Когда меркнет последний цвет

Глава 10

Waiouru, Северный Остров, Новая Зеландия

Несмотря на то что офис полиции обдувал кондиционер, Маше было душно. Леденящий воздух вырывался из-под забрала, которое то спускалось вниз, то поднималось обратно наверх. Вниз-вверх, вниз-вверх. Почему нельзя было его направить прямо? К чему эти лишние движения? Еще и Кира, не прекращая, ерзала на стуле, который скрипел искусственной кожей под ее ногами. Это она вызвала копов, пока Маша сначала требовала, а потом упрашивала продавца заправки показать ей видео с камер наблюдения.

А зачем ей это видео? Ведь и так было ясно, что случилось. Но Маша отказывалась верить. Сумки в багажнике не было, но это не означало, что её украли. Может быть, Маша забыла ее в отеле Окленда? Наверняка её содержимое в целости и сохранности ожидает её в том роскошном номере? Нет, это вздор. Из этой сумки она вытащила пачку сигарет на парковке запустелого магазина.

Офицер Джонни Эванс, мускулистый молодой парень с татуировкой на всю левую руку, приехал через несколько минут после вызова. На нем была голубая рубашка с коротким рукавом и темно-синий бронежилет с множеством карманов. Из кобуры торчал желтый шокер.

С широкой улыбкой он поприветствовал продавца, который по совместительству оказался владельцем заправки. Просматривая видео с камер наблюдения, офицер задавал мужчине вопросы. Но допрос был не о случившейся краже. Эванс расспрашивал продавца об успехах его сына в школе, о здоровье его отца. И ох, как давно они не виделись, и эх, может быть, на следующих выходных Джонни заскочит к ним на барбекю.

Закончив разговор, продавец и полицейский пожали друг другу руки, а Машу и Киру отвезли в участок.

— Вы его знаете? — спросил офицер, показывая скриншот у себя на телефоне.

Как сквозь туман, Маша смотрела на парня в шлеме, шагающего к её машине. Ей хотелось попасть в этот кадр и предотвратить случившееся. Почему она не послушалась своей интуиции? Почему не выбежала из магазина раньше?

— Кажется, — сказала она. В горле скопилась слюна, и она откашлялась. — Я его видела на парковке возле кафешки. Не знаю где… такое старое здание с облупившейся краской и зеленым флажком.

— Хорошо, про кафе я понял, а парня вы можете описать?

— Темный, скорее всего индус, лет тридцати, с длинными волнистыми волосами.

Офицер сделал записи в бланке. — Что было в сумке?

Что было в сумке, повторила про себя Маша. Врать или говорить правду?

— Сигареты, — ответила она.

— Табак?

Маша кивнула. — И наличка, — добавила она, обливаясь потом. Ей нужны были эти деньги, чтобы заплатить за катер и водолазов. Без денег вся поездка теряла смысл.

— Сколько?

— Сорок семь тысяч, или около того, — сказала Маша.

Кирино кресло перестало скрипеть, девочка уставилась на свою попутчицу чужим, окаменелым взглядом.

— В какой валюте?

— Американские доллары.

— Декларация о ввозе имеется? — спросил он.

Маша была слишком напугана, чтобы играть, слишком расстроена, чтобы врать. Нет, у неё не было декларации. Нет, у неё не было документов, подтверждающих поступление денег на банковский счет. Нет, она не делала ничего осудительного, чтобы заработать эти деньги. Почти ничего. Хотя нет. То, что она делала, чтобы собрать эту наличку, было осудительным. А может быть, даже криминальным. Но ей нужны были деньги, а им нужна была близость. Это была честная транзакция. Может быть, она нарушала законы России, но Маше не было стыдно. Деньги были лишь выражением благодарности их одиноких сердец. В какой графе декларации она должна была это написать?

— Нет, — сказала она. — Это проблема?

Джонни пристально посмотрел на неё. — Это проблема таможенной службы, — сказал он. — Моя проблема — найти украденное и наказать преступника. Сколько вы ещё будете в стране?

— Двадцать восемь дней, — ответила Маша.

— Куда держите путь?

