- -
- 100%
- +
Это странно. Временами будто смотрю в зеркало и вижу себя в будущем. Те же темно-карие глаза, тот же цвет волос, почти тот же высокий рост, хотя знаю, что буду выше. Те же черты лица. Тот же шумный, буйный характер. Но у отца все зашибись, он ничего не боится в отличие от меня.
У меня паничка от темноты из-за одной белобрысой трусихи. И в этом лагере… Я рад, что в комнатах мы спим не по одному. Иначе, клянусь, я бы не уснул.
Утро субботы живу в полной уверенности, что предки не приедут. Но в субботу меня, как и всех, навещает отец. С мои оранжевым мячом, на котором красуется автографом Андрея Кириленко.
Я стою как истукан, не веря своим глазам, когда папа проходит КПП и, широко улыбаясь, крепко обнимает.
***
Июньская жара накрывает лес тягучим маревом. В лагере, расположенном в сосновом бору, много тени — это спасает от духоты. В городе сегодня наверняка пекло.
— Полегче, капитан, — негромкий голос папы абсолютно лишен злости. — Ты похож на голодающего.
Мы сидим на скамейке далеко от основного корпуса. Я вгрызаюсь в шавуху, привезенную отцом.
— Так и есть вообще-то, — сказать внятно не удается, но папа понимает.
— Я видел меню, Фил. У вас пятиразовое сбалансированное питание.
Папа протягивает пачку салфеток и холодную банку газировки. Черт, рай посреди ада. Я дожевываю, вытираюсь и наконец-то могу сказать членораздельно:
— Дело в не в том, что оно пятиразовое, а в том, что оно жесть какое правильное.
Папа в обычных льняных шортах и легкой бежевой рубашке. Он лениво крутит в руках мой мяч, искоса на меня поглядывая. Будто ждет чего-то.
— Да уж, трагедия, — кривая улыбка Кирилла Воронова отражается на моем лице.
Раньше я не особо парился над благодарностями и всем вот этим, считая, что предки по факту обязаны мне, как своему ребенку, но сейчас… Ну, он мог бы не привозить шаверму, так ведь? Но привез.
— Спасибо, — звучит криво, но папа улыбается шире, глядя на меня.
— Как дела? — Мяч летит мне в руки. Легло ловлю. Пальцы касаются рельефного материала, и табун мурашек по спине ползет от соприкосновения кожи и резины.
— Хреново, — усмехаясь, откидываюсь на лавку и лениво перебрасываю мяч из руки в руку. — Я не играю, ем каши и пресные салаты, пропускаю все летние тусы.
— Филипп. Как дела у тебя здесь?
— А что здесь? Здесь… временная клетка. Мне на них плевать. Ты думал, я за неделю найду себе друзей на всю жизнь?
Мы оба молчим пару минут, слушая шум деревьев и крики вожатых где-то вдали.
— Не хочешь спросить, как мама и почему ее нет?
Мяч падает на землю, я быстро ловлю его и кладу рядом с собой. По другую строну отца.
— Да. Да хочу, просто… прости. — Не пойму, за что именно извиняюсь, но выходит само. И уже не так неловко. Звучит очень правильно.
Папа молчаливо вскидывает бровь (и как он это делает одной бровью?) и ждет.
А, ну да. Я ведь так и не спросил.
— Как мама? — Делаю вид, что недоволен тем, что пришлось озвучить, но улыбаюсь.
— Мама часто сидит с Авророй.
Блин, он меня сделал. Подвел-таки к этой теме.
— Оу. А…ну…
— Потрясающая формулировка. Почему мама так делает? Или что с Авой?
С одной стороны меня немного раздражает тот факт, что он меня подталкивает, как умственно отсталого. С другой — я благодарен ему за это. За то, что он формулирует и озвучивает мои мысли.
— И то, и то.
Я хочу и не хочу знать это одновременно. Странное ощущение. Вообще странное ощущение сковывает внутренности, когда звучит ее имя.
— Аврора сломала руку. Закрытый перелом предплечья. Они с твоей мамой и Василисой Николаевной улетели на две недели в их шато. — Папа замолкает на несколько секунд, а потом продолжает гораздо тише. Строже. — Аврора считает себя уродиной. Не знаешь, почему?
Мы молчим. На этот раз долго. Отец больше не дает подсказок.
