- -
- 100%
- +
Глава 1
Сегодня солнце палит нещадно, и к полудню степь окончательно омертвела от зноя.
Август 1942 года выдался очень жарким. Редкие деревья пожелтели до времени, листья на них пожухли и скорчились, трава в степи выгорела. Земля распахана воронками, опалена войной, как и вся природа окрест. Пыль, колея, сизый дым от выхлопов, бескрайний приволжский простор, да звонкий, отрывистый лай зениток, – вот что ловят зрение и слух на боевых разворотах, за рокотом мотора и мельканием фронтовых пейзажей.
Степь кажется бесконечной. Дым и пыль висят над ней, днем почти не оседая, образуя плотную дымку.
Колонны немцев: танки, грузовики, орудия, мотоциклы, подводы, да фигурки в форме мышиного цвета, ползут внизу, словно обозленные серо-стальные змеи, изредка огрызающиеся огнем.
Ближе к населенным пунктам появляются лесополосы и заросли кустарников. Видны тонкие ниточки речушек, да рощицы лиственных деревьев, карабкающиеся по склонам отлогих холмов. В оврагах и балках таится полумрак. Тени от кучевых облаков скользят по ссохшейся земле, словно подвижная, изменчивая камуфляжная сеть.
Ведомый отстал, затерялся в небе, когда мы выходили из-под огня зениток над железнодорожной станцией.
Данные разведки я уже передал, – мой «ЯК» радиофицирован, и теперь ничто не мешает спикировать к земле. Возвращаться домой с неистраченным боекомплектом я не собираюсь…
Осматриваюсь. «Ме́ссеров» пока не видно, лишь далеко у горизонта роятся скопления точек. На всякий случай вхожу в облако, чтобы сбить с толку вражеских наблюдателей. В контраст с жарой по фонарю кабины тут же начинают змеиться дорожки конденсирующейся влаги.
В просвете облаков вижу очередную колонну и вхожу в пологое пикирование.
Штурмовка дается тяжело. Светлячки шальных трассеров то и дело режут мглу, наискось проносясь мимо.
Обстреляв грузовики, набираю немного высоты и снова иду в заход! Держусь чуть в стороне от дороги. Намечаю цель, доворачиваю рулем направления, слегка поддергиваю ручку на себя, гася излишнюю скорость на небольшой «горке», а затем опускаю нос машины к земле.
Дорога рванулась навстречу.
Подаюсь к прицелу. Тусклая паутина перекрестья скользит вдоль разбитой колеи. Нервы натянуты в струну, готовы лопнуть. Одна малейшая ошибка и врежусь, – резко дергать ручку нельзя, иначе мгновенный срыв воздушного потока опрокинет машину в сваливание.
Все спрессовывается в доли секунд. В прицел стремительно вползает крытый брезентом «Opel Blitz». Вжимаю гашетку курсовых пулеметов, не экономя БК. Держу курс. Упругие трассы двух ШКАСов выбили фонтаны пыли позади грузовика, а затем, набегая на машину, вспороли тент и кабину.
Доворачиваю вдоль дороги, не прекращая огня.
Во все стороны разбегается пехота. Кто-то орет, кто-то валится на землю, кто-то стреляет. Еще один грузовик резко встал, выплюнув клуб дыма. Плавно беру ручку управления на себя, а рычаг газа даю вперед.
На приборы смотреть попросту некогда. Высота, скорость, угол атаки, – все это ощущается на уровне нервов, воспринимается по звуку двигателя, вибрациям фюзеляжа, да мелькающим за фонарем кабины деталям степного пейзажа.
Ухожу вверх и вправо. Двигатель принял обороты, работает ровно. Вслед злобно колошматит «MG», но стрелку мешают деревья, которыми обсажена дорога, – навык штурмовки отработан мной до полнейшего автоматизма.
