- -
- 100%
- +
Лже-Райнар, всё ещё объятый золотым огнём, уже почти не походил на человека. Его лицо распадалось: скулы Райнара сменялись женской щекой, старческим подбородком, детским ртом. Глаза оставались чёрными.
— Вы трогательно прощаетесь, — сказал он. — Но дверь открыта. Ключ услышал свой мир. Кровь услышала мёртвых. Пламя дало путь. Теперь осталось только выбрать, кто войдёт первым.
Марина отступила, прижимая Ноэля к себе.
— Что тебе нужно от меня?
— Ты уже знаешь.
Она знала.
И от этого хотелось кричать.
По ту сторону двери её тело дышало. Её могли спасти. Она могла вернуться туда, где не было драконов, проклятий, чужого имени и мужчины, который ненавидел её прежде, чем начал ей верить.
Там были больницы, смены, налоги, разбитая кружка на кухне, сестра, которой она так и не позвонила перед аварией. Там была её жизнь — тяжёлая, усталая, настоящая.
Здесь был ребёнок, которого она знала всего несколько дней.
Замок, который считал её преступницей.
Кольцо, которое жгло палец.
И Райнар.
Он стоял между ней и дверью, но теперь не закрывал. Он понял. Марина увидела это по его глазам. Понял, что зовут не его. Понял, что у неё есть путь назад. Понял, что если она уйдёт, он не имеет права остановить.
И эта его молчаливая честность ранила сильнее любой угрозы.
— Марина, — сказал он тихо.
Она вздрогнула. В этом мире никто не произносил её имя так, будто оно было настоящим.
— Иди, если должна.
Ноэль в её руках резко вдохнул.
— Нет…
Голос Лиары исчез. На миг вернулся мальчик. Испуганный, слабый, горячий.
— Не уходите, — прошептал он. — Пожалуйста.
Марина закрыла глаза.
Пожалуйста.
Самое страшное слово в медицине. Его говорят матери у дверей операционной. Его шепчут дети, когда боль сильнее храбрости. Его произносят те, кому ты не можешь обещать спасение.
— Я не могу быть причиной твоей смерти, Ноэль, — сказала она хрипло.
— А я не могу быть причиной вашей.
Ему было двенадцать. Он едва стоял на ногах. Но сказал это так, будто уже давно вырос там, где взрослые боялись правды.
Чёрная дверь раскрылась шире.
Теперь Марина увидела себя на каталке отчётливо. Врачи наклонились над её телом. На мониторе дрожала зелёная линия. Кто-то сдавил мешок Амбу. Кто-то крикнул:
— Теряем!
Сердце Марины ударило так сильно, что кольцо вспыхнуло белым. Коридор качнулся. На мгновение она почувствовала два тела сразу: это, чужое, слабое, в платье с кровью на рукаве; и своё, разбитое, холодное, на границе смерти.
Боль прошла через неё волной.
Она вскрикнула и упала на одно колено.
Райнар шагнул к ней, но лжец поднял руку.
Тень ударила генерала в грудь и отбросила к стене. Меч вылетел из его руки, золотое пламя погасло. Райнар попытался встать, но тёмные нити обвили его запястья и горло.
— Драконы всегда думают, что сила — это зубы, когти и огонь, — произнёс лжец. — А настоящая сила — это желание. Надо только знать, чего человек хочет больше всего.
Он повернулся к Марине.
— Ты хочешь жить.
Да.
Ответ был простым и жестоким.
Она хотела жить.
Не спасать. Не терпеть. Не быть сильной. Жить.
Хотела проснуться в своём теле, открыть глаза под белыми лампами, услышать: «Ну ты нас напугала, Орлова». Хотела снова ругаться на пробки, пить отвратительный кофе, покупать хлеб в круглосуточном магазине после смены. Хотела позвонить сестре и сказать то, что не успела.
— Конечно хочу, — прошептала она.