— В Пиктон, — ответила она и подумала, что без денег ехать в Пиктон не было смысла. Может, остаться здесь и ждать, пока копы найдут сумку?

— Хорошо, ваши контакты у меня есть, — сказал офицер Эванс и встал. — Если появятся новости, мы вам сообщим.

Если появятся новости… Если…

Маша всеми силами пыталась проснуться. Вырваться из этого кошмара. Оказаться там, где все было хорошо. В Москве десять лет назад. В какое-нибудь утро понедельника. Понедельник был её единственным выходным. Она садилась на широкий подоконник с чашкой кофе в руках. Прислонившись щекой к холодному окну, она наблюдала, как маленькие фигурки людей спешили в метро и на автобусы, а она, закутавшись в махровый халат, думала о том, какая она счастливая, что ей некуда спешить.

— Через двенадцать километров направо есть хороший мотель, — сказал офицер, открывая двери. — Скажите, что вы от Джонни, вас пристроят и накормят.

Офицер проводил их до машины. — Мне жаль, — сказал он и протянул Маше визитку.

***

Той ночью Маша долго не могла заснуть. Она лежала на спине и туго сжимала края одеяла, даже не замечая того, что под её ногтями рвется накрахмаленная ткань. Она проиграла. Она опять подвела брата. Дело, которое он начал, навсегда останется незаконченным. И ничто… и никто не сможет оправдать его смерть.

— Маш, ты плачешь? — прошептала девочка.

Маша вытерла мокрые потоки, стекавшие по вискам. Ей стоило сказать, что она не плачет, что это аллергия на перьевую подушку, но её сердце хотело говорить. Как никогда ей захотелось поделиться воспоминаниями о Лёвке, воскресить в памяти чувство последней любви. После него ей уже некого было любить. Никого не осталось.

— Я обязана найти Лиатрис… Ради брата.

— У тебя есть брат?

— Был.

Глава 11

Лёвке с детства не везло.

Он не знал своего отца, потому что родился после его смерти. Мать он потерял рано. А когда из жизни ушла бабушка, ему было четырнадцать. О двух несовершеннолетних, живущих самостоятельно в доме покойной Анны Митрофановны, быстренько накапали властям. За ними пришла серьезная тётенька на каблуках, в серой юбке до колен, с жемчугом на шее и челкой на восток.

Маша тогда только поступила в торгово-экономический техникум, и ей разрешили остаться. А Левку уборочный комбайн госсистемы не пощадил. Маша умоляла не забирать его. Она клялась, что сможет его воспитать. Но для серьезных тётек из органов опеки шестнадцатилетняя Мария Орлова была таким же ребенком, как и её брат.

— Когда стукнет восемнадцать, тогда и приходи за ним. А сейчас — посторонись, — сказала тётенька, вытягивая брата во двор.

Чтобы насобирать достаточно денег и забрать Левку, Маша устроилась в ресторан. Там богатые мужчины никогда не скупились на чаевые, а Машина стройная фигура вызывала в них желание, которое они частично утоляли, засыпая её наличкой. Ей было все равно, дают ли они ей деньги за хороший сервис или за удачное воплощение генов, тесно сжатое фартуком, — ей лишь хотелось убраться из ветхой избы и снять однушку возле метро для них с братом.

Спустя два года, три месяца и семь дней, Маша накопила нужные средства на полугодовую аренду, подписала официальные бумаги на опекунство брата и, неимоверно счастливая, пришла его забирать.

Левка не бросился в её объятия — надувшись, он прошел мимо, волоча за собой сумку. Первое время он не разговаривал с ней. Это молчание в троллейбусе, потом в метро, потом через переход на площадь и во двор сводило её с ума. В голове крутились все возможные причины, по которым брат мог на неё обижаться: она опоздала на три месяца и семь дней. Уйдя с головой в учебу и работу, она не находила времени его навещать. Эти причины были понятны, и их было легко исправить простым извинением, но что, если его обида была более глубокой и сложной? Может, в детском доме у него остался друг, а может, подруга?

