Торговец Хорн. Жизнь и труды Альфреда Алоизиуса Хорна

ТОРГОВЕЦ ХОРН

Берег Слоновой Кости в семидесятые

Альфред Алоизиус Хорн, Этельреда Льюис

Перевод с английского — Владимир Давыдов

Обложка первого издания, 1927 г.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Книга, что вы держите в руках, устроена необычно. Формально её автор — Альфред Алоизиус Хорн, старик, зарабатывавший на жизнь продажей проволочных изделий по домам Йоханнесбурга в 1920-х годах. Но записывал эту книгу не он сам, а южноафриканская писательница Этельреда Льюис, что превратила еженедельные визиты бродячего торговца в литературный труд, — отсюда и двойной голос книги: собственные, чуть неуклюжие письменные главы Хорна о его молодости на Западном берегу Африки в 1870-е годы, и живые устные монологи, которыми он их предварял, — Льюис записывала их за ним слово в слово.

Раздельность этих двух голосов легко узнать: главы — это связный рассказ о путешествиях, торговле слоновой костью и каучуком, о храме тайного культа и о загадочной белой богине по имени Нина; а курсивные монологи в конце каждой главы — это уже сам старик Хорн, вспоминающий, отступающий, споря сам с собой и с невидимым собеседником.

Ещё одна особенность, о которой стоит предупредить заранее: сама книга — при всей своей документальной интонации — сочетает подлинные географические названия и племена с историей, которую невозможно проверить. Читайте её так, как читали в 1927 году, — с долей доверия и с долей понимающей улыбки.

Наконец, о самих названиях. Хорн вспоминал события полувековой давности, диктуя по памяти, — отсюда неизбежные разночтения в написании иных туземных имён и слов даже в оригинале (например, вождь Изоги в одних местах назван так, в других — Изогу). Переводчик, где это было возможно, привёл написание к единому виду, чтобы не запутать читателя там, где путаницы не было в самом смысле, — но сохранил все ключевые для сюжета имена и понятия неизменными. Список персонажей и краткий словарь туземных терминов, вынесенные, соответственно, в начало и в конец книги, помогут не потерять нить среди обилия непривычных слов, — но специально запоминать их не нужно: главное в этой книге — это история Нины, а не географический или этнографический справочник.

— Владимир Давыдов

КТО ЕСТЬ КТО

Альфред Алоизиус Хорн — рассказчик, торговец слоновой костью и каучуком на Западном берегу Африки в 1870-е годы, в старости — герой этой книги.

Этельреда Льюис — южноафриканская писательница, что записала рассказы Хорна и придала им форму книги.

Нина Т— — дочь английского торговца Джорджа Т—, в детстве отданная на воспитание жрецам как «Изага» («Изога»), богиня, что никогда не умирает; в конце книги — освобождённая и обвенчанная героиня.

Джордж Т— — покойный отец Нины, английский торговец, чья могила и чья тайна становятся одной из сюжетных линий книги.

Маленький Перу (в тексте также — мистер Грэм) — школьный друг Хорна из Перу, наследник серебряного состояния, что приезжает инкогнито помочь освободить Нину и в итоге женится на ней.

Ренчаро — верный слуга и оруженосец Хорна, сын вождя камма с побережья.

Иволо (в одном месте у самой Льюис — Ивало) — старый поэт, лекарь и полководец, что сопровождает Хорна в его речных экспедициях, позже — торговец у вождя Апаке.

Матам — кровный брат Хорна из племени мпангве, сын вождя.

Апаке (Мбалвами, «дядюшка Апаке») — вождь окелли, «Наполеон Экватора», ближайший союзник Хорна во второй половине книги.

Герр Шифф(е) — местный агент немецкой фирмы «Карл Вёрман», друг и деловой партнёр Хорна.

Герр Буме (Бом) — молодой помощник Шиффа.

