Имитация науки. Полемические заметки
- -
- 100%
- +
Принципиальная неприемлемость позиции наивного реализма вовсе не означает, что в ней нет никакого позитивного содержания. Наивный реализм, без сомнения, – заблуждение, но заблуждение, указывающее нам на некоторые гносеологические трудности, с которыми предстоит столкнуться преконцепционной педагогике.
Вряд ли кто может возразить против утверждения, что ребенок до зачатия – это нечто существенно иное, чем ребенок, который уже зачат. Однако наличие качественных различий между преконцепционным и постконцепционным периодами развития человека не должно служить для нас источником уныния, гносеологического пессимизма и эпистемологического скептицизма. Общее позитивное решение проблемы состоит в данном случае в том, что человек в преконцепционной фазе своего жизненного пути пребывает в Универсуме в качестве возможности, но не в виде действительности; говоря иными словами, его бытие является не реальным, но потенциальным. Это кардинальное обстоятельство накладывает неизгладимый отпечаток на методологические принципы и презумпции, характерные для постконцепционной (в том числе и постнатальной) педагогики. Так, в настоящее время одной из аксиом педагогического дискурса является аксиома гендерной вариабельности воспитательного процесса, гласящая, что мальчиков нужно воспитывать не так, как девочек. (Соответственно, девочек – не так, как мальчиков.) В преконцепционной педагогике эта аксиома должна быть существенно уточнена, если не вообще пересмотрена. О наличии пола у человека мы можем говорить лишь в том случае, когда зачатие уже свершилось. Если же оно только имеет произойти в будущем, пол ребенка оказывается не фактом, а проблемой. Избежать соблазнов и тупиков когнитивного эскапизма в данном случае можно путем признания признака пола в преконцепционный период развития личности величиной виртуально-биполярной. Иначе говоря, мы должны честно признать, что будущий ребенок может родиться либо мальчиком, либо девочкой, и, исходя из этого, строить свою воспитательную тактику. Отсюда вовсе не вытекает, что преконцепционная педагогика должна абстрагироваться от признака пола, но следует, что этот признак должен трактоваться не так, как в педагогике постконцепционной. В последней под полом понимается совокупность реальных физиологических и психологических свойств, обусловливающих разделение ролей в процессе воспроизводства населения. В новом направлении педагогики признак пола понимается точно так же с тем, однако, существенным уточнением, что реальные свойства заменены в ней потенциальными.
Другая фундаментальная презумпция современной педагогики (строго говоря, аксиома) состоит в утверждении, что воспитуемая личность есть субъект, но не объект. Основной идеей гуманистической педагогики является идея субъект-субъектного взаимодействия как основы воспитательного процесса.
Но в приложении к реалиям преконцепционной педагогики эта идея оказывается достаточно проблематичной. В самом деле, довольно трудно усмотреть признаки субъектности в существе, которое бытийствует не реально, но лишь потенциально. Выход из создавшегося положения мы видим в том, чтобы ввести в педагогику понятие потенциальной субъектности. Правда, при этом возникают новые трудности, связанные с необходимостью наполнения данного понятия конкретным содержанием. Зная, однако, необычайное умение отечественных педагогов выстраивать глубокомысленные концепции на самом химерическом основании, мы не испытываем ни малейшего беспокойства за будущее понятия «потенциальная субъектность».