В квартиру Лёвка забежал с разгона и бросился на диван лицом вниз. Он ревел в течение часа, всей душой и телом. Маша пыталась его успокоить, погладить его по затылку, но он уворачивался и бормотал: «отстань».

На душе у нее было паршиво, и заснуть она никак не могла. Только когда в три часа ночи Лёвка залез к ней в кровать, скрутился тугим комочком и прижался к ней, как бездомный щенок, она поняла, что брат её простил.

Следующим утром Левка распаковывал сумку и аккуратно складывал одежду на выделенную полку в шкафу. А когда все вещи были разложены, он достал прозрачную пластиковую папку для документов. В ней — ксерокопия газетной статьи, проиллюстрированная цветной фотографией. На первом плане снимка были изображены двое мужчин в одинаковых тёмно-синих рабочих комбинезонах. Мужчина слева был в очках, с густой бородой. На его плече лежала рука другого мужчины, помоложе, с аккуратно уложенными на косой пробор тёмными волосами и раскосыми карими глазами. Оба широко улыбались. Справа, в мягком бежевом кресле, сидела женщина, одетая в короткое коктейльное платье. Как полагалось по моде тех времен, у неё была пышная химка на голове, а лицо было вытянутое, как морда лошади.

Подпись гласила: «From left: Chief Engineer Vladislav Konovalov, Ship's Electrician Maxim Orlov and Glenis McAlister. MS Lermontov, 10 February 1986».

Маша улыбнулась: — Я не видела этой фотографии. Думаешь, это папина каюта?

— Уверен, — сказал Лёвка и ткнул пальцем в угол фотографии. — Видишь это? Что это, по-твоему?

Маша всматривалась в овальный предмет необычного лилового цвета, стоявший на трюмо сбоку. — Не может быть! Лиатрис?

— Он самый! — с гордостью сказал Лёвка.

— Значит, отец забрал его с собой. А мы искали его дома.

— Знаешь, а я продолжал его искать до самой маминой смерти. Все надеялся, что найду его, продам и спасу её. Вот таким был дураком наивным.

— Ты не был дураком, — сказала Маша, поглаживая его по плечу. — Ты был тогда совсем маленьким.

— А теперь я вырос! — сказал он. — Теперь я точно его отыщу.

Поначалу Маша думала, что в Лёвке сыграл юношеский максимализм и что этот запал долго не продержится. Какое-то время ей даже казалось, что она права. Лёвка хорошо закончил девятый класс, поступил в техникум на информационные технологии. Устроился на работу, начал писать приложения для телефонов, стал снимать квартиру в центре Москвы. У него были друзья, девушки, вечеринки. Но, как оказалось, все это время он думал о сокровище отца и планировал погружение на «Лермонтов».

Глава 12

Waiouru, Северный Остров, Новая Зеландия

Проснувшись, Маша не могла сообразить, где находится. Вокруг было темно, и лишь тонкая полоска оранжевого света, пробивающаяся из-под плотной шторы, упорно пыталась разрушить её сонную иллюзию. Маше чудилось, что рядом, прижавшись к ней спиной, спит Лёвка. И было так хорошо, приятно и легко. Но это чувство беззаботности продлилось лишь несколько секунд. Лёгкий ветерок пробился сквозь щели одинарного остекления и приподнял занавеску — безжалостный свет, разрезая темноту, лег на ярко-рыжую копну волос. Машу накрыло волной тяжелой правды — это не Левка, его больше нет. Она одна в чужой стране, она окончательно потеряла контроль.

Голова была свинцовая, а мысли вязкие и липкие.

Даже когда вскочила Кира и распахнула окно, Маша смотрела на все как сквозь пыльную гардину. Она проверила телефон — сообщений от полиции не было.

— Поднимайся, — сказала Кира, натягивая штаны. — А то паром уйдет без нас.

— Думаю, мне стоит остаться.

— Как?

— Ехать в Пиктон без денег нет смысла, буду…

— Господи Иисусе! — перебила её Кира и театрально закрыла лицо руками. — Ты втолкуешь себе когда-нибудь, что всё можно провернуть без денег.