Синклер — начальник Хорна на станции «Хатсона и Куксона», осторожный шотландец-пресвитерианин.

Карлайл — главный агент фирмы в Габоне.

Пипи — знахарь-хирург, брат вождя Ритиго.

Ритиго (Ритига) — вождь, у которого Хорн служил помощником в начале карьеры.

Рембе Инджогу — король камма, «слон камма».

Изоги — его младший, меланхоличный брат (не путать с богиней Изогой/Изагой — это разные персонажи с похожими именами).

Изогу (Изога) — иной вождь, речной пират, разбитый Хорном в решающей битве за свободу судоходства.

Эфангинанго — старый дружественный вождь, вместе с которым Хорн охотился на слона-негодяя Оджугу.

Нгогудема — верховный вождь мпангве и бимвул, что захватил караван Хорна и в итоге признал его правоту.

Джон Эрми — американо-туземный торговец на Огове.

Питер Нолан — механик буксира «Хайавата».

Мисс Хаскен — американская миссионерка, первая белая женщина у водопадов Самба.

Граф де Бразза — французский исследователь, основатель Браззавиля, друг и соперник Хорна.

Джордж Басси — реальный лондонский литератор, друг молодости Чарльза Диккенса; заочно упоминаемый Хорном как источник его собственных представлений о писательском мастерстве.

ГДЕ ВСЕ ПРОИСХОДИТ

Ланкашир — родина Хорна на севере Англии, «страна сабо и шали»; Гилмосс и Фри — места его детства.

Ливерпуль — портовый город, откуда Хорн отплывает в Африку и куда торговцы возвращаются со своими капиталами (или не возвращаются).

Йоханнесбург — южноафриканский «Золотой Город», где полвека спустя постаревший Хорн диктует свои воспоминания Этельреде Льюис.

Мадейра (Фуншал) — португальский остров на пути из Европы в Африку; здесь же в финале книги обвенчаются Нина и Перу.

Мыс Пальмас, Гранд-Сесс — берег племени кру, откуда «Ангола» набирает гребцов-кру-боев.

Бонни — устье Нигера, владения вождя Ока Джумбо.

Старый Калабар — торговый порт неподалёку от Бонни.

Камерун — горы и побережье к югу от Калабара.

Габон (город и залив) — центр торговли фирмы «Хатсон и Куксон» на этом участке берега; современный Либревиль.

Элоби — остров, главный склад фирмы неподалёку от экватора.

Мыс Лопес — мыс у входа в реку Огове, опасное место, населённое орунгу — пиратами и работорговцами.

Ангола (городок) — селение в устье Огове, первая станция вверх по реке (не путать со страной Ангола южнее).

Фернандес-Ваз, Сетта-Камма — южные торговые пункты вдоль берега.

Габенда — порт в устье Конго, южная граница торговых плаваний Хорна.

Огове — главная река книги, по которой Хорн поднимается вглубь Африки, торгуя и охотясь.

Адонимаонго (в других главах — Адимаонго) — главная внутренняя торговая станция «Хатсона и Куксона» на Огове.

Озеро Азинго — «прекраснейшее озеро на свете» с протокой от главной реки; неподалёку — священный городок Нины.

Остров Исанге — штаб-квартира, которую Хорн основывает для торговли с мпангве и ошеба.

Ангани (Анджуни) — крупный приток Огове, ведущий к водопадам Самба.

Водопады Самба — крупный невольничий рынок и горный город ивилиев в верховьях Ангани.

Страна ашира (Ашира) — земли выше водопадов Самба, куда Хорн проникает первым из белых.

Ремба-Кой — небольшая река, приток Ангани.

Озеро Энинга, озеро Элива-Мполо — внутренние озёра, соединённые с Огове протоками.

Кангве — холм с американской пресвитерианской миссией неподалёку от озера Азинго.

Энгелла (в тексте также — Нгелла) — внутренние земли, куда Апаке имеет влияние через верховного вождя.

