Имитация науки. Полемические заметки

«Общество питается чрез посредство окружающей среды, подобно всем прочим организмам, различные произведения между отдельными индивидами-клеточками; это – экономическая сторона развития общества, соответствующая физиологической стороне развития растений и животных. Собственность – добытая пища; экономическая свобода – напряжение, стремление к добыванию пищи»[489].

Эти и им подобные параллели не обладают никакой убедительностью – ни внешней, ни глубинной, поскольку из них невозможно извлечь конкретных заключений, пригодных для теоретического осмысления общественных процессов или решения практических задач. Воззрения, подобные тем, которые мы находим у П. Ф. Лилиенфельда-Тоаля, развивал и французский теоретик Р. Вормс. Правда, этот последний мыслил не столь радикально, как его русский коллега. Об этом, в частности, свидетельствует такое замечание французского автора:

«<…> Если неблагоразумно отрицать всякое сходство между обществом и организмом, то не менее смело доводить это сходство до тождества»[490].

Р. Вормс также подчеркивал, что

«общественное тело отличается от простого организма тем, что оно бесконечно сложнее»[491].

Возникает логичный вопрос: если общество действительно бесконечно сложней устроено, чем живой организм, то какой смысл в самом принципе уподобления одного другому? По какой причине автор пользуется редукционистской методологией, вполне отдавая себе отчет в ее непригодности?

Новации Э. Дюркгейма были восприняты рядом авторов весьма скептически. Так, Р. А. Рэдклифф-Браун справедливо отмечал:

«<…> Не найдется социолога, который признал бы, что Дюркгейму действительно удалось заложить объективные основы науки о социальных патологиях»[492].

Причина неудачи, постигшей Э. Дюркгейма, достаточно очевидна. Дело не в том, что он не смог найти объективный критерий разграничения нормы и патологии, а в том, что эти понятия вообще не имеют смысла по отношению к социальной реальности. В общем случае для врача (и не только для него) не составляет труда отличить здоровье от болезни. Например, повышенная по сравнению с нормой температура тела неоспоримо свидетельствует о наличии патологического процесса. Но не всегда вопрос о наличии патологии решается так просто. Так, брадикардия порой является вариантом нормы. Это, однако, не отменяет того факта, что в медицине критерии, позволяющие отделить норму от патологии, являются достаточно четкими и определенными.

Э. Дюркгейм пытается применить подход, свойственный медицине, для анализа социальных процессов. Но даже при всех оговорках и уточнениях, которые при этом делаются, результат оказывается разочаровывающим. Хорошо известно, например, что крестьянская община в России просуществовала намного дольше, чем в Западной Европе. То есть путь нашей страны оказался отличным от того, по которому прошло большинство стран. Если следовать методологии Э. Дюркгейма, в России имеет место историческая патология. Однако никто не использует такую методологию, поскольку совершенно ясно, что причина отклонения России от «стандарта» – в природно-климатических условиях России, которые существенно отличны от западноевропейских. (Что блестяще показано Л. В. Миловым[493].) Иначе говоря, ученые в данном случае не используют медицинские аналогии, поскольку отчетливо понимают, что такие параллели чрезмерно упрощают социальную реальность.

Разумеется, без сведения сложного к простому научное познание невозможно. Но есть необходимое упрощение, а есть недопустимое упрощенчество. Упрощение – отвлечение от затемняющих суть дела деталей и частностей, выделение главного, абстрагирование от несущественного. Без использования такого приема научного познания нельзя продвинуться ни на шаг в постижении реальности. Но когда субъект познания игнорирует основное, принципиальное содержание изучаемого предмета, это уже упрощенчество. Ученый обязан противостоять соблазну упрощенчества, чтобы не свернуть с той тропы, которая ведет к истине. Так, не составляет большого труда при желании увидеть некое сходство между путями сообщения (водными, железнодорожными, шоссейными и иными), которые связывают между собой отдельные территории, и кровеносной системой живого организма. Но что это дает для понимания функционирования системы транспорта? Как и общества в целом? Было бы любопытно взглянуть на того мудреца, который сумеет сделать какие-то содержательные прогнозы развития железнодорожного транспорта в России, опираясь на закономерности функционирования живого организма.

Организм и общество обладают известной целостностью, внутренним единством, все элементы того и другого тесно взаимосвязаны, но на этом, собственно, сходство и кончается. Различия же между первым и вторым носят глубинный, принципиальный характер. Живой организм есть форма организации биологической материи, а общество – материи социальной. Общество – система потенциально бессмертная, организм во времени неотвратимо конечен. Организм проходит в своем существовании закономерные стадии детства, зрелости, старости, в обществе же имеет место чередование этапов прогресса и упадка, случаются длительные периоды застоя и т. п.