Кира уже не раз упоминала «прокаченного дайвера», который жил по соседству с её родителями в Пиктоне. — Он поможет. Он всегда мне помогал, — убеждала девочка. Она надела обруч с рожками и взглянула на свое отражение в стеклянной дверце микроволновки. — Он очень-очень классный — настоящий спец. И такой добрый.

Кира преображалась, когда говорила о своем друге. Она как будто исчезала из этого мира и переносилась в свои воспоминания или мечты, туда, где этот парень был с ней рядом.

Эти свежие, с ноткой пикантности и загадочности, чувства заинтриговали Машу. Она нажала кнопку электрического чайника и спросила: — И давно ты влюблена в своего дайвера?

— Куда мне. — Кира залезла с ногами на стул, положила подбородок на колени и пробубнила: — Ему подходят только красивые. Стройные, с такими глазами… ресницами… понимаешь?

— Наверняка ты ему нравишься, если он «всегда тебе помогал», — сказала Маша, пытаясь раскрыть пакетик растворимого кофе.

— Он мне как друг помогал, — сказала Кира, а потом мечтательно добавила, прикрывая глаза: — Он такой высокий, сильный, широкоплечий. С длинными светлыми волосами, как этот… как…

— Зевс? — попыталась угадать Маша. Она наконец-то нашла надрезанный краешек пакетика и засыпала кофе в чашку.

— Какой еще Зевс? Я хотела сказать, как Аквамен, только без бороды и усов. — Кира с хрустом отломила от блистера сливок одну коробочку и залпом выпила её.

Сравнение с Акваменом не помогло Маше представить, как выглядел дайвер, и было это ни к чему. Высокий или низкий, блондин или брюнет — что-то в этом парне Машу настораживало. И чем больше девочка о нём говорила, тем более неприятным он ей казался. Маша предположила, что такое отторжение могло быть вызвано подсознательной ревностью. Но, внимательно поразмыслив об этом, попивая горячий кофе со сливками, она пришла к выводу, что ревность тут ни при чем, и даже сам парень не был причиной неприязни. Машу настораживала Кирина слепая любовь. Уж слишком он был хороший, слишком добрый, слишком совершенный. Скоро увидим, что из себя представляет этот Аквамен.

Паром под названием «Interislander» представлял собой огромный, многопалубный корабль. На нижней палубе располагался отсек для транспортных средств, а на верхних палубах были кафе, кинотеатры, каюты и смотровые площадки.

По специальному мостику Маша заехала на нижнюю палубу и, следуя командам регулировщика движения, припарковала Тойоту за красным Suzuki Swift. Мужчина в ярком оранжевом костюме попросил её затянуть ручной тормоз. Маша так и сделала. Они вышли из машины и по лестнице поднялись на пассажирскую палубу.

Наверху было светло и просторно. Пассажиры уже расположились на мягких диванчиках. Несколько человек стояли в очереди за кофе. Между рядами сидений, перепрыгивая через сумки, носились дети.

Корабль просигналил и начал медленно отчаливать.

— Смотри, — выкрикнула Кира, указывая на постер у дверей кинотеатра. — Показывают «Вонка и шоколадная фабрика». Пойдем смотреть?

Маша хотела согласиться, но тут же поняла, что не сможет находиться в замкнутом пространстве, пока паром проплывал там, где на теплоходе «Михаил Лермонтов» ходил её отец. Его глаза созерцали то, что сейчас могла увидеть она. Впервые за столько лет у нее появилась возможность стать частью папиного мира. Понять его глубже, сближаясь с тем, что он любил.

Она оставила Киру смотреть фильм, а сама направилась на открытую палубу.

С трудом открыв массивную дверь, она вышла наружу. Её волосы взвились вверх, а потом с двух сторон окружили лицо и стали цепляться за нос и путаться в ресницах. Она повернулась навстречу ветру и наклонилась через перила. Из-под корабля вырывалась бурная белая пена. Вода была сизого цвета, под стать суровому, низкому небу. Волны с высоты палубы казались небольшими, но их сила ощущалась в монотонном колебании корабля. Даже такое прочное судно, которое перевозило десятки машин и грузовиков, казалось лишь хрупкой спичкой, уповающей на милосердие морской стихии.