Мышцы ноют. Управление требует больших физических усилий. Каждый заход – это бешеный адреналин. Без него не выдюжить по четыре-пять вылетов в сутки. Доворачиваю на запад, осматриваюсь. Точек нигде не видно, но это ничуть не успокаивает. «Мессеры» могут появиться в любой момент. Одинокий краснозвездный истребитель для них лакомая цель. Зажмут на малых высотах, действуя в паре, – мало не покажется. Снова и снова кручу головой, осматривая горизонт и небо по определенной схеме, тоже отработанной до автоматизма. Лоскут парашютного шелка служит как раз в этих целях, – чтобы шею воротником не натирало.
Оставив позади развилку дорог, набираю еще немного высоты и снова осматриваюсь. Бдительность нельзя терять ни на секунду. От нее напрямую зависит жизнь.
В небе по-прежнему чисто. Конечно, нет гарантии, что «мессершмитты» не наведут по рации, хотя бы на квадрат, но пока все тихо. Ниже и правее показалась небольшое село. Линия фронта уже близко, а все дороги сейчас забиты войсками. Заходя на штурмовку, ты точно знаешь, что внизу обязательно найдутся цели.
Сверяюсь с картой. До передовой отсюда пять километров. Вполне подходящая дистанция для легких полевых гаубиц[1].
Первый заход делаю на бреющем, уточняя обстановку. Смотрю внимательно. Со стороны небольшой лиственной рощицы медленно ползет легковушка, – штабной «Хорьх». Уже хотел довернуть на него, как вдруг три рваные вспышки сверкнули в дымной, льнущей к земле мгле. Орудия?! Гаубицы?!
Мой «ЯК» лег на крыло, задирая нос. Ухожу в косую петлю, просматривая пространство под собой справа от курса, там, где только что видел неровные отсветы.
Точно. Гаубичная батарея! Орудия окопаны в неглубокие капониры. Их едва ли маскирует пожухлый колхозный сад, но деревья будут сильно мешать при штурмовке.
Беру рощицу, как ориентир, разворачиваюсь над ней, ложусь на обратный курс и вхожу в пологое пикирование. Рулем направления корректирую траекторию полета, с таким расчетом, чтобы немецкие орудия оказались на одной линии относительно моего курса. Так есть шанс поочередно поразить несколько целей длинными очередями из пулеметов и пушки. Не думаю, что мне дадут возможность сделать несколько заходов. Батарея по-любому должна быть прикрыта зенитками!..
Прибираю газ.
Скорость по приборам – триста километров в час. Дистанция стремительно сокращается. Даже сквозь рокот мотора слышу, как снова ударил пушечный выстрел.
Высота сто пятьдесят метров! Открываю огонь. «ЯК» ощутимо качнуло.
Секунда… Вторая…
Пятьдесят метров… Тридцать Пятнадцать… Разрывы рвут землю. Что-то оглушительно ухнуло. Сзади-ниже сверкнуло пламя. Деревья уже почти под брюхом машины, – начинаю задирать нос «ЯКа», даю газ, ухожу вверх…
Вслед летят трассеры. Набрав немного высоты, встаю в правый вираж. Промелькнула околица и снова появилась та самая роща, стремительно проносящаяся ниже.
Сердце бьется неровно. Во рту сухо, горьковато. Сколько боекомплекта осталось, – без понятия. На наших истребителях нет счетчиков расхода БК. По ощущениям – выпустил добрую половину снарядов для пушки. Если учитывать предыдущие штурмовки, то боеприпасов осталось чуть. Надо уходить, но сначала – контроль.
Из виража выхожу с минимальным набором высоты. Не хочу облегчать задачу немецкой ПВО. В пределах населенного пункта секторы обстрела зениток серьезно ограничены растительностью и постройками, а мне на сверхмалых высотах ходить не впервой.
На окраине колхозного сада в небо поднимается жирный столб дыма. Что же там рвануло? Снаряды?
