Вам станет легче». Журнал врал. Ей не стало легче. Ей захотелось найти автора этой статьи и спросить, досчитывал ли он до десяти, когда его собственная жизнь катилась в тартарары.

«Итак, — подвела она безжалостный итог, глядя в бесконечную даль белой пустоты, подсвеченную мертвенным, ровным светом, который, казалось, не имел источника. — Я мертва. Это я уже поняла. Сердце не бьётся — проверила. Дыхания нет — проверила. Пульса нет — проверила. Я — душа. Бесплотная душа в трениках и с одним тапком. Отлично».

Но самое странное было не это. Самое странное, что Аня чувствовала ногами холод. Не призрачный холод, не иллюзию, не воспоминание о холоде. Самый настоящий, пробирающий, неприятный холод, от которого хотелось поджать пальцы и найти тёплые носки. Как? Почему? Разве души чувствуют холод? Разве у душ мёрзнут ноги? Вопросы, вопросы, и ни одного ответа. Только бесконечная очередь, уходящая за горизонт, и гул сотен голосов.

Прислушавшись, Аня начала различать обрывки разговоров. Где-то далеко впереди спорили о том, чья смерть нелепее, и судя по интонациям, это соревнование было здесь главным развлечением. Кто-то плакал. Кто-то монотонно повторял одно и то же имя, словно заклинание. Где-то справа, кажется, происходила драка — два бесплотных духа пытались выяснить, кто последний занимал, и это выяснение сопровождалось звуками, похожими на удары подушками. А где-то сверху, словно из невидимых динамиков, раздавался механический голос, который объявлял номера талонов. «Душа номер семь миллионов триста сорок две тысячи один. Пройдите к окну номер пятьсот шестьдесят три. Душа номер семь миллионов триста сорок две тысячи два. Ожидайте».

— И долго нам ещё стоять? — спросила Аня, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Вечность, — ответил сэр Аластер, и в его голосе прозвучала обречённость человека, который уже смирился со своей участью. — Очередь на Распределение движется со скоростью хромой улитки, которую вдобавок отвлекли на просмотр интересного фильма.

— Я тут уже... — Дэн задумался и начал загибать пальцы, — ...даже не знаю. Время здесь течёт иначе. Может, час. Может, день. Может, год. Я уже выучил наизусть все двадцать четыре вариации аккорда ре-минор и могу их воспроизвести мысленно. Хотите послушать?

— Нет, — хором ответили Аня и сэр Аластер.

— Зря, — обиделся Дэн. — Это очень медитативно.

Аня попыталась оценить масштаб бедствия. Очередь была не просто длинной — она была структурированной. Впереди, насколько хватало глаз, тянулись ряды душ всех форм, размеров и степеней прозрачности. Были здесь и классические призраки в белых саванах (один такой, нервный и дёрганый, постоянно извинялся и норовил пролететь сквозь соседей), и вполне материальные личности в костюмах разных эпох, и существа, которых Аня не смогла бы описать даже под дулом пистолета. Одна душа представляла собой гигантский светящийся шар, внутри которого плавали разноцветные рыбки. Другая была похожа на ходячее дерево с лицом, полным вековой мудрости и лёгкого гастрита. Третья вообще состояла, кажется, из одних только геометрических фигур, которые постоянно перестраивались.

— А вы не знаете, — Аня понизила голос до шёпота, обращаясь к сэру Аластеру, — что это вообще за место? Ну, официально? Есть у него какая-то вывеска? Брошюра для новоприбывших? Прейскурант?

Сэр Аластер нахмурился. Его брови, густые и седые, сошлись над переносицей, как два боевых облака.

— Это, леди Анна, Великая Небесная Канцелярия, как я уже имел честь сообщить, — произнёс он тоном лектора, читающего курс молодым оруженосцам. — Здесь происходит Распределение. Каждая душа получает свой вердикт и направляется по назначению. В Рай, в Ад, на перерождение, в Чертоги Ожидания — в зависимости от кармического баланса и выслуги лет. Но мы... — Он обвёл жестом себя, Аню и Дэна. — Мы — сбой. Нас подали не в ту инстанцию.

— Что значит «не в ту инстанцию»? — насторожилась Аня. Её менеджерское чутьё, отточенное годами работы с бракованными оконными рамами и недовольными клиентами, начало подавать сигналы тревоги. Сбой в системе, ошибка в накладной, не тот артикул — всё это было ей до боли знакомо.

— Это значит, — встрял Дэн, который явно не мог долго молчать, — что мы умерли как-то неправильно. Или не в то время. Или не в том месте. Или наша смерть не укладывается в стандартные протоколы. Мы — бракованные души.