— Жаль, что не видно радуги, — сказал мужчина, который так же, как и Маша, перегнувшись через перила, смотрел на волны.

Сначала Маша подумала, что он обращается к ней, но, посмотрев в его сторону, заметила мальчика лет шести, который обеими руками держался за папину ладонь.

— Папа, ты глупый, — засмеялся мальчик. — Почему ты вниз смотришь? Радуга в небе.

Мужчина посмотрел на сынишку и, приподнимая брови, как бы от восторга, спросил: — А хочешь секрет?

Мальчик бодро закивал.

— В солнечный день радуга любит спускаться с неба и кататься на волнах.

Мальчик опять засмеялся. — Ну ты, папа, и сказочник. Такого не бывает. — Сынишка хотел казаться взрослым, но его глаза бесстыдно выдавали жажду веры в чудо. Он очень надеялся, что папины слова окажутся правдой.

— Когда-нибудь нам обязательно повезет, и мы это увидим. Обещаю. — Мужчина улыбнулся какой-то особенной улыбкой. Сладко-доброй, безвозмездной. Как будто улыбались не только мышцы его лица, а всё его естество.

Маше стало любопытно, улыбался ли её отец так же искренне, когда смотрел на неё. Наверняка улыбался. Может быть, он так же крепко держал её руку и рассказывал сказки. Может быть, они гуляли в парке или у реки. Может быть, они видели радугу. Только Маша этого совсем не помнила. И не было никого, кто мог бы разделить с ней её детство, вложить ей в голову воспоминания.

Тяжело хлопнула дверь, и на палубу вышла Кира. — Я тебя обыскалась, — сказала она и сунула Маше тёплый стакан кофе.

— Как фильм? — Маша отхлебнула и, вопросительно посмотрев на Киру, сказала: — Это не кофе.

— Прости, это все Вонка, — она протянула Маше откусанный батончик Whittaker's.

— Шоколад с шоколадом? А попа не слипнется?

— Жуй и не жалуйся.

Они сели на влажную лавку близко друг к другу. Кирино тело было все еще горячим, и Маша прижалась к ней плечом.

На горизонте показалась земля.

— Приехали? — спросила Маша.

— Еще нет. Заходим в залив Мальборо, — ответила Кира. — Сейчас будем проходить между островами.

Паром вошел в узкий канал, и его окружили холмы, возвышающиеся прямо из воды. Кое-где обрывистые берега оголяли рыжую глину, в других местах холмы до самого пика были покрыты сочной растительностью. Кое-где виднелись дикие пляжи. Их песок был таким желтым, что даже в этот пасмурный день он сиял как солнце, делая воду бирюзовой, а растительность изумрудной.

— Сейчас я тебе что-то покажу, — сказала Кира и подбежала к перилам. Ее волосы стали беспорядочно развеваться. Она заправила их за обруч и затянула резинкой в низкий хвост.

Маша тоже подошла к краю. Здесь, в заливе, берега как будто обуздали могучий океан, и он успокоился, стал податливым и даже приветливым.

— Вот чёрт! Где же он? — говорила Кира, вглядываясь в глинистые берега, верхушки которых покрывали древовидные папоротники и пальмы. — Тут всё выглядит одинаково.

— На что мы смотрим? — спросила Маша.

— Он должен быть где-то здесь, — сказала Кира, пристально разглядывая проплывающие мимо холмы.

— Что ты ищешь?

— Вон он! — закричала Кира. — Проехали уже. Вон, сзади остался.

Маша посмотрела туда, куда указывал Кирин палец.

— Домик. Видишь? С коричневой крышей.

Да, теперь Маша увидела. На верхушке скалы, над маленьким безлюдным пляжем, утопая в зелени, виднелась коричневая крыша. Она увидела её лишь на секунду, а потом другой холм перекрыл видимость.

— Ты там жила?

— Да, во время первого локдауна. Это заброшенная хижина. Я тогда так сильно похудела. Была вот как ты. Правда. А потом, когда в Waiouru переехала, опять растолстела.