Проношусь низко, слегка кренясь на крыло, иначе пространство под фюзеляжем невозможно просмотреть. На скорости в четыреста километров в час зенитного огня особо не опасаюсь, хотя от шальной пули или снаряда никто не застрахован.
Один из капониров превратился в глубокую воронку. Вызывающе чернеет дымящаяся почва. Орудие перевернуто. Не знаю, что именно там рвануло, скорее всего ящик с боеприпасами, но результат меня вполне устроил. Еще успел заметить разбитые в щепу ящики, несколько неподвижных тел, а поодаль – убитую лошадь. Вот ее жалко, в отличие от фашистов.
Все, пора уходить домой. «Хорьху» крупно повезло. Машина успела скрыться в одном из дворов.
Выравниваюсь в горизонте, пристально осматриваюсь.
«Мессеры»! Легки на помине…
Явно скорректированы по рации, но из-за мглы они не смогли безошибочно выйти на цель, и это единственное, что спасло меня от мгновенной атаки в пикировании, – им пришлось доворачивать под неудобным углом.
Ухожу к линии фронта. Я ниже, и скорость после штурмовки у меня меньше. Принимать бой над вражеской территорией при таком раскладе – абсолютное безумие. Пользуясь несомненным преимуществом в энергии, немцы будут «клевать» по очереди, и почти наверняка собьют. Надо оттянуть их за передний край, а там уже можно и повиражить.
Упорно тяну к своим.
Немцы не отстали, бросились вдогонку.
Моя скорость – четыреста пятьдесят. Иду низко. Два «мессершмитта» постепенно, но неумолимо догоняют, используя изначальное преимущество и большую мощность моторов. Дистанция уже опасная. Явно меньше километра, судя по силуэтам. Пора отворачивать, иначе срубят!..
Будь фашист один, я бы не задумываясь крутанул размазанную бочку, мешая ему прицелиться, и с большой долей вероятности пропустил бы врага вперед, под собственный прицел, но их двое. Кто-то из них среагирует, успеет оттормозиться на горке, и тогда без вариантов – собьют. Нет, надо искать другой выход.
Блеклый полдень уже озаряют сполохи разрывов. До линии фронта дотянул. Резко отворачиваю вправо.
По спине пополз холодок. Ждал очередей, но нет, – угол для стрельбы неудобный. Немцы не смогли довернуть на нужное упреждение, чтобы зацепить резко маневрирующий «ЯК». Трассы, если они и были, пронеслись где-то сзади.
Оглядываюсь. Как и предполагал, фашисты оказались достаточно опытными пилотами.
Делаю боевой разворот с набором высоты.
Короткое схождение, треск очередей, и мы разошлись на встречных.
Резко кручу полубочку, – земля и небо поменялись местами, – и тут же ухожу в полупетлю вниз, – самолет проваливается в крутой разворот с потерей высоты. Плеснула перегрузка, степь стремительно рванулась навстречу. Выравниваюсь у самой земли, – высоты едва хватило. Зато немцы сейчас поплатятся за самоуверенную вальяжность. Они уже начали левый боевой разворот, ожидая от меня либо бегства, либо аналогичного маневра, но я, разогнавшись в коротком пикировании, неожиданно проскочил на фоне земли и вышел на них снизу.
Атакую ведущего. Скорости велики, на прицеливание отпущены доли секунд. Вжимаю гашетки. «ШКАСы» огрызнулись короткой очередью, а пушка молчит!
Осечка? Заклинило? Или опять ослабли спусковые тросики?![2] Дергаю ручку перезарядки, но поздно, «мессер» уже шарахнулся в сторону и вывернулся из-под прицела. Его выхлопные патрубки заметно плюнули дымом, – пилот дал форсаж, резко уходя со снижением.
Я зло проводил его взглядом, проконтролировал второго, который потянулся ему вслед, а затем развернулся на восток. Иду домой. Тут, как говорится без вариантов. Благо линия фронта уже пройдена.
* * *Через десять минут подхожу к аэродрому.