— Я не… — прочищаю горло от хрипоты. — Это не специально. Ну, понимаешь… Я просто… Она носила очки и пластинки на зубах, и я разок сказал… Слушай, это была сдвоенная физра в восьмом классе. Оба класса подхватили. Что мне нужно было делать? Если она не может за себя постоять, вечно заикается и боится каждого шороха — это не моя вина. Понимаешь?
Я обещал ей, что она узнает, какого это —бояться панически сильно.
— Не понимаю. Я не понимаю таких, как ты, Филипп.
— Как я?
— Когда я узнал, что ты травил Аврору, я вспомнил себя.
— Во-первых, я не травил, во-вторых... Еще бы ты не вспомнил себя. Я просто… Зло посмеялся.
— Нет, Филипп. Я вспомнил себя не из-за тебя, а из-за нее.
Солнце пробивается сквозь ветви, рисует на земле клетчатый узор — как баскетбольная площадка. Папа смотрит вперед, куда-то за деревья. Он выглядит расслабленным, но немного потерянным.
— В начальной школе я был рыжим увальнем. Толстой задницей. Козлом отпущения.
Вот это жесть. Стойте, нет, не так. ВОТ ЭТО ЖЕСТЬ.
— У папаши с военной выправкой и у мамаши с царским носом — такой гадкий утенок. И так как я был мальчишкой, а дети были гораздо более жестоки, меня избивали не только словесно. Мне было одиннадцать, когда Вик заступился. До одиннадцати лет друзей у меня не было. Я знаю, что это такое — когда кто-то плюет тебе в волосы жеваную бумагу или ворует одежду на физре. Я изменился как раз в возрасте Авроры. Лет в шестнадцать. Таким, каким ты меня знаешь, я был не с рождения.
Мой отец.
Кирилл Воронов.
Человек, которого уважает все бизнес-сообщество Петербурга. Владелец сети знаменитых видовых ресторанов. Бывший владелец легендарного «Койота». Человек, который знает всю грязь о личной жизни политических игроков, был… слабым?
— Ты... не дрался?
Я не его копия? Я всегда… Я восхищался и был уверен, что я как он.
— Убегал. Прятался. В первом классе лил слезы в туалете. Если бы мой отец узнал, что его сын слабак… — Папа резко замолкает. Обрывает себя на полуслове.
Он выдыхает. Я впервые вижу его таким — не сверкающим улыбкой. Не.. ну, знаете, не притягивающим взгляды Кириллом Вороновым, а каким-то сломанным. Другим.
Когда папа переводит тяжелый взгляд на меня, во мне тоже что-то ломается. С хрустом. Возможно, это мой хребет.
— Когда я узнал подробности о твоем поведении, я вспомнил себя на ее месте, а не на твоем.
Я — те хулиганы. Те, кого он ненавидел. Те, кто избивал папу. Я мечтал быть как он, а стал его противоположностью.
— Пап...
Глава 8. Разбитое зеркало
Филипп
После разговора с отцом хожу, как пришибленный, почти неделю. Меня выводит из состояния анабиоза случай, который я не должен был увидеть. Но я вижу, так как во время тихого часа дежурю в столовке.
Это происходит в туалете.
«Старшие» из моего отряда загнали пацана из третьего в туалет. Худой, очкастый, как она.
— Спой! — Орут, тыкая ему в лицо телефоном. — Ты же мечтал о славе?
Он захлёбывается соплями, бормочет, что не умеет. Они ржут.
Я стою в дверях с ведром грязной воды. Вижу себя — кривую рожу, оскал, тот самый, что был у меня, когда я заливал чернилами тетради Авроры, когда ее закрывали в мужском туалете.
— Тебе че надо? Вали, куда шел! – Кричит один из них, и я узнаю в нем соседа по комнате.
Плевать. Не мое дело.
Я не собираюсь искать здесь приключения на зад. Но каким же отстоем я себя ощущаю. В этот вечер меня тошнит.
С этого момента мне снится один и тот же сон.
Аврора стоит у огромных окном нашего спортзала. Я бью по ним мячом. Они трескаются, но не разбиваются. Она молчит. Смотрит и молчит. Мяч в моих руках. Я собираю ударить еще раз?
Я просыпаюсь с ощущением, будто проглотил стекло.
Утро. Построение. Кадет из второго отряда спотыкается, роняет винтовку. Первый отряд — мой отряд — ржёт. А я вдруг вспоминаю, как кричал Авроре в лицо: «Ты даже ходить не умеешь!»
Меня снова тошнит. Я не хочу быть в этом отряде. Я не такой, как они.