В преконцепционной педагогике весьма необычно, с наивно-реалистической точки зрения, выглядит проблема возраста воспитуемой личности. Первое отличие состоит в иной начальной точке отсчета. В традиционной педагогике за такую точку принят момент рождения. Но уже в бурно развивающейся в настоящее время пренатальной педагогике этой устаревшей традиции брошен решительный вызов. В ней в качестве исходного пункта отсчета принят момент зачатия. Правда, в пренатальной педагогике счет времени ведется вполне традиционно: от настоящего к будущему. Базируясь на позитивных достижениях пренатальной педагогики, преконцепционная педагогика также принимает за начальную точку отсчета момент зачатия, но рассматривает временную шкалу в ином направлении: от настоящего к прошлому. Поэтому возраст будущего ребенка следует измерять в ней в минусовых единицах. В ней вполне логичными выглядят утверждения типа «Ребенку X минус два месяца» или «Возраст ребенка Y составляет минус три года». Эти утверждения следует понимать в том смысле, что до зачатия X осталось 2 месяца, а пока будет зачат Y, придется подождать целых три года. С математической точки зрения в таком измерении возраста нет никаких проблем. Однако с точки зрения онтологической некоторые трудности возникают. Они связаны, в первую очередь, с известной неопределенностью самого момента зачатия. (Ввиду банальности данного обстоятельства мы на нем не будем специально останавливаться.) Трудности содержательного плана проистекают также из невозможности вполне надежно прогнозировать зачатие ребенка, причем, чем больше временная дистанция, тем выше степень неопределенности прогноза. Указанные трудности некоторым педагогам кажутся настолько значительными, что они готовы отказать преконцепционной педагогике в праве на существование. Такого рода теоретическое малодушие мы можем расценить только как результат недостаточного развития творческого воображения, как следствие дефицита интеллектуальной гибкости. К счастью, педагоги, исповедующие кондово-реалистические позиции, находятся в явном меньшинстве и не способны воспрепятствовать прогрессивному развитию педагогики.
Другой фундаментальной проблемой преконцепционной педагогики является проблема периодизации дозачаточного возраста. Ввиду ее полной неисследованности мы решили взять на себя смелость предложить научному сообществу собственные соображения на этот счет. На наш взгляд, в преконцепционном периоде развития личности следует различать, по меньшей мере, три подпериода: непосредственно дозачаточный, обозримый дозачаточный и отдаленный дозачаточный. Содержательно границы между ними определяются достаточно уверенно. Непосредственно преконцепционный возраст – возраст, прямо предшествующий зачатию. В этом возрасте вполне созрели как общие, так и конкретные возможности зарождения новой личности: имеются в наличии родители, они предпринимают действия, могущие иметь своим следствием зачатие, мы знаем их имена, социальное положение, психологический и культурный статус и т. д. Обозримый преконцепционный возраст характеризуется наличием только общих, но не конкретных предпосылок зачатия. Рассуждая об этом возрасте, мы можем высказать только довольно общие и тривиальные суждения относительно будущего существа. Мы обладаем достаточной компетенцией, чтобы определенно заявить, что оно будет зачато, но вопрос о том, когда именно и кем, нам приходится трактовать лишь предположительно. Довольно нелегко поместить это будущее существо в социокультурные координаты.
Однако эти трудности меркнут на фоне тех проблем, с которыми мы сталкиваемся при попытке дать характеристику личности, находящейся в отдаленном дозачаточном возрасте. Говоря об этом возрасте, мы может только констатировать предельно общую возможность зачатия без конкретизации деталей.
Было бы чрезмерной теоретической самонадеянностью пытаться наполнить конкретикой в теории то, что не обладает таковой в реальности.
Каков временной масштаб указанных периодов преконцепционного развития? Вероятно, непосредственно дозачаточный возраст измеряется временными отрезками порядка нескольких месяцев, недель и дней. Обозримый дозачаточный – от нескольких месяцев до нескольких лет. Отдаленный дозачаточный имеет масштаб нескольких лет и десятилетий.
Строго говоря, дозачаточный возраст должен быть продолжен и на более ранние периоды – на временные отрезки в масштабе веков и даже тысячелетий. Однако ввиду возникающих при этом теоретических затруднений мы предпочитаем не делать этого, оставляя вопрос открытым.