У небольшой речушки зеленеет роща акаций. Взлетно-посадочная полоса тянется краем бывшего колхозного поля.
Надо сказать Басаргину, – плохо замаскированы капониры. Видны еще не убранные отвалы свежевырытой земли. Маскировочные сети сильно выгорели под солнцем и вызывающе желтеют, как заплатки…
На посадку зашел, все еще кипя от досады. Закончив рулежку, заглушил мотор. Потапыч уже рядом. По выражению моего лица он понял: что-то не так!..
– Андрей, что случилось? Не ранен? – фамильярность он давно заслужил. Если рядом нет строгого начальства, общаемся просто.
– Оружие отказало! «Мессер» в прицеле был!
– Ну сейчас разберемся, – старшина тут же принялся осматривать машину на предмет пробоин, довольно крякнул, не найдя видимых повреждений, и резким, не предвещающим ничего хорошего жестом поманил оружейников.
Я выбрался из кабины и коротко спросил:
– Как Сорокин? Вернулся?
– Вернулся. Ни царапины. Думали Иверзев его сожрет. Захаров пока на задании, – предупреждая мой вопрос, добавил Потапыч.
Я кивнул и пошел на КП. Докладывать.
– Товарищ лейтенант!
От дальней стоянки самолетов, придерживая бьющий по бедру планшет, ко мне со всех ног бежит Лёшка Сорокин.
Запыхался. Остановился. Вид виноватый.
– Ну? – я все еще зол, почти до бешенства.
– Товарищ лейтенант, потерял я вас… Как из пикирования вышли, сразу и потерял. Вверх не взмоешь, – зенитки бьют, обложили меня плотно. Кручу головой, а вас не вижу!..
Знакомая ситуация. С каждым может случиться. Сам через такое прошел, и не раз, но ободрять ведомого я не стал. Да, скорости большие, зенитный огонь в районе железнодорожного узла действительно был крайне плотным, а на сверхмалых высотах все внимание сосредоточено на пилотировании, но это не повод оторваться от ведущего и потерять его в ясном небе!..
– Плохо, Алексей. Нас обоих могли легко сбить поодиночке!..
– Да понимаю я, товарищ лейтенант…
– Нет. Видимо, не понимаешь. Цепко должен держаться за ведущим, что бы ни случилось! Будем над этим работать. Как добрался? – я все же сдержался от выражения крайних эмоций.
Видя, что буря вроде как минула, он слегка приободрился.
– На обратном пути атаковал «Хенкеля». Подранок. Отбился от стаи, шел низко, едва полз.
– Сбил? – я конечно же оживился.
– Три захода сделал! Весь боекомплект по нему высадил! Потом «мессеры» появились, пришлось уходить.
– А «Хенкель»?
– Да задымил он, но не упал. Эх мне бы еще минутку… – младший лейтенант расстроен почти до слез.
– С первого захода надо сбивать. Куда целился?
– В правый двигатель. Попадания видел. Какие-то куски летели, а ему хоть бы что!.. Снаряды в пушке закончились, а ШКАСы слабоваты…
– Ладно, потом все в деталях разберем. Я на КП, докладывать. Пока передохни, скоро снова полетим.
– Слушаюсь! – его окончательно отпустило.
Я снова зацепил взглядом плохо укрытые капониры. Непорядок, который может обернуться бедой. Сюда нас перебросили накануне, в срочном порядке.
Останавливаю сержанта из батальона аэродромного обслуживания:
– Где старшина Басаргин?!
– Не видел его, товарищ лейтенант!
– Найди. Скажи, что Скворцов велел передать: капониры плохо замаскированы! С воздуха выделяются!
– Есть!
На самом деле батальон аэродромного обслуживания работает, не покладая рук. Всю ночь они готовили взлетную полосу. Теперь копают землянки. Командный пункт пока разместился в палатке под сенью акаций. Неподалеку высится несколько заброшенных, закопченных каменных построек без крыши, – мне думается, какая-то усадьба, сохранившаяся с давних времен. Уточнять было некогда, наш полк только вчера прибыл на этот полевой аэродром.