Браззавиль, Стэнли-Пул — новый город, основанный графом де Бразза в конце книги, положивший начало Французскому Конго.

Джорджтаун — таинственные древние развалины «за Островом Попугаев», куда Хорн возводит легенду о малагасийских старателях.

Родезия — южноафриканские земли, куда позже переберётся Хорн (упоминается в его позднейших монологах-воспоминаниях, вне основного действия книги).

МАГИЧЕСКИЕ РИТУАЛЫ И ПРАКТИКИ КОЛДУНОВ АФРИКИ

Обряд, которому Хорн подвергается в Доме Джош: руки кладут на два священных предмета — хрусталь и тяжёлый камень, «огонь» и «воду», — а затем, под гул голосов «духов», из-за завесы выходит сама богиня, что никогда не умирает. Посвящаемый приносит священную клятву именем духа — «ранга яси», после чего считается полноправным членом братства.

Древний обычай, распространённый по всему Западному берегу: двое мужчин становятся кровными братьями, обменявшись каплями крови на куске сахарного тростника (в других случаях — просто хлеба). Хорн проходит этот обряд не раз — в том числе с Матамом, — и указывает, что именно братство Эгбо не раз спасало ему жизнь среди каннибалов.

Странствующий знахарь из Азинго хвастается амулетом, будто бы делающим его неуязвимым для пуль, — и предлагает мпангве застрелить его в доказательство. Секрет фокуса (заряд из свинцово-графитовой пыли, рассыпающейся в воздухе) Хорн узнаёт заранее, обыскав спящего шарлатана. На публичном представлении Матам заряжает ружьё настоящей пулей — и «бессмертный» знахарь падает замертво уже навсегда.

Вождь озера Энинга по собственной воле дал ослепить себя раскалённым железом, уверовав, что слепота позволит ему видеть духов и говорить с ними днём и ночью. За плату он «переносит» болезнь просителя на тело того, кто его якобы околдовал, — и туземцы верят в его чудеса безоговорочно, хотя сам Хорн прямо называет это место «рассадником некромантии».

Улаживая межплеменной раздор после гибели мальчика-миссионера, Хорн застаёт древний обычай голосования: в землю ставят два копья — одно выкрашенное красным (война), другое обычное (почётный мир), — и все мужчины племени молча кладут счётную палочку у одного из них. Дважды подряд побеждает копьё мира — и кровопролития удаётся избежать.

КАРТА МАРШРУТА

Маршрут «Торговца Хорна»: Ливерпуль — Западный берег Африки — река Огове.

Карта из издания 1927 г. — «нарисована по памяти самим Торговцем Хорном» (оригинальная подпись).

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это великолепная книга, куда более хмельная, чем всё, что вам, пожалуй, доведётся встретить за день блуждания по книжным лавкам — где бы вы ни находились. Эти безыскусные воспоминания юности, странствовавшей когда-то давно по дикому краю, записанные неумелым пером в ночлежке Йоханнесбурга, подобны золотоносной руде того самого «так называемого золотого Города», как назвал бы его сам Альфред Алоизиус «Хорн», — с той лишь разницей, что доля золота в них куда выше. Ничего более сочного и полного самобытной мудрости, чем беседы в конце каждой главы, мне давно не встречалось. Правописание этого «Старого Гостя» — а он, несомненно, в своё время был весьма примечательным авантюристом в необработанном мире, — лучше всего описать как барственное, а смесь пресноватых оборотов с фразами несравненной меткости составляет блюдо, способное раздразнить аппетит самого пресыщенного едока.

Позвольте подать вам несколько закусок к столу:

«Эта охота на слона представляет собой недурной всплеск деятельности».

«Что есть поэзия, как не объедки суеверия».

«Квакеров, Мэм, я всегда считал выше всяких похвал».

«Несколько особ женского пола, разодетых, что твои шхуны, под всеми парусами…»

«Американцы — народ нравственный, если не считать убийств и всего такого».

