- -
- 100%
- +
Ключ в замке повернулся в 3:17 ночи.
Я знала это так точно, потому что уже час пялилась на красные цифры электронных часов на духовке. Они гипнотизировали. 3:14... 3:15... 3:16...
Я сидела на кухне в нашем огромном, пустом доме, кутаясь в старый махровый халат. На плите стояла кастрюля с остывшим борщом. Его любимый. Я всегда ждала его. Сколько бы он ни задерживался – с "тренировок", с "командных ужинов", с "интервью". Я была той самой "правильной" женой футболиста. Той, что создает тыл. Той, что ждет.
Дверь щелкнула.
Я подскочила, поправляя халат, пытаясь на ходу пригладить волосы. Глупо. Кому это нужно в три часа ночи? Но я хотела, чтобы ему было приятно меня видеть.
Он вошел на кухню. Выглядел уставшим, но как-то по-хорошему. Он даже улыбнулся мне.
— Котик, ты чего не спишь?
Он подошел ко мне, раскинув руки для объятий. Это был наш ритуал. Он возвращается, я его обнимаю. Я его "батарейка", как он любил говорить.
Я шагнула к нему, как делала это тысячу раз, уткнулась носом ему в шею, вдыхая родной запах...
И замерла.
Это был не его запах.
Это не был запах пота после игры, не его дезодорант и не сигаретный дым из бара.
Это были духи.
Густой, приторно-сладкий, какой-то удушающий запах. Чужой. Я таких не знала, я вообще не разбиралась в парфюмерии. Но я точно знала, что так пахнет не в мужской раздевалке. Так пахнет... женщиной.
И этот запах был не просто на его пиджаке. Он был на его шее. Он въелся в его кожу.
Я отшатнулась. Резко, словно меня толкнули. Воздуха не хватило.
— Эй, ты чего? — улыбка сползла с его лица. Он нахмурился, и в его голосе прорезалось раздражение. — Алис?
— От тебя... пахнет, — я выдавила это.
Он тяжело вздохнул. Его знаменитый "устал-от-этих-глупостей" вздох.
— Алис, я же говорил, что буду поздно. Мы с парнями посидели, потом в ресторане... Там было полно народу. Жены партнеров, какие-то фанатки... кто-то обнял для фото, я не помню. Не начинай, а?
Он говорил это так убедительно. Так... привычно. Он всегда так говорил. И я всегда верила.
— Я так устал, — он потер переносицу. — Мечтаю только о душе и сне.
Он говорил это, а я смотрела на него. На своего Стаса. На "Молота". На этого сильного, властного, харизматичного мужчину, которого я любила больше жизни. И я так отчаянно хотела ему верить. Даже сейчас. Я уже была готова кивнуть, улыбнуться и пойти греть борщ.
Он, видимо, решил, что и в этот раз пронесло. Что я, как обычно, проглотила его объяснения.
— Все, я в душ, — он устало махнул рукой и повернулся, чтобы идти к лестнице. — Завтра тяжелый день.
Он повернулся ко мне спиной.
И тут я это увидела. Сначала мельком, как что-то неправильное, за что цепляется глаз. Как я не заметила раньше? Когда он вошел, когда обнимал меня? Наверное, я просто не хотела замечать.
Его клубная футболка, та самая, в которой он уезжал сегодня утром, была надета наизнанку.
Это было так по-дурацки очевидно, что я не сразу поверила своим глазам. Все швы были наружу, а яркий логотип спонсора тускло просвечивал с изнанки. Это было невозможно не заметить. Эта деталь кричала громче любых признаний.
И перед глазами мгновенно, без моего спроса, вспыхнула картинка: чужие руки стаскивают с него эту футболку. Он, мой Стас, в чужой кровати, в чужой комнате, с чужой женщиной. А потом, в спешке, в темноте, торопясь домой к своей "удобной" жене, он натягивает ее обратно, даже не заметив, что ошибся.
Он уже был на первой ступеньке, когда мой голос, который, казалось, принадлежал не мне, а какой-то другому, остановил его.
— Стас.
Он обернулся. В его глазах плескалось неприкрытое недовольство.
— Ну что еще, Алис? Я спать хочу вообще-то.
Я не могла отвести взгляд от его формы. Я просто подняла руку и молча ткнула пальцем в его грудь.