***
Я осознанно вызываюсь стать дежурным в столовке. Осознано иду в туалет в тихий час с ведром помоев. Осознанный выбор. Это не геройство — я не чувствую себя героем. Хотя всю школу носил корону.
Орлов и его шавки прижали очередного очкарика — нового мальчишку из третьего отряда. Тот прикрывает лицо руками, по рукаву струйкой течет кровь из носа. Это ту мач.
Я тихо прошу их отвалить.
— Слушай, мажорчик, не лезь. Это стукач, ясно тебе? — Отвечает Орлов. Тот самый из моей комнаты.
«Ты стукачка, Аврора».
— Отвали от него, — цежу сквозь зубы, даже не глядя на ноющего паренька. Мне плевать на него, просто… Я просто хочу не быть, как они.
И когда Орлов демонстрирует мне средний палец, я переворачиваю на его башку ведро с отходами.
Мертвая тишина.
-—Ты совсем берега попутал, мажор непуганый?!
Драка. Первый удар — прямо в челюсть. Чувствую острое тепло на щеке и металл на языке. Трое на одного. Это больно. Но, как оказалось, не смертельно.
***
— С победой, кэээп!
Через неделю после драки Макс налетает на меня, словно торнадо, сжимая в объятиях так, что хрустят рёбра. Его белобрысые волосы лезут в рот.
— Задыхаюсь, придурок! — Хриплю, но улыбаюсь, пытаясь вывернуться из его медвежьих лап.
За спиной Макса стоит Дима — в безупречных белых кедах, с лёгкой ухмылкой. Спокойный, как всегда.
— Привет, легионер, — он кивает, протягивая руку, я отвечаю на рукопожатие. И тут до меня доходит.
«Легионер».
Да ну нафиг! Не может быть.
— Шутите? — Недоверчиво оглядываю парней, пока они с улыбками переглядываются. Дима достает телефон, проводит пальцем по экрану и разворачивает мне.
Официальный сайт «Легиона». Утвержденный список новых членов второго юниорского состава.
— Ты даже не проверял, да? — Разумовский улыбается так широко, будто сейчас лопнет.
Мне восемнадцать в декабре будет. Значит, родители в курсе. Они дали согласие! Определенно, это лучший день лета! Будь я на свободе, закатил бы тусу, катался бы всю ночь по Неве!
— Мы зато каждое утро проверяли, — удивляет Юсупов. — Сегодня только новости появились, Макс напряг шофера отца. Мы к тебе сразу рванули.
— Тут еще… — Максим протягивает термосумку. — Вот короче. Типа от касатиков.
Я распаковываю — и накрывает волна безудержной, такой колоссальной радости, что сбивает с ног. Двойной бургер с беконом, картошка фри с сырном соусом, шоколадный молочный коктейль (да-да, моя слабость).
— Вы... — я даже не знаю, что сказать. Комок в горле. Чувства бурлят хлеще, чем если бы запустили фейерверк с гидроцикла. Макс хлопает меня по спине.
Мы просто усаживаемся на скамейку у КПП и едим. Оказывается, парни набрали тонну всего. На троих лбов хватит.
— Чем вас здесь кормят? — Макс жует, забыв обо всех правилах приличия. Отвечаю, он вытрет пальцы о свой розовый поло с дебильным принтом. — Ты будто еще выше стал.
— Не спрашивай.
— А че за синяк на табло?
Видели бы они меня неделю назад.
— Про это тоже не стоит.
— Ты так и не сказал, за что ты тут? — Дима ест аккуратнее, чем мы. И, как всегда, задает те вопросы, которые я не готов обсуждать вслух. Признаться самому себе в том, что ты урод — одно дело. Признаться перед парнями из команды, для которых я капитан — другое. Они не поймут, почему вдруг я «размяк».
Или… Черт, правда, я не знаю.
— Ну… — делаю вид, что увлечен фри. — Я сказал, что у родителей лицемерные рожи.
Дима, в отличие от Макса, перестает живать. Выпрямляется и смотрит на меня не мигая. Завис либо?
— Ты чего?
— И тебя просто… отправили в детский лагерь? — Он опускает взгляд на траву и невнятно бормочет. — Если б я такое отцу сказал, он бы меня прибил.
Я давно знал о том, что Юсупов-старший — скотина. Но не задумывался о том, что творится за закрытыми дверями их квартиры. В памяти всплывает момент, как папа осекся, говоря про деда.
«Если мой отец узнал, что его сын слабак…».