Подхожу к штабной палатке. Хриплый, надсаженный голос Земцова слышен издалека:
– Да нет, же! Нет! Откуда я тебе их возьму?! Понимаю! Делаем все, что в наших силах! Да, понял…
Я отвернул по́лог, вошел внутрь.
В палатке кроме Земцова, Иверзева и связистов я заметил незнакомого капитана со знаками различия автобронетанковых войск.
– Товарищ майор разрешите доложить результаты вылета?
– А, Скворцов. Заходи. Радиосообщение твое получили, но – докладывай, – командир устало потер переносицу, тяжело сел.
Я подошел к столу, застеленному картой. Быстро сориентировался, взял карандаш и, не делая явных пометок, движением очертил станцию:
– Сюда пришел состав с горючим. Цистерны уже растаскивают по тупикам и запасным путям. Станция очень плотно прикрыта зенитками, – я достал из планшета свою карту, где успел схематично пометить некоторые позиции немецких батарей.
– А скопления техники? – вклинился Иверзев.
– Явных нет, товарищ капитан. Эшелоны под разгрузкой стоят, это да, но думаю техника сразу же уходит куда-то в другие места. На обратном пути, – я указал небольшое село и обозначил дорогу, – обнаружил гаубичную батарею. Отработал по ней. Одно орудие точно повредил. Еще подбил грузовик. Затем вот тут, – я очертил квадрат – сцепился с двумя «мессерами», но безрезультатно. Они ушли к линии фронта.
– Молодец, Скворцов, – скупо похвалил меня Иверзев, делая какие-то пометки в своем блокноте. – Что скажешь по поводу ведомого? – тут же уточнил он.
– Обстановка была крайне сложной. Очень плотный зенитный огонь. Уходить от него пришлось на сверхмалых высотах…
– Защищаешь значит? – прищурился начштаба. – Он тебя бросил, а ты его защищаешь?
– Он меня не бросил. Непреднамеренно отстал, потеряв ориентировку в воздухе. Есть разница, товарищ капитан, и я ее учитываю.
– Ну смотри…
– Ладно тебе, Прохор Иванович, – вмешался Земцов. – Вечером, если надо, все выскажешь. А сейчас, – он взглянул на меня, – готовься к новому вылету, Скворцов. Пойдете на прикрытие войск. Немец прет озверело. Обстановка крайне тяжелая…
«Тяжелая, это мягко сказано», – подумал я, а вслух спросил:
– Кто поведет?
– Ерофеев.
Хорошо. Старший лейтенант Сергей Ерофеев – опытный летчик, хороший командир эскадрильи. Вопросов у меня больше нет. И так понятно: идем на смену тем, кто сейчас прикрывает войска. Только бы техники успели подготовить машину. Не хочу пропустить вылет.
Наш полк еще не обескровлен боями. Недавно с переформирования, мы еще не начали «выгорать».
– Все, можешь идти, – разрешил Земцов.
– Есть! – я козырнул и вышел.
Мысли уже в небе. В предстоящем вылете.
Мой «ЯК» не раскапотирован – хорошо! Вижу, что открыты лючки перезарядки пушки ШВАК и пулеметов ШКАС, – прямо сейчас оружейницы фиксируют ленту со снарядами. Она должна лечь ровно, без перекосов. За перезарядку взялся лично Потапыч. Налег на ручку. В результате его усилий зубчатый барабан ШВАКа прокрутился, и лента со снарядами поползла внутрь фюзеляжа.
По опыту знаю – на все уйдет минут пятнадцать. Есть время, чтобы перекинутся парой слов с Ерофеевым.
Моя память, – та из будущего, которое теперь субъективно стало для меня прошлым, не тускнеет.
Лето сорок второго. Полеты парами еще не закреплены в боевых наставлениях. Их пока что применяют на свой страх и риск лишь те летчики, кто через край хлебнул горечи потерь и сделал личные выводы[3].