Он непонимающе нахмурился, посмотрел вниз. На свою футболку.
И я увидела, как его лицо изменилось. Это была всего доля секунды. Уверенность сменилась... нет, не страхом. Не раскаянием.
Холодным, злым раздражением.
Он понял, что попался. Попался не на запахе, который можно было списать. А на чем-то глупом, материальном, неопровержимом.
Он медленно поднял на меня глаза. И та ухмылка, которая раньше сводила меня с ума, теперь выглядела омерзительно.
— Наблюдательная, — протянул он. — И что теперь?
Глава 2
— Наблюдательная, — протянул он, и в его голосе проскользнуло неприкрытое раздражение. — И что теперь?
Я молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Воздух на кухне, казалось, звенел от напряжения.
— Ну? Что ты молчишь, как воды в рот набрала? — рявкнул он. — Опять что-то себе напридумывала? Что не так?
Слова вырвались сами, тихие, но твердые, как камень.
— От тебя пахнет чужими духами, а твоя футболка наизнанку, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты был с другой.
Я ожидала чего угодно: крика, злости, очередного потока лжи. Но вместо этого он замер на секунду, посмотрел на меня так, будто впервые увидел, и его лицо вдруг изменилось. Раздражение исчезло, и он... рассмеялся. Негромко, устало, так, словно я сморозила самую большую глупость в его жизни.
— Господи, вот до чего усталость доводит, — он покачал головой, проводя рукой по своей вывернутой футболке. — Ты об этом? Серьезно? Алис, я думал, случилось что-то страшное.
Я молчала, не зная, что сказать. Его реакция была настолько не такой, как я ожидала, что я растерялась. Я приготовилась к крикам, к скандалу, к отрицанию, но не к этому снисходительному веселью.
— Алис, я же говорил, в ресторане был полный дурдом, — начал он объяснять, и его голос звучал так спокойно, так убедительно. Он подошел к столу и сел, глядя на меня снизу вверх. — Мы сидели за столом, и какой-то идиот-официант, восемнадцатилетний пацан, споткнулся и опрокинул на меня целый поднос. Там был какой-то ягодный соус к мясу, горячий. Вся футболка в этом липком дерьме. Тренер еще ржал, говорит, примета плохая. Я был злой как черт.
Он рассказывал, а я стояла истуканом. Картина была яркой и до обидного правдоподобной.
— Пришлось идти в машину, переодеваться в запасную футболку из сумки, — продолжал он. — В темноте, на заднем сиденье, торопился, чтобы обратно вернуться... Наверное, и вывернул. Я даже не заметил. Ты первая, кто сказал.
Он говорил, а я смотрела на него, и отчаянно хотела ему верить. Ну конечно, как все просто. Глупый официант, соус, спешка... Любой бы на его месте...
— Но... запах, — прошептала я. Это было последнее, за что цеплялся мой мозг. Соус не мог так пахнуть. — Духи...
Его лицо мгновенно стало жестким. Улыбка исчезла, и в глазах появился холодный, колючий блеск.
— Опять? Алис, мы это уже проходили. Я тебе уже объяснил! Там было сто человек! Фанатки, жены, журналистки! Все лезут обниматься, фотографироваться! — он повысил голос, и я вздрогнула. — Что ты от меня хочешь? Чтобы я шарахался от каждой женщины, которая ко мне подходит? Чтобы носил с собой табличку "Не обнимать, жена ревнует"?
Он встал. Медленно, угрожающе. И пошел на меня. Я невольно попятилась к стене.
— Я не понимаю, что с тобой происходит в последнее время, — продолжал он, наступая. Его голос гремел. — Я пашу на поле как проклятый, чтобы у тебя и у детей все было, возвращаюсь домой в четвертом часу ночи, вымотанный до предела, а ты встречаешь меня с допросом? Устраиваешь сцены ревности из-за футболки и какого-то запаха, который тебе померещился?
Он остановился в шаге от меня, глядя сверху вниз. Властный. Неприятный. И такой до боли родной.
— Ты просто устала, — сказал он уже тише, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. Он протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы были холодными. — Сидишь тут одна целыми днями, накручиваешь себя, придумываешь всякую ерунду. Тебе надо отдохнуть, котик.
