Кабинет с видом на задворки сознания

— Мысль у меня такая, что мой образ, реноме в обществе, так сказать, в общественной, в общественном сознании, это мне такая мысль пришла, доктор, уточнил он, что я больше не воспринимаюсь как серьёзное лицо. Да, безусловно, я и раньше был лицом шутейным, комическим, сатирическим, ироничным, можно даже сказать, где-то юморным. Но юмор, сатира — это всё моё, это всё — я. Иногда в какие-то годы, доктор, я реально понимал, что я — это и есть и юмор, и сатира. И конкурентов у меня просто нет, понимаете?

— Да-да-да-да, мы помним, мы помним и понимаем, помним.

— Ну вот, доктор, и сейчас, вот как бы закрыв глаза и подключившись к этому общественному сознанию, как будто бы мне кажется, что меня тупо, мать твою, забыли! Забыли и растоптали. Ну, растоптали какие-то конкретные люди, да? Не будем их называть, понимаешь.

— Не-не-не, ни в коем случае, Гирш. Ни здесь у меня и нигде более не вздумайте. При себе держите, продолжайте.

— Да. Эти конкретные люди растоптали. За что? Почему? За что?

— Ну ладно, Гирш, всё, давайте дальше к сути, к сути, к сути.

— Да. Общество в виде совершенно абстрактных людей каких-то, количества этих людей, которые никаких решений, естественно, не принимают, но которые, безусловно и послушно следуют, так вот: они меня и забыли. Забывают, забыли. Кто-то частично забыл уже, кто-то постепенно забывает так, что забывают-забывают, и тоже уже раз — и забыли! И всё! То есть, не показывают меня, меня не видно, не слышно, меня отменили, доктор! Я это могу сказать вслух.

— Да, можете, да.

— Вот, меня отменили! По-настоящему, получается, время не просто лечит, время стирает.

— Так-так-так, давайте, давайте, давайте, вот-вот подходим.

— Да, доктор, время стирает из общественного сознания тех, кто в нём долго не появляется. Доктор, а где мне появиться? Я же не буду становиться обычным рядовым каким-то блогером, шмогером или простите, журналистом, чтобы где-то у кого-то какие-то брать интервью? Ведь, доктор, я же не журналист, ведь, доктор, я же не блогер. Доктор, я — лицо, я — сам юмор, я — сама сатира. Я — сам смех, доктор, я всегда… Это я, но, к сожалению, смех не может задавать вопросы и слушать ответы и делать интервью. Не может. Ну и юмор. Я не могу вот так выйти, Гирш Уркагандт, со всем моим бэкграундом, вот так выйти просто куда-то к микрофону, к публике и просто дрючить какой-то заготовленный стендап. Потому что не умею я шутить онлайн, что называется, вот так вот. Я умею шутить, но не онлайн, понимаете? Я умею шутить какие-то свои шуточки ситуативные. Мне нужен кто-то второй, чтобы с ним коммуницировать вместе и на этом строить свой юмор. А вот так, чтобы выйти одному — нет, я не могу, доктор, я из-за этого очень сильно переживаю до чесотки на локтях и под коленками.

— Так-так-так, давайте, давайте, вот-вот, вот-вот, вот-вот пошла-пошла уже руда, давайте-давайте, не останавливайтесь!

— Ну вот, доктор. И что же мне? А журналистом я совершенно быть не могу никак. Доктор, хоть я и на телеке очень много лет, но нет во мне этого, понимаете? Мне вообще плевать на всю политическую повестку любую. Доктор, на все эти новости… Я не смотрю телевизор, хоть я в нём работал. Надеюсь, что буду работать, но уже не знаю, буду ли? Ещё надеюсь, но вряд ли. Но никак новости — это не моя профессия. События — не моя профессия. Публицистика — не моя стезя. Никак. Я не пишу, я не размышляю. Вот в чём проблема. Я только ситуативно смеюсь, ситуативно могу и заплакать, но я не живу в одной и той же информационной среде, в которой живёт вся эта страна, доктор. Я хотел бы именно так её назвать — «эта страна». Потому что для меня любая страна будет «этой», где бы я ни был. Я сам по себе, а я буду в Америке — для меня Америка будет «этой страной». Буду я где угодно, и для меня та страна где угодно будет «этой страной». Нигде я не могу сказать, что это — моя страна, ни про что, ни про какой народ я не могу сказать, что это — мой народ. Только я, моя семья, мои дети, вот только это — моё. Моя работа и мои деньги, а всё остальное я не могу к себе притязательно никак приблизить.

— Ну, давайте-давайте, вот-вот, мы подходим.