Лжец улыбнулся.
— Тогда иди.
Дверь распахнулась ещё шире.
И вдруг Лиара снова заговорила через Ноэля. Тихо, почти без сил:
— Он не отпустит тебя домой. Он пустит себя через тебя.
Марина подняла голову.
— Что?
— Твоё тело там — открытая рана между мирами. Если ты войдёшь сейчас, он войдёт следом. В твою кровь. В твой мир. В тысячи лиц.
Лжец перестал улыбаться.
— Мёртвым следует молчать.
Ноэль застонал, словно кто-то сжал его сердце.
Марина увидела, как по его шее проступают чёрные прожилки.
— Не трогай его!
— Тогда выбирай быстрее, доктор.
Слово «доктор» он произнёс с насмешливой нежностью.
Внутри Марины что-то оборвалось.
Она вдруг поняла: это не был выбор между жизнью и смертью. Не между двумя мирами. Это был старый, ненавистный выбор, который преследовал её с той ночи, когда умер Сашка.
Кого спасать, если всех нельзя.
Она смотрела на дверной проём, где её собственное тело выгибалось на каталке под чужими руками. Там врачи боролись за неё. Там она была пациентом. Там впервые за много лет кто-то спасал её.
А здесь в её руках умирал ребёнок.
Марина медленно положила ладонь на голову Ноэля.
— Лиара, ты меня слышишь?
— Да.
— Как закрыть дверь?
— Ключ должен отказаться от зова.
— То есть я должна умереть там?
Пауза.
Эта пауза сказала всё.
Райнар, всё ещё прижатый тьмой к стене, хрипло произнёс:
— Нет.
Марина посмотрела на него.
Он боролся. Чёрные нити впивались в кожу, на шее выступила кровь, но он пытался подняться. Не приказать. Не запретить. Просто добраться до неё.
— Марина. Нет.
Как странно. Когда он говорил её имя, ей меньше хотелось возвращаться.
— Генерал, — сказала она, и голос неожиданно стал спокойным. — Вы просили меня не привыкать к вашим просьбам.
— Я приказываю.
— Поздно.
— Марина!
В его голосе было столько боли, что лжец довольно рассмеялся.
— Вот оно. Наконец-то. Дракон нашёл новую слабость.
Марина поднялась.
Кольцо больше не жгло. Оно стало холодным, ясным, как скальпель перед разрезом.
— Ошибаешься, — сказала она. — Слабость — это когда за чужую жизнь прячешь свой страх. А я больше не прячусь.
Она подошла к двери.
Мир за ней рванулся навстречу: дождь, сирены, белые лампы, собственное тело. На мгновение Марина увидела сестру в больничном коридоре. Та плакала, прижимая телефон к груди.
Прости, — подумала Марина.
И сняла кольцо.
Оно не снималось с первого дня. Будто вросло в палец. Будто имело право на её кровь.
А теперь само соскользнуло ей в ладонь.
Лжец закричал:
— Нет!
Поздно.
Марина бросила кольцо не в дверь.
В чашу с остатками яда, которую кто-то в суматохе оставил на столике у стены и которую она, врач, заметила ещё в начале схватки.
Камень ударился о тёмную жидкость.
Алый свет взорвался.
Яд, кровь Элианы, зов Марины, память Лиары — всё смешалось в ослепительном пламени. Чёрная дверь вздрогнула. За ней кто-то закричал в обоих мирах сразу.
Марина увидела, как в её настоящем мире монитор дал длинный протяжный сигнал.
Прямая линия.
И в тот же миг дверь захлопнулась.
Не закрылась — рухнула внутрь себя, как провалившееся сердце.
Тишина ударила по коридору.
Лжец выгнулся, распадаясь на лица. Теперь они кричали все сразу — украденные, мёртвые, забытые. Райнар сорвал с себя тёмные нити и бросился вперёд, но Марина уже схватила Ноэля и прижала к груди.