Есть еще один поворот сюжета, о котором мы считаем нужным лишь упомянуть, не углубляясь в него. Рассуждая вполне логично, мы должны заявить, что если возможна наука о воспитании человеческих существ, которых еще нет, то имеет право на жизнь и наука о том, кого уже нет. Так мы приходим к идее создания, наряду с преконцепционной, постмортальной педагогики. Однако теоретические сложности, что встают при построении преконцепционной педагогики, – это еще цветочки в сравнении с теми трудностями, с которыми столкнутся исследователи, исполненные решимости приступить к созданию постмортальной педагогики. Остается лишь пожелать успеха этим смельчакам. Они могут без колебаний высказывать любые гипотезы. Ведь в педагогике гипотез, которые не подтверждаются, не существует. Поэтому мы с оптимизмом смотрим в будущее и уверены, что в скором времени диссертации по проблемам как преконцепционной, так и постмортальной педагогики польются полным потоком. И если наши скромные заметки послужат отправной точкой дерзновенных размышлений будущих корифеев педагогики, мы можем считать свою цель достигнутой.
Приложение 3
Контрпродуктивность медицинских аналогий в социальном познании[471]
Невозможно представить себе, чтобы в наши дни кто-то для объяснения движения тел обратился к теории импетуса, никто из современных физиков не станет использовать понятие теплорода для анализа теплопередачи; целиком принадлежит истории науки и птолемеевская картина мира. В обществознании положение иное. Здесь мы видим, что концепции, уже оставленные наукой, время от времени возрождаются, принимая, как правило, иное словесное обличие. Например, теория заговора и связанная с ней теория элит. Среди этих тупиковых по сути стратагем научного познания встречается порой и такая, которая состоит в рассмотрении социальных явлений по аналогии с феноменами, что являются предметом изучения в медицине.
Вот один достаточно показательный пример. В 2001 г. известный польский социолог П. Штомпка опубликовал в журнале «Социс» две статьи, посвященные концепту культурной травмы[472]. Эмпирическим базисом его обобщений послужил переход Польши от социализма к капитализму. Основная мысль польского ученого заключается в том, что традиционное представление о социальном изменении как сдвиге в прогрессивном направлении должно быть пересмотрено. Оно должно уступить место менее радужному взгляду, новой парадигме, которая делает акцент на негативных аспектах перемен. Это парадигма культурной травмы. Иначе говоря, П. Штомпка сделал заявку на использование принципиально новой методологии, способной привести к каким-то нетривиальным результатам, которых невозможно достичь, если следовать методологии традиционной.
Названные публикации не произвели сенсации в научном мире, однако определенное влияние на умы обществоведов, в том числе и тех, что работают на Дальнем Востоке России, они оказали. Свидетельством может служить хотя бы следующий факт: в университете им. Шолома Алейхема (г. Биробиджан) осенью 2014 г. была запланирована[473] конференция, посвященная концепту культурной травмы. Процитируем начало информационного письма об этой конференции:
«Концепт культурной травмы является сравнительно новым инструментом анализа процессов, происходящих в культуре. Оформляющаяся сегодня в западной социологии и философии новая парадигма показывает культурную травму как искажение или нарушение нормальных паттернов исторического развития и прошлых идентичностей. Методологический потенциал этого представления достаточно широк, поскольку травматический дискурс сопровождает многие явления современной культуры. Связанные с культурной травмой нарушения индивидуальной и групповой идентичности формируют деструктивное поведение и разрушают нормальное социальное пространство».
Итак, наши земляки вполне разделяют энтузиазм польского коллеги и связывают с концептом культурной травмы серьезные надежды на развитие обществознания.
Это побуждает нас более внимательно присмотреться к тем реальным результатам, которые получены П. Штомпкой при анализе процесса перехода польского общества от социализма к капитализму.
Чтобы избежать обвинений в предвзятом, тенденциозном толковании позиции польского социолога, изложим ее максимально близко к тексту. При этом придется делать обширные выписки, за что заранее приносим извинения читателю.