«Охотники на крупную дичь — экваториальная банда головорезов, изводящих дикую природу ради того, что они называют трофеем».

«Как мальчишка в игрушечной лавке — Родс».

«Но правильнее всего в любой уважающей себя литературной книге помнить, что даже правду порой приходится утаивать, если она идёт вразрез с представлением обычного человека о действительности».

Уж мы-то, романисты, знаем, насколько это верно! Вложи в роман хоть кусочек жизни в точности такой, какая она есть, — и тотчас найдётся кто-нибудь, кто напишет тебе, что именно этот эпизод-то и невозможен.

«В Природе нет мягкости. Когда тебя изгоняют из стада — это навсегда. Я видел, как старый побитый вождь плакал, точно дитя. Никаких ран, заметьте. Просто сердце сломлено. Да, он знает: в естественном состоянии нет управы. Никаких газетных разговоров, чтобы его подпереть. Никакой хвалёной дипломатии. Он видит, что по всему солнечному свету написано „Конец“ — совсем как старый слон».

Однако закусками легко насытиться сверх меры. Довольно будет сказать, что и сам пудинг густо приправлен пряностями.

Миссис Этельреда Льюис, южноафриканская писательница, которой принадлежит заслуга открытия этого золотого прииска, объяснила в своём замечательном введении, как всё это случилось, и как устроен, судя по всему, лишь первый том воспоминаний Альфреда Алоизиуса «Хорна». С подлинным вдохновением она нашла единственный способ, способный в полной мере раскрыть ценность и колорит личности, философии и предрассудков этого «Старого Гостя».

Я никогда не пророчествую, но готов биться об заклад, что эту книгу будут читать несчётные читатели с не меньшим наслаждением, чем испытал я сам.

А тем, кто в наши дни подделок усомнится, не слишком ли всё это хорошо, чтобы быть правдой, скажу: в феврале 1927 года мне выпала честь встретить этого «Старого Гостя» и его издательницу в Йоханнесбурге, и он поистине таков, каким предстаёт здесь, — настоящий «типаж», без прикрас.

— Джон Голсуорси

ВВЕДЕНИЕ

Портрет Альфреда Алоизиуса Хорна (издание 1927 г.)

Это правдивая история настоящего человека. Настолько настоящего, что мне пришлось кое-где изменить имена, включая его собственную фамилию. Христианские имена я сохранила, не пожелав с ними расстаться: первое — насквозь пропитанное духом донормандской эпохи, из которой его душа, кажется, ещё не выбралась целиком, а второе — стоящее на страже, так сказать, старых, полупохороненных католических инстинктов и готовое благополучно провести его в врата Небес, когда более варварский Альфред не сумеет впечатлить святого Петра.

Его собственными словами: «Алоизиус? Это же имя святого. У нас в обычае давать парню два имени. Одно — чтобы пробиваться по жизни, а другое — чтобы протрубить его, когда он постучится в Небесные врата. Вот там-то и кончатся мои странствия. Разве что и там найдётся место для бродяг. Всегда можно надеяться, что для человеческой природы предусмотрено что-то заранее — будь то Рай или Ад. Старателю, что всю жизнь косился куда-то в сторону от того места, где стоял, едва ли будет так уж уютно на этих золотых полах, о которых толкуют».

Когда Алоизиус Хорн впервые вплыл в поле моего зрения, я как раз собиралась приступить к утренней работе на веранде. С блокнотом и карандашом, было это в десять часов ясного вторника, и в воздухе царил покой, — я подошла к порогу, вся полная возможностей Главы Четырнадцатой, что ещё до завтрака вырисовывалась предо мной весьма отчётливо.

На коврике стоял старик, чьих шагов, поднимавшихся по восьми ступеням от сада, я не расслышала. Он просто оказался там.