Не смотря на тридцатиградусную жару по коже пробегает мороз. Я откладываю еду на скамейку.
— Дим, слушай… Если ты… Если тебе нужно…
— Неважно. Забей.
— Так, чет вы приуныли, — Максим отряхивает белые шорты и подхватывается на ноги. — Может послать водителя за выпивкой для веселья?
— А он предкам не спалит?
— Я на лето к отцу переезжаю же, — он жмет плечами и бросает взгляд на припаркованный белый Порш. Голос сочится ядом. — Он мне водилу выдал, а сам плевал с высокой колокольни. У него новая любовница, с прицепом. Они свадьбу, кстати, собираются играть. Так что поздравьте, у меня будет сестра!
Я киваю. Не могу выдавить ни слова. Ощущая стыд за то, что мои предки на фоне выглядят просто идеальными. Да не. Они у меня реально идеальные.
От идеи напиться в лагере отказываюсь, но мы уламываем руководителя смены пустить нас покидать мяч на старой площадке. К нам просится тот пацаненок из третьего, из-за которого я получил по фейсу. Играет он отстойно, но со мной в команде. У Димаса и Макса нет шансов — за лето они расслабились.
Только когда наступает закат, ребята уходят. Машут из машины. Стою со стаканом коктейля в руках и понимаю — это и есть настоящая команда.
Не брошу «Касаток» ради «Легиона». Вывезу год на две команды. А пацаненок смотрит на меня с какими-то звездами в глазах и просит научить его играть.
***
Парк. Поздний вечер.
Прихожу в себя, как после нокаута — медленно, болезненно. Губы дрожат, пальцы посинели от холода, но в голове — ясность, которой не было месяцами. Ясность, которой не было до ее возвращения.
Я — Филипп Воронов. Будущий атакующий защитник «Легиона». Капитан «Касаток» — тех самых, что разорвали соперников в финале кубка школ. Выпускник, у которого вся жизнь впереди.
А она никто. Просто фон.
Я больше не злюсь на нее, не храню сопливую обиду и не взращиваю в себе ненависть. То, что произошло в детстве, пусть там и останется. Настала пора двигаться дальше.
Она абсолютно мне безразлична. Пусть делает, что хочет. И с кем хочет.
Только вот при одной мысли о том, как Разумовский подкатил к ней, прошибает такая злость, что хочется проломить ему башку.
Глава 9. Ее маленькая тайна
Аврора
Горячий шоколад тает во рту. На планшете мелькают субтитры китайской дорамы о мести, любви и кулинарии. На столе потрескивает свечка с ароматом сладкой ваты.
Свожу конспекты по китайскому для последнего школьного проекта. Выделяю маркерами основные блоки, приклеиваю цветные стикеры к страницам.
Январь, который еще недавно пугал до чертиков, уже за спиной. За окном волком воет метель. А у меня тут спокойно.
Спокойно не так, как в Китае — весь семестр провела в оцепенении, в ожидании возвращения. Теперь чувствую настоящее спокойствие.
Месяц прошел именно так — умиротворенно. После того случая у парты Филипп больше не подходил. Не пытался задеть, высмеять или унизить. Они с Юсуповым вообще ведут себя так, будто им не интересна школьная жизнь. Часто пропадают на переменах.
Мама сказала, что Филу запрещено ко мне подходить.
После прошлогоднего скандала пошли слухи о буллинге в элитной школе. Нет, избиений, жестких разборок или чего-то подобного у нас не было, потому что детки богатых родителей считают применение физической силы маргинальным методом выяснения отношений. Нас учат другим видам демонстрации превосходства.
Дети из младших классов стали рассказывать родителям о бойкотах и травлях. Это нанесло ущерб репутации «Альмы»: теперь в коридорах повсюду камеры. Кабинеты тоже постепенно оснащают.
Филу грозило отчисление. Директриса и Кирилл Андреевич запретили ему контактировать со мной — это его условие пребывания в «Альме».
Порой чувствую его взгляд в спину на уроках. Иногда тайком оборачиваюсь и вижу, как он просверливает дыру во мне. Одному дьяволу известно, что творится в этой рыжей голове.
Но больше Фила не слышно и не видно. Его место занял Разумовский. Максим вообще в этом году звезда выпускных классов. Он счел своим долгом «социализировать двух заучек», а потому постоянно зовет нас с Сашей на свои тусовки.
Саша как-то обмолвилась, что хотела бы побывать на одной из вечеринок, но не может. При попытке поговорить об этом она отмахнулась и закрылась.