«Коммунистическая система и советское господство после Второй мировой войны, – пишет маститый ученый, – вызвали у большинства польского общества глубокую травму. Противореча национализму, католицизму и прозападной ориентации поляков, они создали стойкое культурное напряжение, выражавшееся в неоднократных вспышках недовольства, открытого неповиновения, оппозиционных движений и попытках реформ»[474].
К сожалению, автор не сообщил нам, какими методами он установил, что антисоветские и антисоциалистические настроения в послевоенном польском обществе охватывали большинство населения. Как же тогда коммунисты могли держаться у власти больше сорока лет? За счет одного голого принуждения такое невозможно. Значит, была и заинтересованность критически значимой части польского общества в сохранении существующих порядков. Так что утверждение П. Штомпки выглядит несколько легковесным. Но не станем акцентировать на этом внимание. Главный вопрос: в чем видит П. Штомпка основные причины недовольства властью в Польской народной республике: в факторах материального порядка или же в явлениях, имеющих духовную природу? Как явствует из приведенной цитаты, автор усматривает эти причины в феноменах надстроечного уровня: национализм, католицизм, прозападная ориентация поляков. Таким образом, согласно П. Штомпке, протест поляков проистекал не из объективного интереса, а из их психологической, ментальной, культурной несовместимости с духовной атмосферой социалистической Польши. Победа антикоммунистических сил означала
«коренной перелом во всех сферах жизни: работа и потребление, образование и отдых, участие в политике и религиозность, медицинское обслуживание и средства массовой информации»[475].
Автор забывает упомянуть о таком малосущественном аспекте «коренного перелома», как переворот в отношениях собственности. Что, впрочем, вполне объяснимо, поскольку главное для польского профессора – факторы культурного порядка. Установившийся в результате победы контрреволюции в Польше общественный строй хоть и близок душе поляков, но все-таки оказался для них поначалу дискомфортным. И вот это столкновение с новой реальностью, непривычной и потому пугающей, и описывается П. Штомпкой как культурная травма. Вот что он пишет по этому поводу:
«Столкновение несовместимых культур означало для большинства, что привычные стили жизни неэффективны и контрпродуктивны в новой системе. В то же время новые культурные правила казались им чуждыми, навязанными. То есть, эти люди обнаружили “цивилизационную некомпетентность”; не все приняли новые культурные правила и готовность быть вознагражденными за эффективность действий в новой среде. Они платили за это фрустрацией от стычек с сохранявшимися бюрократией, волокитой, подозрительностью, завистью»[476].
Согласно П. Штомпке,
«“баланс блоковой культуры, национальной культуры и влияний Запада” оказался благоприятнее для институтов демократии и капитализма в Польше, чем в других странах региона. Культурный шок был смягчен. Но даже здесь крах системы вел к аномичным культурным состояниям, расстройству нормального хода вещей, неопределенности. На общем фоне по-разному переживаемых культурной амбивалентности, подвижек возникли потенциально травмирующие факторы. Вот некоторые из них. 1. Безработица, неизвестная в коммунистический период. 2. Высокая инфляция – 35–40 % в год. 3. Резкое падение уровня жизни. 4. Переворот стратификационных иерархий и деградация ранее привилегированных групп. 5. Временный крах правоохранительных учреждений. 6. Интенсивный приток иностранцев через границы в “немецкое Эльдорадо”»[477].