— Дыши, — прошептала она. — Ну же. Ты не имеешь права уходить. Я из-за тебя только что отказалась от отличной реанимации.
Мальчик не дышал.
— Нет, — сказала Марина. — Нет-нет-нет.
Она уложила его на пол, запрокинула голову, начала надавливания на грудь. Раз. Два. Три. Воздух в лёгкие. Снова. Снова. Запястья болели, глаза жгло, мир расплывался.
— Ноэль! — голос Райнара сорвался рядом.
— Не мешай! — закричала она. — Держи его голову!
Он подчинился мгновенно.
Пять надавливаний. Десять. Пятнадцать.
— Дыши, малыш, — шептала Марина. — Я осталась. Слышишь? Я осталась, так что и ты оставайся.
На двадцать седьмом надавливании Ноэль судорожно вдохнул.
Марина почти упала на него от облегчения.
Райнар закрыл глаза. На его лице не было слёз, но Марина видела: что-то в нём сломалось и тут же стало другим.
За их спиной лжец исчезал.
Но перед тем как темнота рассыпалась пеплом, из неё донёсся тихий женский смех.
Не Лиары.
Другой.
Знакомый Марине только по зеркалу.
— Спасибо, — прошептала Элиана Морвейн. — Теперь дверь открывается с другой стороны.
Кольцо в чаше лопнуло.
И где-то далеко, в восточном крыле замка, ответил тяжёлый скрип.
Райнар медленно поднял голову.
— Что это было?
Марина сидела на полу, держа живого Ноэля за руку, и смотрела на потухший камень.
Она больше не слышала сирен.
Больше не чувствовала дождя.
Больше не могла вернуться.
— Кажется, — сказала она тихо, — я только что умерла окончательно.
Из глубины замка донёсся второй скрип.
Будто кто-то очень древний, очень терпеливый и очень голодный открыл дверь, которую все считали закрытой.
И на этот раз он открывал её не снаружи.
А изнутри.
Глава 6. Изнутри
Второй скрип раздался глубже.
Не в коридоре. Не за стеной. Где-то в самой толще замка, будто камень, дерево, железо и старые кости дома разом вспомнили боль, которую много лет держали запертой.
Ноэль лежал на полу, бледный, с влажными волосами, но дышал. Каждый его вдох был хриплым, тонким, неровным — и всё же живым. Марина держала пальцы на его шее и боялась убрать руку: вдруг пульс исчезнет, как исчезла сирена за чёрной дверью, как исчез запах дождя, как исчезла её прежняя жизнь.
Райнар стоял на коленях рядом.
Он тоже смотрел на сына. Но Марина чувствовала: часть его внимания всё ещё там, в конце коридора, где только что распалась дверь между мирами, а где-то далеко проснулась другая.
— Нужно перенести его, — сказала она. Голос прозвучал глухо, как чужой. — Нельзя держать ребёнка на холодном полу.
Райнар поднял Ноэля на руки.
Так осторожно, словно боялся не веса, а самой возможности причинить боль. Мальчик слабо пошевелился, уткнулся лицом в плечо отца и прошептал что-то невнятное. Может быть, «мама». Может быть, «не уходи». А может быть, просто звук ребёнка, которому наконец позволили перестать быть храбрым.
Марина попыталась встать.
Не смогла.
Колени подломились. Мир качнулся. В висках зашумело. Она успела ухватиться за косяк, но пальцы соскользнули, и она почти упала бы, если бы Райнар, с Ноэлем на руках, не сделал невозможное: шагнул к ней и подставил плечо.
— Держитесь.
— Я в порядке.
— Это уже не ложь, а упрямство.
— В медицине это называется стабильное состояние.
— В армии за такое состояние хоронят утром.
Она хотела ответить резко, но сил не хватило. Только коротко, почти беззвучно рассмеялась — и тут же почувствовала, как в горле встают слёзы.