— Доктор, что ещё? Знаете, меня не просто забывают, надо мной ещё начинают потихонечку смеяться, я это чувствую. Меня уже не воспринимают как раньше, надо мной смеются, надо мной иронизируют, я хочу подчеркнуть, что надо мной! Понимаете? Если раньше смеялся я, то сейчас я не просто не смеюсь, а сейчас ещё смеются надо мной, доктор. Вот что происходит, понимаете?

— Да. Теперь всё-всё вижу, всё понимаю, всё услышал. Так, вот вам ещё стопарик. Давайте, вздрогнули!

Они выдохнули, выпили, вздохнули. Гирш Уркагандт совершенно окончательно распластался на кушетке. Иммануил Затылкин, поставив стопарик, снова вернувшись в кресло, тоже на нём расплылся и сказал вдогонку к сказанному ранее.

— Да, вот-вот-вот. Понимаете? Понимаете, в чём дело, Гирш? Вот в этом вся проблема, точнее, не то, чтобы проблема — слово «проблема» мы не используем.

— Да, доктор, вы же сами говорили: «Нельзя».

— Да, нельзя. Простите, у меня вырвалось. Всё, перечеркнули, забыли. Тут мы видим как раз вот эту эссенцию того, что вы говорите. Мы добрались до того самого золотого гвоздя, которым прибита в вашем сознании тревожащая вас мысль. Итак, над вами смеются. А вы к этому, друг мой, не готовы. Не готовы были и тогда, и не готовы сейчас. Сейчас вы находитесь в очень уязвимом положении, в уязвлённом состоянии.

— Да, вы правы, доктор, именно так. Всё-таки да.

— Сейчас смех, который идёт в ваш адрес, смешки, вы их воспринимаете как плевки, как издевательства. Может быть, даже как буллинг.

— Нет, пока нет, доктор.

— Вот именно, что пока нет. Вот именно, что пока не воспринимаете, а можете начать воспринимать, нам нужно срочно поставить этому блок.

— Думаете, доктор?

— Безусловно. Начать именно с этим работать.

— Хорошо, давайте, доктор, давайте. Я согласен, именно поэтому я принёс сегодня «Патек».

— Хорошо. Угу, «Патек». Кому же «Патек»? А, да вот. Ну вот, к тому, что над вами смеются, вы не готовы. То есть, получается, что вы односторонне воспринимали ранее, и до сих пор воспринимаете только односторонне эту сферу. Она у вас не была ранее проработана. Это естественно, вы же ко мне ранее не ходили, когда всё было хорошо? А стоило бы начать ко мне ходить, ещё когда у вас было всё хорошо, Гирш, согласитесь?

— Тут доктор, что сказать? Всё было хорошо, так что к вам ходить?

— Вот это ошибочка. Эту ошибку совершают все, я вам скажу, Гирш. Ходить к психоаналитику, в принципе, надо всем. Особенно, когда у вас ещё всё хорошо, потому что, как мы знаем, всё хорошо всегда не бывает.

— Да, доктор, теперь мы знаем.

— Да, но ладно, ладно, я вас ни в коем случае не упрекаю. Как я могу вас упрекать? Что вы, о чём? Даже не вздумайте об этом думать. Ни в коем случае не пытайтесь даже. Всё, вот так зафиксировали. Но я просто этот факт констатирую, что сейчас нам трудно будет с этим работать. Возможно, не за один раз нам придётся это всё выкорчёвывать.

— Да, вы думаете?

— Да, я думаю, что не за один раз.

— Понятно, понятно, ладно. Я думал, может, за один раз.

— Нет, нет, за один раз это не получится. Нет, может, за полтора, может быть, мы сейчас начнём выкорчёвывать и в следующий раз мы закончим на середине сессии, а потом какую-то другую тему начнём. Ладно, не будем забегать вперёд. Итак, Гирш, смотрите. Насколько я понял из вашего монолога, вопрос был в том, как мне перестать болезненно реагировать на все возможные юмористические реакции в мой адрес? Правильно я, так сказать, сформулировал ваш немой вопрос, который вы сами не изволили сформулировать?

— Да, доктор, именно так. Именно так. Как мне перестать болезненно реагировать?

— Ну, вот, значит, слушайте внимательно. Во-первых, вам нужно понять раз и навсегда, что юмор — это юмор. Смех — это смех. Сатира — это сатира. Это всё жанры. Это всё лёгкость, да? Это всё позитив. Это всё исключительно ради добра. Вы слушаете меня, Гирш?

— Да-да-да, я просто глаза закрыл, я вас внимательно слушаю. Просто сейчас я расслабился, да-да.

— Вы меня слушайте, это важно. И слышите?

— Да, слышу. Да, слушаю и слышу.

— Вот это важно. Спасибо, что это всё вы подтвердили. Итак, это всё только добро. Да, добро, повторяйте.

— Это всё только добро.