Я смотрела в его глаза и чувствовала, как вся моя уверенность, такая хрупкая, испаряется, утекает, как вода сквозь пальцы. Может, он прав? Может, я и правда все надумала? Футболка... ну, всякое бывает. Запах... он же публичный человек, вечно в толпе...
— Я... — я хотела что-то сказать, но не нашла слов. Горло сдавило спазмом.
— Знаешь что? — он брезгливо поморщился, отдернув руку, словно прикоснулся к чему-то неприятному. — Я слишком устал для этого цирка. Я пойду спать в гостевую. Не хочу слушать твои вздохи и ворочания всю ночь, пока ты будешь переваривать свои фантазии.
Он развернулся и ушел, оставив меня одну посреди кухни.
Я стояла еще минут десять, прислушиваясь к тишине. Чувствовала себя полной, законченной идиоткой. Он так убедительно говорил. Наверное, я действительно сошла с ума от усталости и одиночества. Устроила скандал на пустом месте, обидела уставшего мужа.
Я медленно подошла к раковине и посмотрела на свое отражение в темном стекле. Уставшая, растрепанная женщина с безумными глазами.
Да, наверное, я и вправду просто сильно устала и напридумывала.
Глава 3
Я проснулась от солнечного луча, который бил прямо в глаза. Я так и не нашла в себе сил подняться в нашу спальню. Так и уснула прямо здесь, на кухне, сидя за столом и уронив голову на руки. Спина затекла, шея ныла, а в голове гудела тупая, ноющая боль. Первая мысль была примитивной, животной – как неудобно. И только потом память услужливо подбросила картинку: лицо Стаса, его футболка, удушливый запах чужих духов.
В доме было тихо. Слишком тихо. Обычно по утрам он шумел в ванной или гремел на кухне в поисках протеинового коктейля.
Я поднялась и на ватных ногах пошла наверх. Дверь в гостевую спальню была приоткрыта. Кровать была аккуратно заправлена, будто в ней и не спали. Он ушел. Уехал на тренировку, даже не разбудив меня. Не попрощавшись.
Часть меня испытала облегчение. Не нужно было смотреть ему в глаза, не нужно было натянуто улыбаться и делать вид, что все в порядке.
А другая, самая большая и глупая часть меня, съежилась от обиды. Он даже не посчитал нужным сгладить острые углы. Просто ушел, решив, что я, как всегда, переварю и успокоюсь.
«Наверное, я и вправду просто сильно устала и напридумывала», — повторила я вчерашнюю мантру, как заклинание. Я повторяла ее, пока чистила зубы, пока заваривала кофе, пока доставала из холодильника молоко для детской каши.
В восемь утра дом ожил. Топот маленьких ножек по лестнице, звонкий смех, а потом громкий крик: «Мама, я не хочу в садик!».
Я с головой ушла в утреннюю рутину: каша, мультики, заплетание тугих косичек дочке и вечный поиск потерявшегося носка сына.
Эти простые, понятные дела были моим спасательным кругом. Они позволяли не думать.
Когда я вернула детей из садика и школы, зазвонил телефон. На экране высветилось «Лана». Жена второго вратаря нашей команды. Моя так называемая «подруга», королева светских сплетен.
— Алисочка, привет, дорогая! — пропел ее голос. — Звоню узнать, как твое самочувствие. Мы тебя вчера так ждали на ужине, а Стас приехал один. Сказал, что тебе нездоровится и ты решила дома остаться. Мы все волновались. Тебе уже лучше?
Я замерла, вцепившись в телефон. Решила дома остаться? Я даже не знала ни о каком ужине, поэтому меня там и быть не могло.
Стас не просто солгал мне ночью, он подготовил эту ложь заранее, создав для меня роль больной жены. Но зачем?
— Привет, Лан, — я постаралась, чтобы мой голос звучал слабым и усталым, входя в навязанную мне роль. — Да, уже лучше, спасибо. Просто мигрень вчера скрутила, пластом лежала.
— Ой, бедняжка! — в голосе Ланы было столько фальшивого сочувствия, что у меня заныли зубы. — А зря ты не пришла! Самое интересное пропустила! После ресторана наш тренер, Михалыч, пригласил всю «основу» к себе домой! Представляешь? Мой-то в запасе сидит, так что нас не позвали. Говорят, до утра гуляли! Кирка, жена его, наверное, набегалась с закусками...
У меня похолодели руки. «После ресторана... к тренеру домой... до утра...»
Картинка медленно складывалась…
— Ладно, дорогая, я побежала, — защебетала Лана. — Целую!
Она отключилась. А я осталась стоять посреди гостиной, сжимая в руке телефон. Зачем? Зачем ему было врать всем, что я больна? Чтобы его не доставали с вопросами, где его жена? Чтобы спокойно провести время с кем-то? Но с кем?
И тут я поняла, что сегодня четверг. А по четвергам у женсовета нашего клуба обязательное мероприятие – мы ездили в подшефный детский дом. Лицо команды нужно поддерживать.
Я не хотела ехать. Я хотела залезть под одеяло и умереть. Но я не могла. Я была «женой Молота». Я должна была улыбаться, держать лицо, быть идеальной.
Через час я, накрашенная, одетая, с идеальной укладкой и натянутой улыбкой, входила в холл детского дома. Девочки уже щебетали, обсуждая последние сплетни. Я поздоровалась со всеми, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.
И тут ко мне подошла она.
Кира. Жена тренера. Высокая, эффектная блондинка в обтягивающем кашемировом платье. Она всегда была центром внимания.
— Алисочка, привет! — она широко улыбнулась и шагнула ко мне, чтобы обнять. — Как жаль, что ты вчера не пришла! Стас сказал, что ты приболела.
Она прижалась ко мне в дружеском объятии.
И я почувствовала его.
Этот запах.
Густой, приторно-сладкий, удушливый. Он исходил от ее волос, от ее шеи, от ее дорогого платья. Он окутал меня, забился в нос, парализуя волю.
Это был тот самый запах. Запах с кожи моего мужа.
Мир не рухнул. Он просто остановился. Я стояла, обнимая любовницу своего мужа, а она что-то говорила мне, улыбалась, и ее голос доносился до меня как будто из-под толщи воды.
В голове была только одна мысль, оглушительная в своей простоте.
Это она.
Глава 4
Время остановилось. А потом потекло снова, но как-то неправильно, вязко, словно патока. Я стояла, обнимая Киру, и улыбалась. Мышцы лица сами собой сложились в привычную, вежливую гримасу. Я была женой «Молота». Я умела улыбаться, когда хотелось кричать.
Вокруг смех, гул, гам, но я ничего не слышала, кроме шума крови в ушах и ее голоса.
— ...а я себе решила устроить отпуск! Полечу на Бали, — щебетала она мне прямо в ухо, а я чувствовала, как ее духи, ее запах, въедаются в мою одежду, в мою кожу. Она отстранилась и подмигнула остальным девочкам. — С мужем? Ну какой с мужем? От мужей тоже надо отдыхать, вы же понимаете, о чем я? Но одной мне там точно скучно не будет, уж поверьте.
Я медленно отстранилась. Мои руки были как деревянные. Я посмотрела ей в глаза – голубые, наглые, счастливые. Она ничего не подозревала. Для нее я была просто Алисой. Удобной, тихой Алисой, женой ее любовника.
— Прости, Кира, — мой голос прозвучал на удивление ровно. — Мне что-то снова нехорошо. Голова разболелась.
— Ой, бедняжка! Опять твоя мигрень? — в ее голосе было столько фальшивого сочувствия, что меня затошнило. Она участливо коснулась моей руки. — Конечно, беги домой! Отлежись!
Я кивнула, развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Я чувствовала на своей спине ее взгляд и взгляды других жен. Наверное, они шептались: «Опять у Алиски мигрень. Какая же она слабенькая».
Пусть. Пусть шепчутся.
Я села в машину и захлопнула дверь. Тишина в салоне оглушила меня. Я несколько минут просто сидела, вцепившись в руль, и смотрела на пестрых, смеющихся детей за забором детского дома.
А потом меня накрыло.
Это была не истерика. Я не кричала. Я не плакала. Меня просто начало трясти. Крупной, неудержимой дрожью, от которой стучали зубы. Я вцепилась в руль, пытаясь унять это, но тело меня не слушалось.
Он не просто изменил мне. Он изменил мне с ней. С Кирой, которая учила меня печь ее «фирменный» яблочный пирог. С Кирой, чьи дети играли с моими детьми. С Кирой, которую я считала подругой.
Они делали это у меня под носом. Они смеялись надо мной. Интересно, другие жены знают, догадывались?
Вся моя жизнь, такая идеальная, такая правильная, оказалась фарсом. Просто каким-то дурацким фарсом, где я, кажется, была единственной, кто не понимал, что происходит.
Я завела машину и поехала домой. Дорога была как в тумане. Я ехала на автомате, не замечая светофоров, и один раз едва не выехала на встречную полосу. Чей-то гудок вырвал меня из оцепенения.
Дома я прошла на кухню и налила себе стакан воды. Руки все еще дрожали. Я посмотрела на свой телефон. Там не было ни одного пропущенного от Стаса. Конечно. Зачем ему звонить? Он уверен, что я, как всегда, все проглотила. Удобная, тихая Алиса.
Я поднялась на второй этаж и вошла в нашу спальню. Его половина кровати. Его подушка. Его тумбочка, на которой стояла наша свадебная фотография. Я взяла ее в руки. Мы там были такие счастливые. Такие молодые. Такие влюбленные.
Я прижала рамку к груди.
«Нет, — прошептал какой-то голос внутри меня. Голос той части меня, которая без памяти любила своего мужа. — Не может быть».
Это просто совпадение. Ну да, от него пахло духами Киры. А может, и не ими вообще, а просто похожими. Просто я, серая мышь, совсем не разбираюсь в ароматах.
Или, может быть, она случайно брызнула на него ими? Ну как-то, случайно… Или их верхняя одежда в ресторане висела рядом, и запах просто перешел с ее пальто на его куртку, а потом на него.
Да, точно, так и было! Просто дурацкое, нелепое совпадение.
А Стас... Он просто устал. Он был зол, поэтому и наврал про официанта, чтобы я отстала. Он же видел, что я не в себе. Да, точно. Именно так все и было. Он защищал меня.
Я судорожно цеплялась за эти мысли, как за спасательный круг. Я не могу, не имею права рушить все из-за своих дурацких подозрений. Из-за дурацкого запаха и футболки.
Я поставила фотографию на место. Сердце колотилось, но я заставила себя дышать ровно. Я просто устала. Я накрутила себя, как он и говорил. Это все просто дурацкие, нелепые совпадения.
Футболка, запах, слова Ланы... Всему найдется простое, логичное объяснение. Обязательно найдется…
Стас придет с тренировки, уставший, и я спокойно, без криков, его обо всем расспрошу. И он посмеется над моей глупой ревностью, обнимет и успокоит.
Он объяснит, что Кира просто слишком сильно его обняла, или что они сидели в машине все вместе, она переборщила с духами и запах остался. Он найдет объяснение. Он всегда находил. Он объяснит всё.
И все снова будет хорошо, как было всегда. Должно быть хорошо.
Я верила в это изо всех сил, потому что альтернатива была невыносимой. Я буду ждать.
Я спустилась вниз, на кухню, чтобы приготовить ужин.
И в этот момент входная дверь хлопнула, и снизу донесся восторженный визг детей:
— Ура! Папа пришел!
Глава 5
— Ура! Папа пришел!
Я замерла с ножом над куском мяса. Сердце ухнуло куда-то в пятки и забилось так, что зашумело в ушах. Я медленно повернулась к входу на кухню, судорожно вытирая руки о фартук. Ноги вдруг стали ватными.
Он вошел.
Не монстр, которого я рисовала в своем воображении. Не холодный, властный чужак. А мой Стас. Тот, в которого я влюбилась двенадцать лет назад и любила все эти годы
Он выглядел уставшим, измотанным, но улыбался. Той самой своей мальчишеской, обезоруживающей улыбкой.
В одной руке он держал огромный букет моих любимых пионов, в другой – пакет из кондитерской.
Дети уже висли на нем, а он, смеясь, подхватил обоих на руки, прижав к себе.
— Тигры мои! А ну, дайте отцу вздохнуть!
Он поцеловал Машу в макушку, потрепал Мишку по волосам и поставил их на пол. А потом посмотрел на меня.
Я стояла и молчала, не в силах вымолвить ни слова.
Он подошел ко мне. Медленно, будто ожидая от меня чего-то. В его глазах больше не было вчерашнего льда, только вина и нежность.
— Прости меня, Алис, — сказал он тихо, протягивая мне цветы. — Я вчера был не в себе. Просто... чертовски устал. Матч был тяжелый, потом этот идиотский ужин, пресса... Нервы были натянуты, как струна. А ты под горячую руку попала. Я такой дурак.
Он притянул меня к себе и крепко обнял, уткнувшись носом в мои волосы.
— Ты же знаешь, что ты у меня одна. Самая лучшая. Как от тебя пахнет... родная моя.
Я стояла в его объятиях, вдыхала его запах – на этот раз он пах только собой и гелем для душа. Я отчаянно пыталась уловить хоть тень, хоть отголосок того, другого, приторно-сладкого запаха. Но его не было.
И весь тот ужас, что сковывал меня последние сутки, медленно, очень медленно начал отступать.
Конечно, он устал. Конечно, я накрутила. Футболка, запах...
Господи, какая же я идиотка.
— Прости, что наговорил глупостей, — прошептал он. — Я тебя люблю. Больше всего на свете. Тебя и вот этих двух бандитов.
Я наконец-то выдохнула. Я обняла его в ответ, уткнулась лицом в его плечо, и у меня потекли слезы. Но это были слезы облегчения. Гора, давившая мне на грудь, рухнула.
— И я тебя люблю, — прошептала я. — Прости, я тоже... я просто испугалась.
— Глупышка, — он улыбнулся и поцеловал меня в лоб, вытирая мои слезы. — Так, а что у нас на ужин? Стейк? Обожаю!
Вечер был идеальным.
Он был таким, каким не был уже очень давно. Он шумно возился с детьми в гостиной, пока я накрывала на стол. Я слышала, как он рычал, изображая тигра, и как они визжали от восторга.
— Мама, мама, смотри! — Мишка прибежал на кухню, размахивая листком бумаги. — Я нарисовал, как папа забивает гол! Это мы на трибунах!
Я посмотрела на неумелый рисунок, где три палочных человечка махали руками, и улыбнулась.
За ужином мой муж был в центре внимания. Он без умолку болтал, рассказывая смешные истории с тренировки.
— Алис, ты бы видела, что вчера было, — смеялся он, наливая мне вина. — Этот ужин в ресторане... такая тоска. Все такие важные, спонсоры, руководство. И Кира, жена Михалыча, носилась от стола к столу... Боже, как от нее несло духами, у меня голова разболелась. Я сидел и думал: «Господи, вот бы сейчас домой, к тебе».
Я замерла с бокалом в руке. Он сказал это. Пожаловался на ее духи.
Я опустила глаза, чувствуя, как краска стыда заливает мне щеки. Какая же я дура. Я готова была обвинить его в измене... из-за того, что он просто посидел рядом с женщиной, которая вылила на себя полфлакона парфюма.
— Да, она... она любит яркие ароматы, — только и смогла выдавить я.
— Это не аромат, это химическая атака какая-то, — отмахнулся он. — А стейк твой – это просто отвал башки. Серьезно, Алис. Ты – единственное, что держит меня на плаву.
Я смотрела на него, на наших смеющихся детей, и чувствовала, как в груди разливается забытое тепло. Все хорошо. Все было хорошо. Это был просто срыв. Просто мы оба устали.
После ужина, когда мы уложили детей, он подозвал меня в гостиную.
— У меня для тебя кое-что есть, — он достал из кармана маленькую бархатную коробочку.
— Стас, не стоило...
— Стоило. В качестве извинений за вчерашнее. Я не должен был так с тобой.
Я открыла. Внутри, на черном бархате, лежали изящные серьги с сапфирами. Точно такие, на которые я засматривалась в витрине на прошлой неделе. Я тогда еще подумала, что они безумно дорогие, и просто прошла мимо.
— Ты запомнил... — прошептала я.
— Я все помню, котик, — он улыбнулся, достал серьги и сам надел их мне, его теплые пальцы коснулись моей мочки. — Ты у меня самая красивая.
Я была абсолютно счастлива. Я прикоснулась к холодному камню. Все мои страхи, все подозрения – все это было просто дурным сном, бредом уставшей женщины.