— Бракованные души? — Аня почувствовала, как внутри неё закипает знакомая смесь раздражения и профессионального возмущения. — То есть я, значит, спасаю кота, рискую жизнью, падаю, умираю — и после этого я ещё и бракованная? А ничего, что героический поступок? А ничего, что социально-значимый мотив? Где контроль качества? Где отдел по работе с рекламациями?

Сэр Аластер посмотрел на неё с уважением. Похоже, с такой постановкой вопроса он ещё не сталкивался.

— Леди Анна, вы рассуждаете как опытный воин, — заметил он. — Но боюсь, здесь ваше оружие — бумага и перо, а не меч и щит.

— Вот именно, — подхватила Аня. — Если это бюрократическая ошибка, значит, её можно исправить. Где тут подают апелляции? Где начальник этого балагана?

Она огляделась, выискивая хоть какой-то ориентир, хоть какую-то табличку или указатель. Ничего. Только белый свет, живой линолеум под ногами и бесконечная вереница душ.

Прошёл ещё час. Или два. Или день — время здесь действительно текло совершенно непредсказуемо. Иногда Ане казалось, что она стоит неподвижно уже целую вечность, а иногда — что прошло всего несколько секунд. Её ноги (точнее, одна нога в тапке и одна босая) начали откровенно ныть. Босая ступня замёрзла до такой степени, что Аня начала всерьёз опасаться астрального обморожения. Она попыталась присесть.

Это была ошибка.

Как только она попыталась опуститься на корточки, линолеум под ней пошёл рябью. Не просто завибрировал, а именно пошёл — словно поверхность воды, в которую бросили камень. И начал засасывать.

Аня почувствовала, как её босая пятка уходит в холодную, податливую, но в то же время упругую субстанцию, словно в зыбучий песок, только хуже, потому что этот песок был ещё и ледяным. Она вскрикнула — не столько от боли, сколько от неожиданности — и резко подскочила, хватаясь за руку сэра Аластера.

— Не советую садиться, — флегматично заметил рыцарь, даже не обернувшись. — Пол ещё не определился, кто мы такие — постоянные клиенты или просто посетители. Он, видите ли, немного... живой. И предпочитает, чтобы стояли.

— Предупреждать надо! — выдохнула Аня, с ужасом глядя на свою ногу. На пятке остался странный, слабо светящийся след, похожий на иней, который медленно таял, оставляя после себя ощущение лёгкого покалывания.

— Прошу прощения, леди Анна, — повинился сэр Аластер, и в его голосе действительно прозвучало раскаяние. — Я полагал, что это очевидно. Здесь нигде нельзя садиться. Даже думать о том, чтобы сесть, не рекомендуется. Пол считывает намерения.

«Прекрасно, — подумала Аня, переминаясь с ноги на ногу и мечтая о том, чтобы где-нибудь в этом посмертном лабиринте нашлась лавочка или хотя бы пенёк. — Мало того, что я умерла, так мне ещё и присесть нельзя. Это какое-то специально разработанное наказание для менеджеров по продажам. Пятый круг ада. Только стоя».

Очередь тем временем продвинулась на целых полметра. Это был прогресс. На соседней линии, где стояли души, умершие стандартной, правильной смертью (болезни, старость, героическая гибель в бою с явным, документально подтверждённым противником), очередь двигалась гораздо быстрее. Там даже, кажется, были стулья.

— Слушайте, — Аня решила копнуть глубже. — А как вообще определяется, кто сюда попадает? Ну, в эту «нестандартную» очередь?

— О, это сложный бюрократический механизм, — оживился Дэн, который, судя по всему, тоже пытался разобраться в этом вопросе и уже накопил некоторую базу знаний. — Понимаете, у каждого человека, у каждой души есть Сценарий. Это такой документ, который описывает все ключевые события жизни, включая обстоятельства смерти. Но иногда в Сценарий закрадывается ошибка.

— Какая ошибка? — Аня навострила уши. Тема документов и ошибок в документах была её родной стихией.

— Разная, — философски пожал плечами Дэн. — Сэр Аластер, например, должен был пасть, пронзённый копьём вражеского полководца, в момент, когда его лошадь встала на дыбы на фоне заката. Очень кинематографичная смерть. Прямо кадр из эпического фильма. Но в последний момент в его Сценарий вкралась... опечатка.

— Опечатка? — Аня не верила своим ушам.

— Да! — с жаром подтвердил сэр Аластер. — Вместо «конь» было написано «плащ»! Мой собственный плащ! Кто-то в Небесной Канцелярии перепутал букву в Книге Судеб, и в результате мой славный боевой конь Игрэн превратился в предательский кусок ткани, который подставил мне подножку в самый ответственный момент! Позор! Вселенский, космический позор!