И чрезвычайно важное обстоятельство состоит в том, что живой организм познается извне, а общество – только изнутри. Социолог не может анализировать общество так, как врач изучает организм пациента. Ученый включен в систему общественных отношений, в силу чего он неизбежно ангажирован. И потому он поневоле привносит в свои суждения о социальной реальности интерес. Это не обязательно его личный интерес, но непременно интерес определенного класса, определенной социальной группы. И именно данный факт вызывает у социолога соблазн использовать понятия нормы и патологии в социальном познании.

О, это очень удобные и восхитительно простые инструменты оценки социальных процессов и явлений! Всё, что оскорбляет взыскательный вкус исследователя, относится, разумеется, к патологии. А вот то, что этому вкусу соответствует, естественно, составляет норму. Патология подлежит исправлению, искоренению, преодолению. Любое отклонение от нормы должно быть ликвидировано. Так, целую историческую эпоху в развитии России можно объявить «ошибкой», «провалом», «выпадением из мировой цивилизации». Иначе говоря, ученый, поддавшись искушению использовать медицинские аналогии в социальном познании, логикой своей позиции склоняется к морализирующей критике.

Морализирующая критика – антипод научного исследования. Она означает глубокую деградацию научного познания, воскрешение представлений, давно преодоленных прогрессом социального познания. Так, морализирующая критика обязательно сопряжена с теорией заговора. Если принять на минуту ту популярную в определенных кругах гипотезу, что советский период истории России – исторический провал, «выпадение из мировой цивилизации», то неизбежно встанет классический вопрос: кто виноват? Ну и кто же из современных прогрессивно мыслящих ученых не знает, что во всех российских бедах повинны злодеи-большевики, которые сбили Россию – эту невинную жертву инфернального большевистского коварства – с ее исторического пути? Из теории заговора со всей непреложностью следует вывод, что главный злодей всей российской истории – Ленин (или, как принято сейчас писать, Ульянов-Ленин, как будто без первой части никто не поймет, о ком идет речь). Впрочем, оценки могут даваться и прямо противоположные, но в любом случае к науке они отношения не имеют. В итоге получается, что морализирующая критика воскрешает и такую архаику, как мистификация роли личности в истории.

Если же мы отказываемся делить общественные порядки на «нормальные» и «патологические» и тем самым не берем на себя смелости расставлять отметки историческим деятелям, то тогда история оказывается для нас закономерным результатом борьбы классов, преследующих свои экономические интересы. Такой подход позволяет нам уловить общую логику социальной эволюции, понять связь причин и следствий. И тогда большевики оказываются не какой-то демонической силой, обладающей воистину сверхъестественным могуществом, а одной из радикальных партий, какие закономерно появляются в обществе, раздираемом классовыми антагонизмами. При таком понимании рассеивается и мистический ореол вокруг великих исторических личностей. Хотя исторический процесс пробивает себе дорогу через действия личностей, сами эти личности предстают как персонификация тенденций. Так, Великая Французская революция требовала смелой и решительной шпаги, и такая шпага нашлась. Великая Русская революция породила запрос на вождя, наделенного могучей волей и неординарным интеллектом, вождя, способного организовать массы на штурм старого строя. И этот запрос был удовлетворен. Второе издание капитализма в России такого запроса не породило, потому-то мы и видим тусклую картину торжества серости и посредственности в политическом бомонде России. Периферийный капитализм вызвал к жизни генерацию лидеров, соответствующих характеру и масштабу новых задач. И так далее. Научный подход к анализу общественных процессов обязывает исследователя анализировать действие объективных факторов и деятельность погруженных в поток истории деятелей, детерминирующих ход событий, а не становиться в позу непогрешимого судии, заведомо знающего, кто прав, кто виноват.

Сказанное не означает, что в социальном познании не имеет смысла оперировать понятием девиации. Нет, концепт девиации обладает определенными эвристическими возможностями для изучения таких явлений, как алкоголизм, наркомания, проституция, преступность и т. п. Но эти эвристические возможности могут быть реализованы лишь при том условии, что отклоняющееся поведение понимается как объективный результат социальных отношений. Негативное явление такого рода вполне допустимо обозначать понятием «социальная язва», поскольку здесь имеет место не рассмотрение общественных явлений по аналогии с процессами в живом организме, а употребление слова общекультурного лексикона cum grano salis.

Но в целом использование медицинских аналогий в социальном познании, при всей его внешней привлекательности, – путь бесперспективный. Он ведет не к постижению новой истины, а к воспроизведению старых заблуждений.

Примечания