Плотные построения и полеты звеньями без эшелонирования по высоте существенно ограничивают нашу свободу маневра и боевую эффективность, чем охотно пользуются немцы.
Мы с Сергеем говорили об этом. Надеюсь, он внял моим доводам.
Но я ошибся. Старший лейтенант смотрит хмуро. Явно опасается брать на себя ответственность. Самодеятельность в полку не поощряется.
– Вот, что, Андрей. Летим, как положено, – он явно готовился к разговору и предупредил мой вопрос.
– Ты уверен? Хорошо подумал?
– Да, подумал! – ответ прозвучал запальчиво. – Если бомбардировщики прорвутся к войскам, кто будет в ответе?
– Ты.
– Значит мне и решать! – отрубил он.
Времени вступать в спор нет. Через несколько минут вылет.
Бегом возвращаюсь к своему «ЯКу».
– Потапыч?
– Все в порядке, – он вытирает руки. – Машина исправна.
– Что с пушкой? Почему отказала?
– Не отказала. Расстрелял ты все, до железки. Лично проверил, можешь не сомневаться.
«Вот как? Значит зря на оружейников грешил. При штурмовке истратил весь боекомплект к ШВАКу…» – мысли проносятся стремительно.
– Дозаправлен, перезаряжен, – Потапыч коснулся законцовки крыла «ЯКа». Затем помог мне надеть парашют и выставил кулак. Я ткнул в него своим, – такая вот у нас традиция сложилась. Уж и не помню, как это вышло впервые, еще под Москвой дело было.
Забираюсь в кабину. Мотор не успел остыть. Быстро произвожу ставшие уже привычными, отработанные до полного автоматизма манипуляции. Под давлением сжатого воздуха винт провернулся. Вдавливаю и удерживаю кнопку зажигания, но двигатель не заработал. Считаю секунды. Три… Шесть… – уже надо бы отпускать, но Потапыч кричит:
– Жми, жми вибратор[4], давай, сейчас схватит!
Завелся!
Закрываю кран пневматического самозапуска, быстро обегаю взглядом приборы. Давление масла. Температура масла и воды. Норма…
Ерофеев к этому времени уже закончил рулежку.
Я тоже выруливаю на старт.
Комэск взлетел первым, за ним его ведомые. Теперь наша очередь. Начинаю разбег. За мной – Сорокин, следом Дима Поздниченко. Оба младших лейтенанта пока неплохо себя показывают.
А полоса-то утрамбована скверно. Еще остались ухабы… Только бы не сорвать ритм… Мотор тянет ровно, левой педалью компенсирую реактивный момент винта. То и дело бросаю короткий взгляд на указатель скорости. С отрывом торопиться нельзя. При раннем взятии ручки можно легко потерпеть аварию.
Взлетели. Ведомые пристроились, держатся уверенно. С радиосвязью, к моей немалой радости, вопрос в войсках начал решаться. У младших лейтенантов на машинах установлены только приемники, у Ерофеева и у меня – приемник и передатчик.
Осматриваюсь, а затем касаюсь ларингофона:
– Второй, держись свободнее, не жмись ко мне! Третий, чуть выше.
Выполнили, значит слышат меня хорошо, связь устойчивая. Теперь в набор высоты!
* * *К линии фронта мы подошли на двух тысячах, в плотном строю.
– «Лаптежники»[5]! Левее! Атакуем! Второе звено, – связать боем прикрытие! – голос комэска слегка искажен помехами.
Множество мыслей пронеслось у меня в голове за те мгновенья, пока звено Ерофеева доворачивало на «Юнкерсы».
Внизу позиции наших войск. И дела на передовой совсем плохи.
Часто и хаотично вспухают разрывы. Взблески пламени, клубы дыма и пыли с высоты кажутся ничтожными, но на самом деле там царит ад. По переднему краю долбят немецкие гаубицы, минометы и полевые орудия, а за валом огня на разорванные нитки траншей накатываются танки.