В руке он держал связку проволочных кухонных изделий, аккуратно сделанных и поблёскивавших медью на солнце: решётки для гриля, вилки для тостов и тому подобное.

Глядя на меня мягким, но, как я теперь знаю, всевидящим взглядом, задержавшимся на моих возможностях, он приступил к делу — продавать тому, кто покупать не собирался.

Битва была короткой. Я сослалась на то, что моя кухня и без того полна вилок для тостов и решёток. Сказала, что очень занята. Настаивала, что у меня принцип — никогда не покупать на веранде, которая служит мне единственным кабинетом.

С рассеянным взглядом, устремлённым на мои блокноты, он мягко заметил, что это хорошая привычка и что он вполне её понимает. И, дабы доказать, что слова его не пустая похвальба, вскинул на плечо свой узел с товаром и повернулся к ступеням с бодрым «доброе утро».

Но, разумеется, победа осталась за ним. Отбросив победу прочь, как Англия почти всегда поступает, когда та ей достаётся, я повысила голос, чтобы остановить его.

«Пожалуй, мне бы пригодилась новая решётка».

Было что-то невыносимое в этом его готовом смирении перед неудачей. Какая награда, подумала я, для человека, слишком учтивого, чтобы спорить. Слишком английского, чтобы торговаться, наседать и запугивать; чтобы льстить, ныть или плакать.

Полагаю, он знал, что это грядёт. Точно это была его реплика в пьесе и он на миг отступил за кулисы, — он повернулся назад и сложил проволочный товар у моих ног.

«Ну конечно, Мэм. Это естественно для всех — передумать. И в мелочах, и в большом. И вы, и я — всего лишь дети природы, не более того».

Этот мягкий голос, поднимавшийся, как я теперь знаю, из прошлого, бесконечно полного покоя, беспокойства, действия, потаённых кладов — призраков костей и обломков крушений, — из Прошлого, огромного, как само море: полного, если можно так выразиться, того качества безвременности, что хранит всякого скитальца, от Улисса до Колумба, а от Колумба — до Алоизиуса Хорна, — на плаву меж годом и годом, будто берега Времени навеки принадлежат им одним. Убаюканные, точно чайки, целые на самом бурном море. Всецело доверясь течению и хлещущим ветрам, что для таких, как они, — самое дыхание жизни.

Даже взяв решётку, я чуть было снова не отпустила его. Голова моя была полна Главой Четырнадцатой. Мои блокноты и карандаш, казалось, были полны жизни, рвущейся наружу, как говорится, точно дитя ещё до рождения.

Но рвались они вовсе не к Главе Четырнадцатой. Теперь-то я вижу: они пытались привлечь моё внимание к возможностям куда большим.

Мы обменялись взаимными благодарностями и прощаниями. Шаги старика уже вновь были обращены к дороге, когда он остановился и сказал: «Я мог бы рассказать вам, как печь овсяные лепёшки, Мэм, коли пожелаете. Пригодилось бы для той штуковины, что вы купили».

Именно в тот миг я сказала себе: «Этот человек — художник. Успешно продав вещь, он не довольствуется низменно одними лишь деньгами. Ему необходимо придать сделке некий глянец и завершённость, что поднимает её из ремесла в искусство. Из торга — в дружелюбие».

Я выслушала единственно правильный способ приготовления овсяных лепёшек, поведанный с таким жаром и любовью, что я сказала: «Вы, должно быть, шотландец».

«Рождён в тринадцати милях от Глазго, Мэм. Полагаю, вы и сами, быть может, шотландка? Вы светлая».

«Англичанка», — коротко ответила я.

«О». Старый гость окинул меня внимательным взглядом. «В таком случае…»

Возникла пауза.

«Когда я говорю, что родился в Шотландии, Мэм, это ещё не значит, что я сам шотландец. Народец так себе, если разобраться. Ланкашир всегда был хорош для одного из старого рода Кулак-и-Копьё. Моя фамилия Хорн. Алоизиус Хорн из рода Кулак-и-Копьё».