Не сейчас.
Не при нём.
Не после того, как она сама закрыла себе путь назад.
Райнар заметил. Конечно, заметил. Но ничего не сказал. Просто медленно повёл её обратно в детскую, всё ещё держа сына на руках. В этом странном шествии было что-то неправильное и почти семейное: генерал с ребёнком, женщина в окровавленном платье, тлеющие факелы, два стражника, которые приходили в себя на полу и смотрели на них так, будто проснулись в чужом кошмаре.
Лисса ворвалась в детскую через минуту.
— Пресвятая Мать Севера…
Она замерла на пороге. Увидела Ноэля на кровати. Увидела кровь на шее Райнара. Увидела Марину, стоящую у стены и прижимающую ладонь к пустому пальцу.
Кольца больше не было.
Старая служанка побледнела.
— Где камень?
Марина молчала.
Райнар ответил вместо неё:
— Уничтожен.
Лисса отступила на шаг.
Не от страха перед ним. Перед Мариной.
— Милорд, это невозможно.
— Я видел.
— Чёрный камень не уничтожают. Его передают. Запирают. Топят в крови дракона. Но не уничтожают.
Марина медленно подняла на неё глаза.
— Значит, поздравляю. Сегодня у вас день невозможного.
Лисса не улыбнулась.
— Миледи, вы не понимаете. Кольцо было замком. Не ключом. Замком.
Тишина после этих слов стала такой плотной, что Ноэль закашлялся во сне.
Марина повернулась к Райнару.
— Вы знали?
Он смотрел на Лиссу.
— Нет.
— Милорд…
— Нет, — повторил он тише, и в этом тоне было предупреждение. — Мне говорили, что кольцо удерживает проклятие Элианы. Что пока оно на ней, дверь не откроется.
Лисса опустила глаза.
— Вам говорили то, что вы готовы были услышать.
Райнар застыл.
Очень тихо. Очень опасно.
— Осторожнее.
Но Лисса вдруг выпрямилась. Старая, маленькая по сравнению с ним, в простом сером платье, она на мгновение стала сильнее всех в комнате.
— Нет, милорд. Осторожными мы были пять лет. Молчали. Прятали письма. Не называли имён. Делали вид, что восточное крыло мертво. И вот — ребёнок почти умер, ваша жена пришла из другого мира, кольцо расколото, а дверь, которую вы велели замуровать, скрипит сама по себе. Довольно осторожности.
Марина смотрела на неё с внезапным, холодным вниманием.
— Какие письма?
Лисса закрыла рот.
Поздно.
Райнар резко повернулся к ней.
— Какие письма?
За окнами детской поднялся ветер. Он ударил в стёкла снежной крошкой, и пламя свечей вытянулось в сторону восточного крыла.
Лисса стала совсем белой.
— Леди Лиара оставила их в ночь смерти. Для вас. И для наследника.
Райнар словно не понял.
— Для меня?
— Да.
— Где они?
Старая служанка дрожала, но ответила:
— Там, где вы запретили всем искать. В восточном крыле.
Марина почувствовала, как пустой палец снова заболел. Не кожа — место, где было кольцо. Словно невидимый камень продолжал жечь её изнутри.
— Значит, идём туда, — сказала она.
— Вы никуда не пойдёте, — резко бросил Райнар.
Она повернулась к нему медленно.
— Я только что умерла во второй раз за неделю. Не думаю, что ваш приказ произведёт на меня нужное впечатление.
Лисса тихо охнула.
Райнар сделал шаг к Марине. Его лицо было закрытым, жестоким от напряжения.
— Вы едва стоите.
— Тогда буду идти красиво и недолго.
— Там может быть то, что убило мою сестру.
— И то, что продолжает убивать вашего сына.
Они смотрели друг на друга через кровать Ноэля.