— А у меня, — подхватил Дэн, — в Сценарии было написано, что я должен был подавиться «мудрым словом». Но кто-то неправильно расшифровал мою карму, и «мудрое слово» превратилось в «мудрое зерно». Льняное. Я поперхнулся на собственной лекции о пользе осознанного питания. Ирония.

Аня слушала этот бред и чувствовала, как её разум, привыкший к чётким логическим схемам и цифрам квартальных отчётов, начинает медленно, но верно закипать.

— А со мной что? — спросила она. — Какая ошибка в моём Сценарии?

Сэр Аластер и Дэн переглянулись и одновременно пожали плечами — один со скрежетом доспехов, другой с мелодичным треньканьем гитарной струны, задетой локтем.

— Это вам скажут там, — рыцарь указал закованной в латную перчатку рукой куда-то вперёд, в бесконечную даль. — У Окна. Когда дойдёте. Если дойдёте.

«Если дойдёте», — мысленно повторила Аня и вдруг совершенно отчётливо, до дрожи в замёрзших коленках, поняла, что если она будет стоять и ждать, как все эти бедолаги вокруг, то она простоит здесь вечность. Буквально. А вечность — это слишком долго, особенно для женщины, у которой на плите осталась невыключенная кастрюля с гречкой. (Мысль о гречке всё ещё преследовала её, как назойливый призрак несделанного дела, застрявший где-то на задворках сознания).

— Ладно, — решительно произнесла Аня и расправила плечи. — Я так не играю. Я менеджер. Я умею решать проблемы.

Она начала проталкиваться вперёд, игнорируя возмущённые возгласы и вздохи. Это было непросто. Некоторые души были вполне материальны и не желали уступать дорогу. Другие, наоборот, были слишком эфемерны, и Аня рисковала пройти сквозь них, что, судя по всему, считалось здесь дурным тоном и нарушением загробного этикета. Она протискивалась, бормоча «извините», «простите», «мне срочно», «я по важному делу», и чувствовала себя так, словно пытается пробиться к стойке регистрации в аэропорту в разгар сезона отпусков, когда задерживают все рейсы и отменяют багаж.

— Куда вы, смертная?! — возмутился призрак в белом саване, которого она едва не протаранила плечом. — Очередь! Порядок! Небесный регламент, параграф сорок два!

— У меня нет времени на регламент! — отрезала Аня. — У меня гречка горит!

Аргумент был, прямо скажем, сомнительный для загробного мира, но прозвучал так уверенно и так по-земному, что призрак ошеломлённо замолчал, а другие души на секунду оторопели, и Аня, воспользовавшись их замешательством, сделала ещё несколько рывков вперёд.

Впереди, наконец, показалось Окно. Это было монументальное сооружение — высокая стойка, выполненная, казалось, из цельного куска полированного обсидиана, которая светилась изнутри мягким, но тревожным синим светом. Над Окном висела табличка с надписью, выполненной официальным, строгим шрифтом: «Отдел нестандартных ситуаций. Окно № 117-Б. Приём душ с ошибками в Сценарии и нелепыми обстоятельствами смерти».

За стойкой, спиной к очереди, стояла... нет, не женщина. Не совсем женщина. И не совсем человек.

Это была Гортензия — суккуб, но суккуб в корне неправильный, сломанный, перевоспитанный бюрократией. У неё были большие, кожистые, перепончатые чёрные крылья, которые в данный момент были небрежно и практично заколоты на затылке в тугой пучок, перехваченный обычной канцелярской резинкой. Из-под этого пучка выбивались пряди иссиня-чёрных волос, в которых поблёскивали, как звёзды в ночном небе, крошечные, застрявшие там серебристые скрепки. На ней был строгий офисный костюм — тёмно-синяя юбка-карандаш, белая блузка с рюшами, которые почему-то выглядели угрожающе, и лаковые туфли на невероятно высокой шпильке. И, что самое поразительное, её голова, увенчанная маленькими, аккуратными рожками, была покрыта бигуди. Самыми обычными, розовыми, поролоновыми бигуди, в которых ходят героини старых советских комедий. Это было настолько нелепо, настолько не вязалось с образом демонической соблазнительницы, что Аня на секунду забыла о всех своих проблемах.

На груди у этого существа красовался бейдж, на котором было написано от руки, но очень аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Гортензия. Отдел нестандартных ситуаций. Старший клерк. Часы приёма: когда как».

Гортензия в данный момент не принимала души. Она стояла спиной к окошку и красила губы. Она делала это сосредоточенно, с полной отдачей, используя осколок какого-то магического зеркала, который парил перед ней в воздухе. Помада была вызывающе-алого цвета, с лёгким металлическим отливом.