Я поклонилась и назвала своё имя.

Он вздохнул, будто этот обмен благопристойными любезностями что-то сдвинул в его сознании. Его глаза, эти дальнозоркие, выжидающие глаза старости, мягко глядели сквозь меня. Отмытые от определённого цвета, как это бывает у стариков, они всё ещё оставались большими и ясными. Созерцательные глаза, посаженные в широкие глазницы. Спокойно внимательные, они, казалось, устремлены были на нечто невидимое.

«Да. Старый Кулак-и-Копьё. Мэм, я мог бы рассказать вам — я видел…»

Он приблизился, протянутая рука почти коснулась моего плеча, лицо его подпало под власть какого-то чувства, тайны которого я ещё не знала. Теперь я знаю: то было нарастающее давление души, делающей последнее усилие выразить себя прежде, чем сомкнутся стены старости и слабоумия, чтобы оставить свой облик и фактуру в исчезающем мире.

Он подходил ближе по мере того, как говорил, похожий, должно быть, на Колумба, каким тот выглядел, выпрашивая подаяние от двери к двери с головой, полной просторов земли и моря. Восковая кожа и высокий, широкий череп, обтянутый пергаментом и редкими седыми волосами; белая борода, длинноватая, узкая и заострённая; провидческие глаза, видевшие мир — и видевшие его целиком, — нетленная картина.

Я застыла, точно Гость на Свадьбе; или как замирают, когда птица подходит ближе обычного — скажем, цапля, — а ты стоишь на берегу ручья.

«Африка, Мэм. Африка — какой Природа задумала её быть, домом чёрного человека и тихого слона. Ни звука, Мэм, в огромном ландшафте в полдень — лишь шелест слонов в траве. Лежат себе тихо и в воде тоже, — а я первый белый человек (нет, был-то я мальчишкой) подглядывал за их счастьем.

Связан узами Эгбо, Мэм, быть кровным братом каннибалов. Взгляните на мой большой палец, порезанный, когда мне было восемнадцать, в драке с дикарём, и больше не выросший. Я? Я видел черепа в Доме Джош. Кровный брат жрецам, куда до меня ни один белый не ступал… Но был-то я всего лишь мальчишкой.

И я знал Нину Т—, самую жестокую женщину в Западной Африке… Так говорят. Так говорят. Но волосы у неё были тёмно-каштановые…

Богиней она была, там, в Доме Джош…

Да что там, был я мальчишкой, когда нёс тело той другой бедной леди вниз по реке, пытаясь добиться для неё достойного погребения в Кангве. Ну, они, конечно, никогда прежде не видели белой женщины — там, у водопадов Самба. Вполне естественно, что им понадобилось такое редкостное тело для мути. Чего только не сделаешь ради магии? Мы теперь зовём это удачей, вот и вся разница. Сто миль я нёс её, и ни одна стрела не задела.

У парня в восемнадцать есть природный запас рыцарства. Да, растёт в нём, точно цветок, в ту пору…»

Голос его смолк, будто он остановился, вглядываясь во что-то в своих мыслях пристальнее. Во что-то невероятно далёкое.

«Да что там, Мэм, вы, может, не поверите, но я умею говорить по-французски: — Oui, Monsieur, je baragouine ce jargon-là toujours assez bien pour me tirer d'affaires dans le commerce» («Да, господин, я всегда достаточно неплохо болтаю на этом жаргоне, чтобы как-то выкрутиться в делах»).

Он произнёс это, точно попугай, будто повторял одну и ту же фразу у многих порогов.

«Французский, Мэм. Язык для мелкодушных. Если Бог и создал колонизатора хуже француза, мне об этом знать не довелось. Тут мало одной соломенной шляпки, папироски да напёрстка абсента, красиво разложенных в аккуратной конторке, чтобы открыть Африку…