Описание вполне реалистическое, только не очень понятно, почему оно трактуется автором как культурный шок? Разве падение уровня жизни, да еще к тому же резкое, это изменение культурного порядка? То же можно сказать и относительно «вдруг» появившейся безработицы. Самому П. Штомпке вряд ли приходилось быть в положении безработного, в отличие от миллионов его соотечественников. Но если спросить человека, который месяцами и даже годами ищет работу, что он чувствует: культурный дискомфорт или свою ненужность обществу, свою отверженность, то ответ, по нашему мнению, очевиден. Переживания, возникающие у человека при потере работы, все-таки несравнимы с неудобством от необходимости регулярно посещать партсобрания. Заметим также, что не совсем понятно, почему падение уровня жизни и тем более возникновение безработицы – это потенциально травмирующие факторы? Впрочем, данный вопрос прямого отношения к теме нашей статьи не имеет. Существенно то, как «работает» концепт культурной травмы при описании социальных изменений. П. Штомпка рисует исполненную оптимизма картину последовавших в постсоциалистический период Польши перемен: поляки обеспечили себе безопасность, вступив в НАТО, создали эффективную систему представительной демократии, у значительной части населения выросло благосостояние, появился многочисленный средний класс, ВВП увеличился, инфляция упала и т. д. В итоге поляки стали привыкать к новому порядку вещей, причем в сравнении с другими странами в аналогичной ситуации адаптация протекала довольно быстро. Старшие поколения уходят из жизни, новые поколения в нее вступают. Так что через некоторое время поляки станут воспринимать капитализм как естественный строй, ностальгия по прошлому исчезнет навсегда, как и причины для негативных эмоций.
Мы опустили несущественные детали концепции П. Штомпки, постарались изложить ее максимально близко к оригиналу, чтобы читатель имел возможность по достоинству оценить методологический потенциал концепции культурной травмы. Напомню, что нам было обещано новое видение исторического процесса, которое позволяет понять природу социальных перемен глубже и полней. Однако со своей задачей, как можно легко убедиться, автор не справился. Он описал процесс перехода от социализма к капитализму в одной отдельно взятой стране, опираясь на концепт культурной травмы. И что нового мы увидели в нарисованной им картине? Какие стороны действительности, которые не удается уловить без этого концепта, автор смог выявить? Какие новые процессы отразить? Какие неприятные для апологета капиталистической системы вещи скрыты, хорошо видно. Так, П. Штомпка совершенно абстрагировался от классовой борьбы, изобразив дело так, будто суть конфликта в Польше, который завершился победой контрреволюции, состоит в несовместимости «блоковой» (т. е. социалистической) и демократической (сиречь капиталистической) ментальности. Не совсем также понятно, почему пребывание в Варшавском договоре – это ограничение национального суверенитета и унизительная зависимость от других стран, а членство в НАТО – замечательное проявление национального суверенитета? Или переход из одного военно-политического блока в другой – это и есть избавление от блоковой культуры? Итак, одни поляки выше ценили социальную справедливость, а другие – эффективность, одни – государственный патернализм, а другие – возможность пробиваться в жизни собственными силами, некоторые – коллективизм, другие же – индивидуализм. Сторонники либеральных ценностей оказались в большинстве, что и позволило им овладеть государственной властью. Но к каким социальным группам относились сторонники «блоковой» культуры, а к каким – «демократической»? Каковы экономические интересы этих классов? Такие вопросы П. Штомпка благоразумно не ставит, иначе обнаружится, что вся его замысловатая теоретическая конструкция – сооружение весьма шаткое и хлипкое. История крушения социализма и утверждения капитализма вполне поддается объяснению и без привлечения такого понятия, как культурная травма. Не столкновение разных культур здесь имело место, а борьба мировой капиталистической системы за безраздельное господство. Капитализм не может допустить, чтобы какие-то ресурсы в мире не были вовлечены в святое дело извлечения прибыли. А внутри социалистических стран формировалась бюрократ-буржуазия, заинтересованная в том, чтобы конвертировать политическую власть в свою собственность, а потом использовать эту собственность как средство удержания власти. В Советском Союзе роль тарана против власти сыграли шахтеры, самая привилегированная часть рабочего класса. В Польше – рабочий профсоюз «Солидарность». Это говорит о том, что объективное социальное положение человека не обязательно совпадает с его политической позицией, но не свидетельствует против необходимости классового подхода. Концепт культурной травмы оказывается, таким образом, искусственной конструкцией, не раскрывающей сути реальных отношений, а маскирующей ее. Здесь происходит именно то самое умножение сущности сверх необходимого, которое запрещено бритвой Оккама.