Саша Абрамова — взрывной коктейль контрастов, находка для психолога. Она острая на язык, смелая, бойкая, но… Иногда замечаю, как она зависает в пространстве. Смотрит в одну точку, а потом отмирает. Она избегает разговоров о семье, сколько бы я не пыталась начать узнавать ее ближе.
Без понятия, зачем ей я, но бесконечно благодарна вселенной за то, что Саша рядом. Надеюсь, она со временем сможет оттаять. А я смогу ей помочь.
Но даже в бочке меда осталась ложка дегтя: насмешки со стороны Полины и анонимные записки. И если Полине я учусь отвечать (а Саша учится сдерживаться и не лезть к ней с угрозами вырвать волосы), то послания становятся все более тревожными.
«Жаль, что ты так и не растворилась в небытие, крыса. Нам всем было бы намного спокойнее».
«Ты действительно думаешь, что, сняв очки, перестала быть уродливой? Смешно. Ты – невзрачная крыса. Жаль, я больше не могу сказать тебе это в лицо. Но, возможно, если ты подойдешь ко мне первая… Буду ждать».
От текста веяло ненормальностью, но никто в классе открыто ничего не говорил. Опять же, Полина с её колкостями в основном проезжается по внешности, но как-то безобидно.
Я не верю, что Воронов опустился до того, чтобы пугать меня анонимками, но когда-то я не верила и в то, что Филипп Воронов может быть моим врагом. Он успешно доказал, какой наивной дурочкой я была. Опасно верить в хорошее и светлое в человеке.
Если это снова Филипп… Клянусь сама себе, он пожалеет. Ни один парень больше не тронет меня. Не посмеет напугать.
Заканчиваю домашку, и все школьные разборки отступают на второй план. Меняю очки на линзы. Завтра занятие по вокалу. Хочу предложить Марии Федоровне кое-что новое. Совершенно новое.
Моя первая собственная песня.
***
Вожусь с кольцевой лампой дольше, чем планировала. Метель за окном стихает. Вечер плавно перетекает в ночь. Комната погружена в тёплый полумрак. Мягкий свет освещает спальню, книжные шкафы, синтезатор и меня.
Ставлю телефон на штатив перед синтезатором и включаю камеру. Экран загорается.
Все хорошо. Это просто репетиция. Никто не увидит.
Оглаживаю шелковую золотистую майку от пижамы, прохожусь пальцами по цепочке с подвеской в форме замочка. В своей голове выгляжу по-домашнему мило. Можно начинать.
— Ты уйдёшь — мой мир расколется
Напополам.
Блин. Первая же нота звучит слишком громко, слишком ненатурально — будто чужой голос. Пауза. Удаление.
Так, ладно. Я всегда смогу наложить маску, использовать эффекты и цветокоррекцию. Просто нужно немного поправить волосы и расслабиться.
Подхожу к синтезатору ближе. Нажимаю на запись и смотрю на клавиши. Может, это что-то не надрывное? Лиричное и нежное?
— Ты уйдёшь — мой мир расколется
Напополам.
Я останусь в тёмной комнате,
Где эхо твердит "Он все еще там..."
Не смотри в телефон. Пой дальше.
— Ты уйдёшь — и в рамке фото
Станет синим, как лёд.
Я научусь дышать медленно,
Но только наоборот...
Все, стоп!
Тянусь к камере, кликаю на красный кружок, снимаю телефон с крепежа. Волнительно. Запускаю запись и… Черт. Это ужасно. Это я?
Угловатая, неуклюжая, зажатая.
Медленно выдыхаю, пытаясь объяснить себе, что с первого раза глупо ждать безупречного результата. Это проба пера. До конкурса несколько месяцев, успею подготовиться.
Приходят сообщения от Матвея. Телефон вибрирует, только вместо проверки писем я подхожу к окну. Хочется удариться лбом о стекло —и кто запретит? Легонько бьюсь головой, повторяя сотый раз за месяц:
—Ты не уродина. Ты не уродина. Ты не уродина. Ты не ур… — шепот обрывается.
Алая парка горит в темноте, как сигнальный огонь. Jordan'ы оставляют чёткие следы на снегу. Что он делает на улице почти в полночь?
Лицо без детской мягкости. Только резкие углы, тени под глазами и что-то, от чего сжимается живот. Это несправедливо! Ужасно несправедливо, что такой, как он, обладает внешностью актера!