Аня, тяжело дыша и всё ещё ощущая на себе возмущённые взгляды вытесненных ею душ, подошла к окошку и вежливо, но настойчиво постучала по обсидиановой стойке.

— Простите, — начала она, но Гортензия даже не обернулась.

— Обед, — бросила она, не отрываясь от своего занятия. Её голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и звучал так, словно она только что выкурила пачку сигарет и запила её порцией разочарования в жизни. — Приём закрыт. Обеденный перерыв с одиннадцати до одиннадцати тридцати по вселенскому стандартному времени.

Аня бросила взгляд на часы, висевшие над стойкой. Это были странные часы — циферблат у них был не круглый, а спиральный, и вместо цифр на нём были символы, которых Аня не понимала. Но стрелка показывала куда-то в район, который интуитивно воспринимался как «рано, но уже поздно».

— Но сейчас не одиннадцать, — неуверенно возразила Аня.

— Здесь всегда одиннадцать, — философски парировала Гортензия и, наконец, закончив с помадой, повернулась. — Обед — это состояние души. Обед — это не просто приём пищи. Это перерыв на осознание тщетности бытия. А вы, собственно, кто? И почему без талона?

— Какого талона? — растерялась Аня.

— Талончика. С номером. Для соблюдения очерёдности и порядка.

Гортензия с тяжёлым, вселенским вздохом, который, казалось, мог бы заставить увянуть самые стойкие цветы, щёлкнула пальцами. В воздухе перед Аней материализовался клочок бумаги — самый обычный, мятый, словно его только что вырвали из блокнота. На нём ядовито-зелёным светом пульсировал номер: 372891.

— Это ваш, — сказала Гортензия. — Теперь вставайте в очередь и ждите. Когда вызовут — подойдёте. Всё, как у людей. Тьфу. Как у душ.

И она уже собралась отвернуться обратно к своему магическому зеркалу, но Аня не была бы Аней, если бы сдалась после первой же попытки. Она была менеджером по продажам. Её работа заключалась в том, чтобы продавать людям то, что им не нужно, и убеждать их, что они без этого жить не могут. Переговоры с неуступчивым клиентом были её стихией.

— Подождите, — сказала она и положила руку на стойку (та оказалась холодной и слегка вибрировала). — У меня к вам деловое предложение.

Гортензия приподняла одну бровь — идеально выщипанную и подведённую чёрным карандашом.

— Деловое предложение? — переспросила она тоном, в котором смешались скепсис и лёгкое, едва уловимое любопытство. — От души с одним тапком? Это что-то новенькое. Обычно они или рыдают, или угрожают. Или угрожают, что будут рыдать. Ну, давайте, излагайте, пока я не заскучала.

Аня собралась с мыслями. Она вспомнила всё, чему её учили на тренингах по продажам. «Выясни потребность клиента». «Предложи решение». «Создай ценность». «Закрой сделку».

— Скажите, Гортензия, — начала она, стараясь, чтобы её голос звучал уверенно и располагающе. — Вам нравится ваша работа?

Суккуб скривилась так, словно ей в лицо плеснули святой водой.

— Нравится? — прошипела она. — Вы хоть понимаете, с чем мне приходится иметь дело каждый день? Тысячи душ! Тысячи слёзливых, воющих, ноющих, жалующихся, проклинающих, молящих! Они рыдают мне в окошко с утра до вечера, с перерывом на обед, которого у меня почти нет! «Почему я умер?», «Я не хочу в Ад!», «Верните меня обратно!», «А можно мне другой сценарий?», «А где мой любимый хомячок, он тоже умер?». Вчера один рыцарь бился головой о стойку и требоваовал, чтобы ему вернули лошадь! Откуда у меня лошадь?! У меня нет лошади! У меня даже кота нет, потому что у меня аллергия на шерсть и на всё живое! А сегодня утром одна душа обвинила меня в том, что я неправильно заполнила её кармическую декларацию за 1342 год! 1342-й! Вы можете себе представить? Я даже не знаю, где я была в 1342 году!

Гортензия выдохлась и замолчала. Её крылья, заколотые в пучок, мелко подрагивали от переполнявших её эмоций.

Аня поняла: вот он, момент истины. Клиент созрел. Клиент выговорился. Клиент подсознательно ждёт решения.

— Я вас отлично понимаю, — произнесла она проникновенным тоном, которым обычно говорила с клиентами, сомневающимися в выборе между пятикамерным и трёхкамерным профилем. — Работа с людьми — это адский труд. В прямом и переносном смысле. Но что, если я скажу вам, что могу предложить вам кое-что, что вы не получаете от ваших обычных клиентов?