Ребёнок спал, сжав кулак у груди. На его шее чёрные прожилки исчезли, но кожа оставалась слишком прозрачной. Слишком тонкой границей между жизнью и тем, что ждало за дверью.
Райнар первым отвёл взгляд.
Не потому что сдался.
Потому что понял: она права.
— Лисса, останетесь с Ноэлем. У двери — четыре стражника. Никого не впускать, даже если придёт мой двойник, мой отец или сама императрица.
— А если придёте вы? — спросила Лисса.
Райнар на миг задержался.
— Спросите, что Лиара сломала мне в детстве.
Марина удивлённо посмотрела на него.
— И что?
— Нос. Трижды.
Впервые за всю ночь Лисса коротко, судорожно улыбнулась.
— Тогда идите, милорд. И верните нам правду, пока она сама не пришла за мальчиком.
Восточное крыло начиналось за галереей портретов.
Марина помнила эту галерею смутно — не своей памятью, а телом. Здесь Элиана когда-то проходила в шёлковых платьях, с холодной спиной, с подбородком, поднятым слишком высоко, чтобы кто-нибудь увидел страх. Марина чувствовала это обрывками: запах дорогих духов, стук каблуков, шёпот слуг за спиной, мужской голос из тени: ещё немного, леди Морвейн, и вы получите свободу.
Она остановилась.
— Что? — спросил Райнар.
— Элиана кого-то боялась.
— Она многих заставляла бояться себя.
— Это другое.
Марина приложила ладонь к стене. Камень был ледяной. Под пальцами будто дрогнула чужая память.
Темнота. Письмо в руке. Чёрная сургучная печать. Голос: если мальчик умрёт, генерал сломается. Если генерал сломается, Север откроется.
Она резко отдёрнула руку.
— Элиану использовали.
Райнар ничего не сказал.
Но она увидела, как напряглись мышцы у его челюсти. Он всё ещё хотел ненавидеть прежнюю жену. Ненависть была для него привычным оружием. Удобным. Простым. Но правда уже выбивала его из рук.
Галерея становилась всё холоднее.
Портреты Морвейнов смотрели со стен: мужчины и женщины с золотыми глазами, тёмными волосами, гордыми лицами. Но чем ближе они подходили к восточному крылу, тем сильнее менялись картины. На одном портрете у женщины исчезло лицо. На другом ребёнок был закрашен чёрным. На третьем дракон за спиной лорда повернул голову, хотя должен был быть неподвижной краской.
Марина остановилась перед последним портретом.
Молодая женщина в охотничьем камзоле, с мечом у бедра и улыбкой человека, который слишком мало боялся смерти. В уголке рамы — имя: Лиара Морвейн.
Лицо было перечёркнуто трещиной.
— Она похожа на вас, — сказала Марина.
— Она была лучше меня.
Ответ прозвучал сразу. Без защиты.
Марина посмотрела на него, но Райнар уже шёл дальше.
У запечатанного прохода лежал снег.
Внутри замка.
Тонкий слой белого инея покрывал пол, ступени, железные скобы. Каменная кладка, которой когда-то замуровали арку, была расколота посередине. Не взорвана. Не выбита. Раздвинута изнутри, как если бы кто-то за стеной терпеливо положил ладони на камень и толкал, толкал, толкал — пять долгих лет.
Из щели тянуло холодом.
И больницей.
Марина остановилась.
Запах был слабым, почти невозможным, но она узнала его мгновенно: спирт, озон от старого аппарата, пластик капельниц. Не весь её мир. Только то место, где люди висят между «осталась» и «ушла».
— Вы чувствуете? — спросила она.
— Смерть.
— Нет. Реанимацию.
Райнар не понял слово, но понял её лицо.
— Там ваш мир?
— Не знаю.
— Хотите вернуться?
Вопрос был тихим. Почти ровным.
Но в нём было столько сдержанного страха, что Марина не смогла ответить сразу.