Мой личный ночной кошар поднимает голову, словно чувствует, что за ним наблюдают. Только вот я не ныряю за штору. Стою, не двигаясь. Сердце бьется так громко, что, кажется, он слышит даже там, на улице.
Что так смотришь?
Вижу, что он растерян, как и я. Смотрит снизу вверх. Губы приоткрываются, и молочное облако пара вылетает на мороз. Наверное, мне мерещится, но он словно что-то произносит.
Тонкое стекло потеет. Годы ядовитой ненависти никуда не делись, но в этот момент… Память услужливо подсовывает другого Фила.
Глава 10. Мой лучший друг – мой худший враг
Аврора
Лето после окончания 4 класса
Я чувствую счастье на вкус. Оно пахнет солнцем, припекающим в макушку. Летними каникулами и беззаботностью. Здесь, на этой старой площадке, еще пахнет горячим асфальтом, травой и морем.
Так пахнет только тут, на юге. Вдалеке виднеется отель родителей — огромный, белоснежный, с золотыми окнами.
Мы сидим на старой ржавой карусели, болтая ногами.
— Я тебя сделал!
Рыжий мальчишка рядом со мной подпрыгивает и торжествующе тычет пальцем в тающее эскимо. Его глаза — горячий шоколад с золотыми крошечными искрами — горят озорством.
Я фыркаю, пытаясь быстрее съесть мороженое. Сладкие капли стекают на ладонь, оставляя липкие дорожки. Белое платье, в котором мама велела вести себя прилично,украшено травяными пятнами и следами от асфальта: мы с Филом только что носились по площадке, играя в футбол пустой банкой из-под «Колы».
— Давай-ка помогу.
Он резко наклоняется, и, прежде чем я успеваю среагировать, его зубы впиваются в мое эскимо, оставляя кривой полукруг. Я заливаюсь смехом и толкаю его в плечо, а он вытирает подбородок рукавом белой рубашки.
— Фу. Как ты их ешь? Почему не шоколадное?
Я показываю язык.
— Потому что шоколадное — гадость!
Нас точно будут ругать: его брюки порваны на коленке, а ладонь вся в царапинах после того, как он помогал мне залезть на старое дерево у ограды. Родители предупреждали: «Будьте аккуратны, вас ждет ужин с гостями», но когда Фил схватил меня за руку и прошептал: «Давай сбежим!», его глаза блестели так, что я просто не смогла отказаться.
— Ты видишь? — Он внезапно хватает меня за руку и кивает на небо. — Облако как дракон!
Я щурюсь, пытаясь разглядеть, но вижу только бесформенное пятно.
— Ты, как всегда, выдумываешь, — не вижу дракона, но улыбаюсь. Фил поворачивается ко мне, и в его глазах что-то светится.
— Зато со мной не скучно.
В этот момент понимаю: когда Фил рядом, мир становится ярче. Обретает ясность, которую я сама почему-то теряю.
—Смотри, Ава. Мяч! — Его палец вытянут в сторону старого футбольного мяча, закатившегося под лавочку. Покрытый трещинами, с облезлым узором — будто ждал нас.
Фил срывается со скамейки, как торнадо, и через секунду уже крутит мяч на пальце, гордый, как циркач.
— Сыграем?
Я морщу нос.
— Опять хочешь выиграть?
У меня всегда получалось хуже — мяч то улетал в кусты, то бил мне по коленкам. Но Фил вдруг становится серьезным, как папа, когда что-то тихо говорит маме и подходит так близко, что я вижу золотистые ресницы вокруг его шоколадных глаз.
—Мне все равно, кто победит.
Его голос тихий, будто это страшный секрет. Пальцы сжимают мое запястье — липкое от эскимо, теплое от солнца.
—Давай, Ава. Я поддамся.
Фил никогда не поддавался раньше. Он ненавидит быть проигравшим —я точно это знаю.
Почему-то мое детское сердце стучит быстрее, как на уроках, когда вызывают к доске. Я не люблю отвечать перед всем классом у доски. Но сейчас мне приятно. Не страшно.
Мы идем к трансформаторной будке, и Фил показывает на облупленную стену, где висит пожелтевшая листовка.
— Вон туда бить будем.
Я щурюсь, пытаясь вернуть листовке четкость, но не понимаю... Она расплывчатая. Либо это из-за яркого солнца, либо мое зрение стало хуже. Пора признаться маме, что в этом году я не видела ничего со свой третьей парты, но я оттягивала этот момент до конца лета: мы все равно перед школой пойдем по врачам.