Их сдерживают лишь несколько наших орудий, да отчаянное мужество пехоты.
В небе вращается исполинская наклонная фреза, собранная из отдельных вражеских машин, – девятка «Ju–87» встала в круг, штурмуя позиции наших войск.
Земля горит и дыбится. Пока один «Юнкерс» вспарывает траншеи огнем из пушек, на подходе, в пикировании уже следующий, а за ним еще и еще. Их утробный рев способен разорвать и смять даже самые крепкие нервы. После короткой штурмовки «лаптежники» лезут ввысь, двигаясь по траектории, похожей на наклонный овал. Достигнув апогея, они теряют скорость и снова устремляются к земле.
А на подходе еще две стаи бомбардировщиков, – но они пока далеко…
Прикрытие этого участка фронта, – восемь «мессеров», барражируют на трех тысячах. У них почти километр преимущества в высоте относительно нас.
Все это промелькнуло в мыслях и стало прошлым.
Касаюсь ларингофона, плотно прижимая его к горлу, и отдаю команду ведомым:
– Атакуем «худых»[6]! Расходимся шире и держим строй!
Воздушный бой – это прежде всего поединок нервов. Сплошной человеческий фактор. Порой при невыгодном позиционном раскладе выручает разумная дерзость. Скопление кучевых облаков я заметил давно, еще на подходе. Несколько белоснежных гор примерно на трех тысячах. Они близко… Мы должны успеть…
Рвусь ввысь. Движок тянет ровно. Ведомые идут за мной. Немцы нас заметили. Две пары отделились от общей группы.
Пикируют. Доворачиваю на них, но немцы уклонились. Они прекрасно осознают свое полное тактическое преимущество. Зачем им рисковать?
У них есть скорость. Мы же тянем вверх, неизбежно ее теряя.
Действия немецких пилотов читаются легко. Уклонившись от лобовой, они, используя накопленную в коротком пикировании скорость, быстро развернулись, стремительно заходя на нас снизу-сзади, а я вопреки здравому смыслу, по-прежнему тяну вверх, на оставшихся. Надо согнать их с высоты, иначе ничего не выйдет!..
Вжимаю гашетку ШКАСов. Дистанция еще великовата, но фашисты задергались. Трассеры, окропившие небо, быстро пошатнули самоуверенность немецких пилотов. Ведомые дружно поддержали меня огнем… Хорошо!..
Четверка, с которой мы только что разошлись, уже близко. Неумолимо заходят с «шести»…
Остававшиеся наверху «мессеры» резво прыснули в разные стороны. Их внимание мы привлекли, построение сломали. Теперь осталось выжить.
Кучевые облака приближаются, скорость падает. Не знаю, что творится сейчас в душе у ведомых, но у меня спина мокрая и липкая от холодного пота.
Хриплю:
– Второй уклоняйся влево!.. Третий – вправо! Затем, оба, – в облако и вверх!
Младшие лейтенанты меня услышали, синхронно отвернули в разные стороны, лишь я у немцев в прицеле, – по-прежнему держу на себе фокус внимания.
Левее и выше резанули трассы. Спина окончательно взмокла. Работаю рулем направления, сбивая фашистам прицел…
Еще трассы… Ближе и ближе…
Но вот она, – спасительная, седая дымка. За фонарем кабины плеснулась муть. Фашисты сразу же меня потеряли из виду, их огонь прекратился. Перехожу в горизонтальный полет, набираю потерянную скорость и сразу же снова тяну вверх!
Облачность пробил!
«ЯК» начало трясти на пределе сваливания. Даю правую педаль, рулем направления заставляя машину скользить в нужную мне сторону.
Выполняю «разворот на горке»[7]. Кучевое облако осталось левее-сзади. Немцы рыщут ниже. Ведомые должны меня заметить и пристроиться, но пока – не факт.