Фактически П. Штомпка воспроизвел некоторые аспекты методологии Э. Дюркгейма, который пытался использовать медицинские аналогии в социальном познании. Еще в своей первой большой работе «О разделении общественного труда» французский социолог посвящает целый раздел «аномическому разделению труда». Согласно его представлениям, разделение труда
«подобно всем социальным или, шире, всем биологическим фактам <…> имеет и патологические формы»[478].
Для Э. Дюркгейма
«патология – ценный помощник физиологии»[479].
К общественной патологии Э. Дюркгейм относит, в частности, экономические кризисы, а также антагонизм труда и капитала[480]. В другом своем классическом произведении, анализируя феномен самоубийства, Э. Дюркгейм утверждает, что определенный уровень суицидальных проявлений в обществе неизбежен, т. е. нормален. Но за пределами этих границ начинается социальная патология[481]. Не ограничившись провозглашением необходимости различать норму и патологию, французский социолог пытается установить правила их разграничения[482]. Свои рассуждения он резюмирует следующим образом:
«1) Социальный факт нормален для определенного социального типа, рассматриваемого в определенной фазе его развития, когда он имеет место в большинстве принадлежащих к этому виду обществ, рассматриваемых в соответствующей фазе их эволюции. 2) Можно проверить результаты применения предшествующего метода, показав, что распространенность явления зависит от общих условий коллективной жизни рассматриваемого социального типа»[483]. <…> 3) Эта проверка необходима, когда факт относится к социальному виду, еще не завершившему процесс своего полного развития[484].
Таким образом, согласно Э. Дюркгейму, основной критерий принадлежности того или иного явления к норме, – распространенность, но при этом необходимо учитывать ту фазу развития, в которой находится анализируемое явление. Иначе говоря, для него социальная норма и социальный узус совпадают, но при том непременном условии, что этот последний зависит от фазы развития.
Впрочем, у Э. Дюркгейма были предшественники. Так, деление общественных порядков на нормальные и ненормальные мы находим у О. Конта.
Процитируем соответствующее высказывание основоположника позитивизма:
«Теологическая философия могла действительно соответствовать эпохе предварительной общественности, когда человеческая деятельность должна быть преимущественно военной, дабы постепенно подготовить нормальное и совершенное устройство (выделено нами – Р. Л.), которое <…> не могло сначала существовать»[485].
Э. Дюркгейм не одинок в своем стремлении рассматривать общество по аналогии с живым организмом. Так, один из русских социологов П. Ф. Лилиенфельд-Тоаль создал труд «Мысли о социальной науке будущего: человеческое общество как реальный организм». Второе издание этого труда вышло в 2012 году[486]. Этот автор протестует против умозрительно-догматического метода в обществознании и в качестве продуктивной альтернативы предлагает метод, основанный на аналогии между отдельным организмом и человеческим обществом. Русский социолог пишет:
«<…> Подобно тому, как из отдельных клеточек слагаются растительные и животные организмы, так отдельные социальные органы и весь общественный организм слагается из отдельных человеческих личностей, взаимодействующих друг на друга и стремящихся к общим целям, как и составные части всех прочих организмов природы»[487].
Вера в аналогичность социальных и природных процессов приводит автора к антропоморфизации природы. Так, он обнаруживает в природе «капитализацию силы». Вы думаете, что белка, которая прячет орешки в дупле, создает пищевые запасы на зиму? Нет, если следовать логике П. Ф. Лилиенфельда-Тоаля, она «капитализирует силы».
Очеловечив природу, этот автор вынужден натурализировать человека. В итоге рабство у него оказывается проявлением присущей всей природе капитализации силы[488]. Собственность он рассматривает как некий аналог добытой живым организмом пищи. Приведем соответствующее высказывание целиком: