Повести о настоящей любви

Часть 1. Прощальный бал

I

Петербург. Декабрь тысяча восемьсот двадцать пятого года.

Снег падал крупными медленными хлопьями на набережную Мойки, на золочёные шпили, на замёрзшие каналы. Огни особняков горели за морозными стёклами — жёлтые, тёплые, обещающие. По улицам катились сани и кареты, взметая снежную пыль, скрипя полозьями, звеня колокольчиками. Кучера в тулупах покрикивали на лошадей. Из открытых на мгновение дверей вырывалась музыка — то струнный квартет, то мазурка, то нежное журчание клавикорда.

Это был последний бал уходящего года. Последний бал уходящей эпохи. Хотя тогда ещё никто об этом не знал.

Особняк князей Лаваль на Английской набережной сиял всеми своими окнами. У парадного входа выстроились кареты, лакеи в напудренных париках помогали дамам выходить, поддерживали шлейфы. Швейцар в ливрее с золотыми галунами встречал гостей поклоном. В передней снимали шубы, отряхивали снег, поправляли причёски перед высокими зеркалами.

По широкой мраморной лестнице поднимались в зал. Там, наверху, уже играл оркестр. Там кружились пары. Там пахло свечами, духами, шампанским и той особой праздничной свежестью, которая бывает только на настоящих балах.

II

Мария Николаевна Волконская стояла у одного из высоких окон и смотрела на снег.

Ей было двадцать лет. Она была очень красива — той тёмной, южной, почти испанской красотой, которую она унаследовала от матери. Чёрные волосы, уложенные высокой причёской по последней парижской моде, оттеняли смуглую кожу. Тёмно-синее бархатное платье с открытыми плечами подчёркивало тонкую талию. На шее — жемчужное ожерелье, подарок мужа к рождению сына.

Сын. Николушка. Ему было всего три месяца. Мария оставила его дома с кормилицей и няней, но мысленно она всё время возвращалась к нему. Как он там? Не плачет ли? Проснулся ли к вечернему кормлению?

— Машенька, ты что стоишь одна? — раздался за спиной знакомый голос.

Мария обернулась. Перед ней стояла Екатерина Ивановна Трубецкая — её подруга, почти сестра. Катя. Высокая, светловолосая, с открытым добрым лицом и умными серыми глазами. На ней было платье цвета слоновой кости, украшенное мелким жемчугом. Она держала в руках бокал шампанского.

— Задумалась о Николушке, — призналась Мария и улыбнулась. — Первый раз оставила его на весь вечер. Всё сердце не на месте.

Екатерина покачала головой и мягко коснулась её руки.

— Первый раз всегда трудно. Но ты не переживай. Твоя няня — золото. И кормилица хорошая. С ним всё в порядке. А ты, между прочим, на балу. Смотри — все на тебя оглядываются. Даже государь заметил.

Мария невольно повела глазами по залу. Действительно — в дальнем углу, у камина, стоял Николай Павлович Романов, только что взошедший на престол. Молодой ещё император — ему было двадцать девять лет. Высокий, статный, с холодным правильным лицом. Он о чём-то беседовал с генерал-адъютантом Бенкендорфом, но взгляд его — Мария готова была поклясться — на мгновение задержался на ней.

Она отвела глаза. Николай был ей неприятен. Слишком много в нём было прусской выправки, слишком мало русской теплоты. Не то что покойный государь Александр Павлович — тот был мечтательный, светлый, окружённый ореолом победителя Наполеона. А этот — жёсткий, прямой, как оловянный солдатик.

Впрочем, что она понимает в императорах. Она — двадцатилетняя княгиня, счастливая жена, молодая мать. Её дело — любить мужа и растить сына.

— Где Сергей? — спросила она, оглядываясь. — Что-то я его давно не вижу.

III

Сергей Григорьевич Волконский, князь, генерал-майор, кавалер многих орденов, стоял в дальнем кабинете хозяина дома вместе с несколькими офицерами. Они говорили негромко. Слишком негромко для бала. Слишком серьёзно для праздничного вечера.

Ему было тридцать семь лет — возраст расцвета для мужчины его положения. Высокий, стройный, с благородным умным лицом. Тонкие черты, внимательные тёмные глаза, чуть тронутые сединой виски. На груди — Георгий четвёртой степени и золотая шпага «За храбрость». Герой войны двенадцатого года. Участник Бородинского сражения. Тот, кто входил в Париж вместе с русской армией.

Рядом с ним стоял его старый друг — Сергей Петрович Трубецкой. Тоже князь. Тоже герой войны. Тоже человек с чистым сердцем и высокой душой. Муж Екатерины Ивановны.

И ещё несколько человек, известных всему Петербургу. Полковник Пестель. Капитан Муравьёв-Апостол. Подпоручик Каховский. Все — люди чести. Все — участники той войны, которая освободила Европу от тирании Наполеона.

— Сергей Петрович, — говорил Волконский Трубецкому вполголоса, — если что-то пойдёт не так… прошу тебя, позаботься о Марии. Она молода. Она может не понять сразу.

Трубецкой посмотрел на друга долгим взглядом.

— Ты уверен, что мы поступаем правильно?

— Уверен, — тихо ответил Волконский. — Россия задыхается. Нельзя больше молчать. Мы — те, кто должен сказать слово. Кто, если не мы? Мы прошли через ад войны. Мы видели, как живут люди в Европе. Мы знаем, что можно иначе. И мы обязаны сделать это для нашего народа.

— Народ нас поймёт?

— Может, не сразу. Может, не эти люди. Но следующие поколения — да. Обязательно да. Мы бросаем зерно, Серёжа. Плоды соберут другие. Не мы.

Пестель, стоявший рядом, кивнул с холодной решимостью:

— Значит, четырнадцатого. Сенатская площадь. Не отступать.

— Не отступать, — эхом повторили остальные.

Волконский на секунду закрыл глаза. Перед ним встало лицо Марии — её тёмные глаза, её улыбка, её нежная шея с жемчужным ожерельем. И маленький Николушка — пухлые щёчки, крошечные пальчики, сосредоточенный взгляд.

«Господи, — подумал он. — Прости меня. Я делаю это ради них. Ради того, чтобы мой сын жил в другой России. В свободной. В достойной. Прости меня, Мария».

IV

— Куда же он делся? — недоумевала Мария, обходя зал. — Начнётся вальс — а его нет.

— Пойдём поищем, — предложила Екатерина. — Мой Сергей тоже куда-то запропастился. Наверное, они вместе. Известно же, что где твой Сергей, там и мой.

Они пошли через анфиладу залов. Мимо игральной комнаты, где важные генералы за зелёными столами хмурились над картами. Мимо буфетной, где лакеи разливали шампанское в высокие бокалы. Мимо музыкального салона, где юная барышня играла на арфе, а несколько молодых офицеров стояли вокруг, галантно ей аплодируя.

— Вот они, — сказала Екатерина и показала глазами.

В дальнем конце коридора приоткрылась дверь кабинета. Оттуда вышли несколько мужчин. Все — знакомые. Все — с одинаково серьёзными лицами. Они обменялись короткими рукопожатиями и разошлись в разные стороны, стараясь не привлекать внимания.

Сергей Волконский увидел жену и быстро пошёл ей навстречу. По его лицу пробежала тень — и тут же сменилась улыбкой. Той самой улыбкой, которую Мария так любила. Открытой, тёплой, только для неё.

— Машенька! Ты меня искала?

— Искала, — она вглядывалась в его лицо. — Ты какой-то… не такой. Что случилось?

— Ничего, душа моя. Совсем ничего. Дела скучные — служебные. Отчёт какой-то надо составить. Я как раз с товарищами обсуждал.

Он лгал. Мария почувствовала это сразу — как чувствует только любящая жена. Что-то было не так. Что-то тревожное висело в воздухе. Она видела это в его глазах — глубоко, за улыбкой.

Но она не стала расспрашивать. Не сейчас. Не здесь. Дома, ночью, когда они останутся одни, — она спросит.

V

Заиграл вальс — тот самый «Grande Valse» Штрауса, который в тот год свёл с ума весь Петербург. Пары понеслись по паркету. Сотни свечей отражались в высоких зеркалах, в хрустале люстр, в бриллиантах на дамских шеях.

Сергей Волконский взял жену за руку и вывел её на середину зала.

— Позвольте пригласить вас, ваше сиятельство, — сказал он с шутливой торжественностью и поклонился.

— Извольте, ваше сиятельство, — Мария сделала книксен и улыбнулась.

Они закружились в вальсе. Он вёл её твёрдо и легко — как всегда. Его рука лежала на её талии, его дыхание было близко-близко. И на несколько минут Мария забыла всё — и своё беспокойство, и тревогу за сына, и то странное чувство, которое кольнуло её при виде мужа, выходящего из кабинета.

— Помнишь наш первый вальс? — спросил он тихо, когда музыка позволила ему говорить.

— В Одессе. У моего отца. Мне было пятнадцать. Ты приехал с фронта. Ты был в мундире с орденами. Я думала, что упаду в обморок.

— А я думал: вот девочка, которая будет моей женой. И плевать, что она младше меня на семнадцать лет. И плевать, что её отец меня, может быть, не отдаст. Я всё равно буду ждать. Хоть десять лет. Хоть двадцать.

— И ждал же, — улыбнулась она. — Целых пять лет.

— Ждал. И дождался. Ты — самое лучшее, что было в моей жизни, Машенька. Ты и Николушка. Помни это. Что бы ни случилось — помни. Я всегда любил только тебя.

Она вгляделась в его лицо. Что-то в его голосе. Что-то в его глазах. Как будто он прощался.

— Серёжа… — начала она.

Но в этот момент музыка закончилась. Гости зааплодировали. Оркестр заиграл вступление к следующему танцу. Кто-то подошёл к ним — какой-то генерал с супругой. Начались обычные бальные разговоры: погода, здоровье, последние новости из Парижа.

Мария улыбалась, отвечала невпопад, но сердце её сжималось от неясной тревоги. Она искала глаза мужа — а он смотрел куда-то поверх её плеча. В окно. В снег. В темноту петербургской ночи.

VI

Уже за полночь они возвращались домой в своей карете.

Снег всё падал. Лошади бежали неспешно, копыта звонко стучали по мостовой. Внутри было тепло — от собольей полости, которой Сергей заботливо укрыл жену, и от нагретых кирпичей, которые старый кучер Прохор положил на пол.

Мария прижалась к плечу мужа. Он обнял её одной рукой.

— Серёжа, — сказала она, — скажи мне правду. Что-то случилось?

Он молчал долго. Так долго, что она подумала: он не ответит. Потом произнёс — очень тихо, почти шёпотом:

— Машенька. Скоро может случиться нечто важное. Очень важное. Я не могу тебе сказать больше. Не сейчас. Но обещай мне одну вещь.

— Что?

— Что бы ни случилось со мной… что бы ни говорили обо мне… что бы ты ни услышала… помни: я всё делал ради России. Ради нашего сына. Ради того, чтобы в этой стране можно было жить как люди, а не как рабы. Помни это. И — если получится — расскажи Николушке. Когда он вырастет. Расскажи, что его отец был не преступником. А человеком, который хотел добра. Обещаешь?

Мария почувствовала, как холодеют её руки.

— Серёжа, что ты говоришь? Ты меня пугаешь. Какое «случится»? Что ты задумал?

Он посмотрел ей в глаза — долго, прямо, без улыбки. И сказал только:

— Обещай.

— Обещаю, — прошептала она.

Он наклонился и поцеловал её. Так, как не целовал никогда раньше. Так, как целуют в последний раз.

Карета катилась по спящему Петербургу. Снег падал на золотые купола Исаакия. На замёрзшую Неву. На Сенатскую площадь, ещё пустую, ещё тихую, ещё не знающую, что через несколько недель по этому снегу побежит кровь.

Мария прижалась к мужу и закрыла глаза. Ей было двадцать лет. Она была замужем два года. У неё был трёхмесячный сын. И вся её жизнь — как ей казалось — была ещё впереди.

Она ещё не знала, что этот бал был последним. Что этот вальс был последним. Что этот поцелуй — почти последний. Что через несколько недель в её дом придут жандармы. Что её мужа арестуют. Что его приговорят к каторге. Что она поедет за ним через всю Россию, оставив грудного ребёнка. Что она увидит его снова только через год — в кандалах, в грязном остроге, за тысячи вёрст от Петербурга.

Она ещё не знала, что впереди — тридцать лет Сибири. Тридцать лет любви. Тридцать лет верности. Тридцать лет подвига, о котором будут рассказывать её внуки и правнуки.

Она ещё ничего не знала.

Снег падал. Карета катилась. И жизнь, как ей казалось, была ещё впереди.

I

Четырнадцатое декабря тысяча восемьсот двадцать пятого года.

Петербург проснулся в морозной дымке. Термометр за окном показывал минус восемь. Небо было низкое, свинцовое, тяжёлое. Ночью снова шёл снег — и теперь весь город был укрыт свежим белым покровом, ещё нетронутым, ещё чистым.

Мария Николаевна Волконская проснулась рано. Ей приснился странный сон — она стояла на льду замёрзшей реки, а лёд под ногами трескался, и она видела чёрную воду, которая тянула её вниз. Она проснулась с криком.

Рядом было пусто. Сергей встал ещё раньше и уже ушёл.

Она села в постели, прижав руку к груди. Сердце колотилось. Что-то было не так. Что-то большое, тёмное, неотвратимое.

Она услышала, как в соседней комнате плачет Николушка. Быстро надела халат, прошла к нему. Кормилица уже взяла его на руки, что-то напевала, укачивала. Малыш увидел мать и потянулся к ней ручками. Мария взяла его. Он был тёплый, живой, пахнущий молоком.

— Что там, ваше сиятельство? — тихо спросила кормилица. — На вас лица нет.

— Плохой сон приснился, Дарья. Не могу отойти.

Она села в кресло у окна, прижала сына к груди. За окном — заснеженная набережная Мойки. Утренние прохожие в тёплых шубах. Извозчики. Всё как всегда. Обычный петербургский день.

Но что-то было не так.

II

Сергей Волконский в это утро был не в Петербурге. Ещё накануне ночью он выехал в свою часть — в Умань, где стоял его полк. Он не мог быть в столице в этот день. Он должен был поднять свою часть на юге — по плану, о котором ни слова не знала Мария.

Но многие его товарищи были здесь. В Петербурге. В казармах и на квартирах. Готовые к тому, что должно было случиться в этот день.

Сергей Петрович Трубецкой — тот самый, с кем Волконский шептался на балу, — с раннего утра был на ногах. Он был назначен диктатором восстания. Именно он должен был возглавить войска, которые сегодня выйдут на Сенатскую площадь.

Но что-то в нём надломилось этой ночью. Он не спал. Он ходил по кабинету взад и вперёд. Он смотрел на портрет жены — Екатерины, милой Кати, — и думал: «Что будет с ней? Что будет со всеми нами?»

План был такой. Сегодня утром сенаторы должны присягать новому императору — Николаю Павловичу. Восставшие полки должны выйти на площадь и не дать этой присяге состояться. Требовать конституции. Требовать освобождения крестьян. Требовать ограничения самодержавия.

Но было одно «но». Никто точно не знал, как поступят другие полки. Никто не знал, будет ли поддержка. Никто не знал, что сделает молодой император — уступит ли, испугается ли, применит ли силу.

Трубецкой знал: если восставшие проявят твёрдость — есть шанс. Если промедлят — всё погибнет.

Он взял шапку, шинель. Посмотрел ещё раз на портрет жены. Перекрестился. И вышел из дома.

Куда он пошёл — история сохранила по-разному. По одной версии — прятался у знакомых. По другой — так и не решился приехать на площадь, испугался, растерялся, надломился. По третьей — метался по городу, не находя себе места.

Как бы то ни было — на Сенатской площади его в тот день не было. Диктатор восстания не пришёл к своим войскам. И это стало одной из главных причин поражения.

III

К одиннадцати часам утра всё началось.

Первым на площадь вышел Московский лейб-гвардии полк. Молодые офицеры — братья Александр и Михаил Бестужевы, Дмитрий Щепин-Ростовский — вывели солдат из казарм, объявив, что нужно защитить законного государя Константина Павловича. Солдаты не знали всей подоплёки. Для них это было делом чести — присягать законному наследнику, а не тому, кому кажется, что он должен править.

Полк построился на Сенатской площади в каре — плотным четырёхугольником. Солдаты — в тёплых шинелях, с ружьями наперевес. Молодые лица, красные от мороза. Растерянные и решительные одновременно.

За Московским полком подошёл Гвардейский морской экипаж. Матросы под командованием капитан-лейтенанта Николая Бестужева — брата тех самых Бестужевых. Ещё около тысячи человек.

Потом — гренадёры лейб-гвардии Гренадёрского полка. Их привёл поручик Александр Сутгоф.

Всего на площади собралось около трёх тысяч восставших. Немало. Но и не много — против всей столичной гвардии, которую мог поднять новый император.

IV

На площадь начали собираться люди.

Слухи о том, что «что-то происходит», разнеслись по городу быстро. Приказчики бежали от лавок. Ремесленники выходили из мастерских. Служащие покидали конторы. Простой петербургский люд стекался к Сенатской, чтобы посмотреть, услышать, понять.

К полудню на площади и на прилегающих улицах собралось несколько десятков тысяч человек. Толпа была огромной. И — сочувствовала восставшим. Кричали: «Ура!», подбадривали солдат, кидали в конных жандармов камнями и поленьями.

Один из свидетелей потом писал: если бы восставшие обратились к народу, если бы объявили о своих истинных целях — освобождение крестьян, конституция, — если бы позвали за собой… многотысячная толпа пошла бы за ними. И тогда исход дня мог быть совсем иным.

Но восставшие молчали. Они стояли в каре и ждали. Ждали диктатора Трубецкого. Ждали, что подойдут другие полки. Ждали, что новый император испугается и уступит.

Они ждали.

А время шло.

V

Молодой император Николай Павлович в этот день проявил всё, что было в его характере — жёсткость, решимость, холодный расчёт. Он понимал: если сейчас проявить слабость — не только трон потеряет, но и жизнь. Его самого могут убить, как убили его отца, императора Павла, двадцать пять лет назад.

Он лично взял на себя командование верными войсками. Собрал их вокруг Зимнего дворца, потом двинул к Сенатской. Артиллерию — четыре орудия — приказал подтянуть к самой площади.

К восставшим послали переговорщиков. Первым пошёл генерал-губернатор Петербурга Милорадович — герой войны двенадцатого года, кумир солдат. Он въехал на белом коне в самый центр восставших полков, начал говорить, убеждать, вспоминать, как они вместе воевали, как вместе брали Париж.

Солдаты слушали. Многие колебались.

И тогда Каховский — один из декабристов, известный своей горячностью, — вытащил пистолет и выстрелил в Милорадовича.

Пуля попала в бок. Генерал упал с коня. Его унесли — умирающего, но ещё живого. Через несколько часов Милорадович скончался.

Это была первая кровь. И, как оказалось, кровь была не последней.

VI

Дома у Волконских продолжался обычный день.

Мария кормила Николушку. Играла с ним. Смотрела в окно на снег. Иногда её сердце сжималось от той же неясной тревоги, что мучила её с утра, — но она отгоняла эти мысли. Мало ли что кажется. Мало ли что снится. Жизнь идёт своим чередом.

Около двух часов дня к ней приехала мать — Софья Алексеевна Раевская. Приехала непривычно рано, взволнованная, с раскрасневшимся лицом.

— Машенька, ты слышала?

— Что, маменька? Что случилось?

— В городе беспорядки. На Сенатской. Какие-то полки взбунтовались. Отказались присягать государю. Стоят на площади с оружием. Николай Павлович стягивает войска. Может быть кровь.

Мария побледнела. Она всё поняла в одно мгновение. Это. То, о чём говорил Сергей. То, чего он не мог ей сказать.

— Кто там? — прошептала она. — Кто там из наших?

Мать посмотрела на неё — и не смогла ответить. Только опустила глаза.

— Я не знаю точно. Говорят разное. Твой Сергей вроде бы уехал ещё вчера в полк, на юг. Он не здесь. Слава Богу. Но… но там могут быть его друзья. Трубецкой. Бестужевы. Многие.

Мария почувствовала, как ноги её подкашиваются. Она села на диван. Прижала руки к груди.

— Маменька, а Катя? Где Катя Трубецкая?

— Я не знаю. Наверное, дома. Ждёт мужа.

— Я должна к ней. Немедленно.

— Машенька, побойся Бога! На улицу выходить нельзя! Стреляют, говорят!

Но Мария уже вставала. Уже звала горничную. Уже приказывала запрягать сани.

VII

К четырём часам дня на Сенатской площади всё было кончено.

Николай Павлович ждал до последнего. Он посылал переговорщиков. Он выводил митрополита с крестом. Он давал восставшим шанс сдаться и разойтись.

Восставшие не расходились. Они стояли в каре — упрямо, обречённо, героически. Они ждали чуда, которого не случилось. Трубецкой так и не пришёл. Другие полки не подошли. Народ, тысячи которого стояли на прилегающих улицах, так и не был позван за собой.

И тогда император отдал приказ. Приказ, который потом мучил его всю жизнь. Приказ, о котором он никогда не любил вспоминать.