— Пироги?

— Ага…

— Жаль, что я их так и не попробовала.

Глава 13

Залив Дезолейт, Южный Остров, Новая Зеландия

Собака лежала, скрутившись калачиком под столом. Она не спала, оголяя белок своего глаза, она смотрела на хозяина, который допивал уже третью рюмку водки.

Оглядываясь на свою жизнь, Джордан видел только провалы. Всё, что он любил и чем искренне интересовался, ни на йоту не удовлетворяло отца и лишь вызывало в нём раздражение. Рич хотел видеть в Джордане настоящего мужчину, готового проливать кровь. А Джордан был воспитан двумя девчонками, и, по словам его отца, сам стал бабой.

— Я не скрываю, что твоё воспитание мы провалили, — говорил отец сегодня за ужином. — Нужно было тебя за уши на ферму таскать, а у меня времени не было за тобой бегать. И что из тебя выросло?

— Прекрати, Ричи, — сказала мать, подливая сок в стакан сына.

— Чего прекрати? — сказал Рич, зачерпывая ложкой соус. — Глянь на него — мясом он запихивается, а ягнят ему жалко стало.

Джордан перестал жевать и посмотрел на мать.

— Мам, тут что, мясо?

— Нет-нет, я же помню, сынок. Кушай, — она сняла фартук и села за стол.

— Я тебе говорил, что нужно нормальную работу найти, а не плескаться с дельфинами, — продолжал отец. — Посмотри, до чего ты докатился.

— При чем тут дельфины?

— Да при том. Тебе же сороковник маячит на горизонте, а чего ты в этой жизни добился? Работы у тебя нет, дома нет. Жену (прекрасную, кстати, девушку, я всегда знал, что ты её недостоин) довел до того, что она тебя выперла. Машину даже умудрился расхуячить. Да возьми даже самое простое — то, что нормальному мужику стоит одного перепиха, ты и то не осилил.

Тут Джордан уже не мог себя сдерживать. В этой последней фразе заключалась вся суть Рича как отца. Для него дети были не больше не меньше, чем побочным продуктом перепиха, с которым нужно было мириться. И чем меньше они крутились под ногами, тем ценнее были. С девочек на ферме толку было мало, поэтому он и не пытался их воспитывать; из его единственного сына помощник тоже не вышел. Поэтому все взаимодействия отца и детей сводились к паре фраз за ужином и паре выволочек по выходным.

— А чего ТЫ добился? — выпалил Джордан. — У тебя трое детей, и все они тебя ненавидят.

— Вздор.

— Разуй глаза. Почему ты думаешь, они забрались так далеко? Одна в Англии, другая в Австралии. Они же от тебя бежали.

— Сынок, ты что, — вмешалась мать, — нельзя же так с отцом.

— Слушай, — сказал Рич, — я не знаю, что ты там себе напридумывал. С Николой я разговариваю каждую субботу, она даже твоей матери так часто не звонит. А Луиза приезжает в этом году на Пасху с детьми, и я их везу на рыбалку. А когда ТЫ последний раз с сёстрами общался?

Джордан был в ступоре. Он не мог поверить, что Рич говорил правду. Действительно, с сёстрами он не общался несколько лет (если не считать редких сообщений), но неужели за это время их отношение к отцу могло так измениться? Значит, он один продолжал его ненавидеть. А ведь их отношения почти наладились, когда Джордан стал встречаться с Кейти. Отец её действительно уважал.

Джордан с ней познакомился на юбилее Рича. Отмечали его в ресторане Oxley's в Пиктоне. Отец пригласил всех своих друзей из Федерации фермеров. Кейти пришла со своим отцом, который возглавлял ту самую Федерацию.

Она была заметно младше Джордана. В коротком серебристом платье, на каблуках. На глазах — черная тушь, на губах — яркая помада. Не часто ему встречались такие девушки. Местные барышни были простыми, натуральными, сильно не заморачивались, чтобы заполучить мужское внимание. На их фоне Кейти, с её тонкими, стройными ножками и аккуратно уложенными волосами, выглядела как Афродита.