Она могла сказать: нет. Могла соврать красиво. Могла сказать, что теперь её место здесь, рядом с мальчиком, с тайной, с ним. Но правда была иной.
— Часть меня всегда будет хотеть, — сказала она.
Райнар кивнул.
Как человек, которому нанесли удар и который принял его стоя.
— Спасибо за честность.
— Не благодарите. Она у меня обычно выходит невежливо.
Он почти улыбнулся. Почти.
Потом поднял меч и ударил по трещине.
Камень разошёлся.
За проходом не было коридора.
Там стояла комната.
Огромный зал, сгоревший и промёрзший одновременно. Пол — чёрный от старой крови. Потолок — обугленный. В центре — круглый алтарь, рассечённый надвое. А за ним — дверь.
Настоящая восточная дверь.
Высокая, чёрная, гладкая, как обсидиан. На ней не было ручки. Только углубление в форме кольца.
Марина медленно посмотрела на свою пустую руку.
— Кажется, у нас проблема.
Райнар не ответил.
Он смотрел на пол.
У алтаря, прямо на чёрном камне, лежало письмо. Бумага пожелтела, но не сгорела. Печать была сломана.
Райнар поднял его.
Марина увидела, как изменилось его лицо, едва он узнал почерк.
— Это Лиара?
Он кивнул.
Письмо дрожало в его руке, хотя сам он стоял неподвижно.
— Прочитайте, — сказала Марина.
Он развернул лист.
И в этот момент дверь за алтарём тихо стукнула.
Один раз.
Будто с другой стороны кто-то приложил костяшки пальцев.
Райнар поднял меч.
Стук повторился.
Потом женский голос, приглушённый толщей чёрного камня, произнёс:
— Райнар? Ты всё-таки пришёл.
Он побледнел.
Марина почувствовала, как сердце уходит вниз.
Голос был голосом Лиары.
Но Ноэль остался в детской.
— Не открывай, — прошептала Марина.
Из-за двери донёсся тихий смех.
— Поздно, доктор. Ты уже открыла меня изнутри.
Письмо в руках Райнара вспыхнуло алым пламенем, и на стене проступила новая строка:
Чтобы спасти мальчика, отдайте мне ту, что умерла дважды.
Марина не успела отступить.
Пол под её ногами раскрылся чёрным кругом.
Последнее, что она увидела, — как Райнар бросается к ней через зал, крича её имя.
А потом тьма сомкнулась.
И в этой тьме кто-то взял Марину за руку очень нежно.
— Здравствуй, сестра по смерти, — сказала Элиана Морвейн. — Нам давно пора поговорить.
Глава 7. Сестра по смерти
Тьма оказалась не пустотой.
Марина поняла это не сразу. Сначала было ощущение падения — длинного, невозможного, без ветра, без удара, без конца. Потом тело будто перестало быть телом: исчезла боль в запястьях, тяжесть платья, холод камня под ногами. Осталась только ладонь, которую кто-то держал.
Женская рука.
Тёплая.
Слишком живая для мёртвой.
— Не дёргайся, — сказал голос рядом. — Здесь сопротивление только глубже затягивает.
Марина открыла глаза.
И увидела комнату.
Не замковый зал, не больницу, не коридор между мирами. Комната была похожа на спальню Элианы Морвейн, но словно собранную из чужих воспоминаний: у одной стены стояло зеркало в человеческий рост, у другой — детская кроватка, покрытая пеплом. На полу лежали письма. Много писем. Они шевелились, как листья на ветру, хотя ветра не было.
За окном падал чёрный снег.
А напротив стояла Элиана.
Не отражение. Не призрак, вытянутый из кольца. Женщина из плоти и света, в тёмном платье, с бледным лицом и глазами, слишком похожими на глаза Марины теперь. Тонкие губы, гордая линия шеи, тень усталости под скулами.
Красота, испорченная страхом.
— Ты… — Марина отступила. — Ты настоящая?
Элиана усмехнулась.
— Это грубый вопрос для женщины, которая носит моё тело.
Марина почувствовала, как внутри поднимается злость. Хорошая, простая, человеческая. На неё можно было опереться.
— А ты, видимо, решила, что вежливость уместна после того, как заманила меня в дыру под полом?
— Я не заманивала.
— Конечно. Я сама провалилась в уютную загробную гостиную.
— Это не загробный мир.
Элиана подошла к зеркалу. В его стекле не было отражения. Только тёмная поверхность, внутри которой медленно проплывали лица: Лиара, Ноэль, Райнар, старая Лисса, незнакомая женщина с белыми волосами, а потом — лицо самой Марины. Настоящее. Из другого мира. Мёртвенно-бледное, с трубкой во рту, под больничной лампой.
Марина отвернулась слишком резко.
Элиана заметила.
— Больно?
— Что именно? Видеть собственный труп или разговаривать с женщиной, из-за которой меня все хотят казнить?
— Ты не видела мой труп, Марина. Ты в нём живёшь.
Ответ ударил неожиданно точно.
В комнате на мгновение стало тихо. Письма у ног перестали шевелиться.
— Тогда объясни, — сказала Марина. — Всё. С самого начала. Без загадок, без кровавых надписей, без «не открывайте дверь». Кто ты? Что сделала с Лиарой? Почему Ноэль умирает? И почему эта тварь носит чужие лица?
Элиана долго смотрела на неё. Потом опустилась в кресло у холодного камина. Движение было изящным, привычным — так садятся женщины, которых с детства учили не показывать усталости даже перед зеркалом.
— Меня выдали за Райнара, когда мне было девятнадцать. Я была дочерью южного дома, красивой, пустой и очень хорошо обученной. Меня учили улыбаться, молчать и помнить, что любая ласка мужчины — это ступенька к власти.
— Не похоже на счастливое детство.
— Счастье считалось дурным вкусом.
Марина не ответила.
Элиана взяла с пола письмо. Бумага рассыпалась у неё в пальцах пеплом.
— Райнар меня ненавидел с первого дня. Не грубо. Не громко. Хуже. Он был безупречно вежлив. Смотрел сквозь меня, как сквозь политический договор. А я… я решила, что если не могу получить его любовь, получу страх этого дома.
— Поэтому запирала Ноэля в тёмной комнате?
Взгляд Элианы дрогнул.
Первый раз.
— Да.
Марина ощутила холодную ярость.
— Он был ребёнком.
— Я знаю.
— Нет. Ты не знаешь. Если бы знала, не смогла бы.
Элиана подняла глаза. В них не было оправдания. Только боль, слишком старая, чтобы просить прощения.
— Смогла. В этом весь ужас, доктор. Люди могут почти всё, если достаточно долго убеждают себя, что их собственная боль важнее чужой.
Марина замолчала.
Ей хотелось ненавидеть Элиану. Было бы легче. Удобнее. Прежняя хозяйка тела — чудовище, Марина — спасительница, Райнар — ошибся, Ноэль — жертва. Простая схема. Но перед ней сидела не схема. Женщина, которая уже знала, что стала худшей версией себя.
— Когда ты поняла? — спросила Марина тише.
— В ночь, когда Ноэль впервые назвал меня матерью.
Элиана отвернулась к чёрному окну.
— Он стоял в коридоре. Маленький, босой, с деревянным драконом в руках. Его лихорадило. Лисса заболела, Райнар был на границе, а лекарь сказал, что нужно ждать. Я велела унести мальчика. Он испугался и схватил меня за платье. Я хотела оттолкнуть его. И вдруг он сказал: «Мама, не уходи». Просто так. Ошибся от жара. А я поняла, что за все годы в этом доме ни разу не была нужна кому-то не как жена, не как заложница, не как ключ к союзу. А просто как рука, которая не уйдёт.