— Угу, правильно. Поэтому даже если где-то вы, может быть, над кем-то зло и пошутили…

— Я, бывало, и над кем-то зло подшучивал.

— Да, но всё равно всё это оборачивалось юмором, смехом, улыбкой.

— Всё это оборачивалось юмором, смехом, улыбкой…

— Правильно, что повторяете. И, в конце концов, именно вреда вы этому человеку не наносили. Смех есть смех, не более того.

— Смех есть смех, — эхом повторял Гирш, — и не более того.

— Верно, Гирш, верно. Когда к вам возвращается через годы, через расстояние, через испытания в стороне любой, к вам возвращаются ваши смешки, юмор, насмешки, какие-то конструкции.

— Ко мне возвращается юмор, смешки, насмешки, конструкции…

— Да, когда они к вам возвращаются, то это только лишь к добру, к смеху, к радости, к позитиву.

— Думаете, доктор?

— Да, к добру, к радости, к позитиву.

— Хорошо, доктор. Ну, хорошо, окей, хорошо. То есть, вы считаете, что если есть в этом мире карма, то она так ко мне возвращается?

— Ну, если есть в мире карма, то она так и возвращается, Гирш, конечно. К вам, ко всем, к любому. Если она есть, то она возвращается вот именно так, как вы и говорите.

— Да, и что? Подождите, сейчас я сам попробую. Значит, мне просто это принять как есть, что ли? Именно не отталкивать и не болезненно реагировать, а принять это всё прямодушно и полностью?

— Конечно, конечно, мой дорогой. Принимайте это всё с улыбкой. Карма есть карма, да? Ни больше и не меньше. И вы её должны принять, потому что… Что вам ещё остаётся? В конце концов, она же к вам вернулась потому, что вы её однажды и запустили.

— Так-так, хорошо-хорошо. Зафиксировал я, — продолжал Гирш говорить с закрытыми глазами.

— Вот, принимайте. Самое главное, принимайте с благодарностью за то, что, во-первых, она пришла сейчас. Во-вторых, за то, что она пришла в таком виде, а не в каком-то другом. В-третьих, принимайте её потому, что она пришла к вам в непростые для вас лично времена. За всё это нужно благодарить.

— А кого благодарить, доктор? Я что-то сейчас вот…

— Просто благодарите. В вашем случае, я знаю, что вы человек верующий.

— Да, доктор, именно так и есть, что я верующий, на самом деле…

— Да, ну, мы не будем выяснять, я неверующий. Я ни на чём не настаиваю, поэтому вы, согласно вашему мировоззрению и вашему вероисповеданию, значит, вы тому, кому вы верите, вот вы того и благодарите.

— Вот и всё, да?

— Да-да-да, вот именно так, да. Это важно для вас, именно лично для вас.

— Так, всё, понял. Угу.

— Благодарите и далее по вашему вероисповеданию так, как у вас там это всё принято, всё делайте так, как положено у вас там, да?

— Хорошо, доктор, я всё понял. Даже можете не продолжать, я уже всё понял.

— Очень хорошо, хорошо. Так, ещё давайте по стопарику.

— Давайте, доктор.

Он быстренько разлил, протянул Гиршу стопарик, они выдохнули, вздрогнули, снова вдохнули. Тут совсем уже им обоим похорошело, а за окном даже, можно сказать, и стемнело, процентов на 75 уже стемнело. Было так приятно, и не хотелось включать свет. Наблюдали они полутёмный кабинет. Каждый из них смотрел друг на друга, каждый осознавал себя в этот момент и осознавал Другого с большой буквы, да. Что каждый из них — это отдельное существование, которое несёт свой, не побоюсь этого слова, крест. В каких-то случаях кто-то может нести полумесяц, звезду Давида. В данный момент, конечно, ни в коем случае не полумесяц, но кое-кто и нёс звезду Давида на себе как свой крест, можно сказать так, если говорить уже аллегорически.

Поэтому Гирш, конечно, после этого стопарика выдохнул и почувствовал себя гораздо легче, когда они всё это вместе проговорили и вытащили из глубины души наружу эту всю глубоководную рыбу, вытянули сетями и начали её разделывать, начали уже её готовить, если так тоже аллегорически говорить об этих всех мыслях, которые очень часто нас с вами в жизни могут уничтожать, если они живут своей жизнью где-то там в глубине. А если их вытащить и с ними поработать, окончательно их проработать, иногда разок на медленном огне, иногда разок на быстром огне можно их приготовить, а можно их просто взять и сжечь к чертовой матери, чтобы от них избавиться навсегда.

Вот в этом и заключалась, собственно, работа, но не просто работа, а призвание, и не просто Призвание с большой буквы, а талант патентованного психоаналитика Иммануила Эммануиловича Затылкина с огромным опытом прорабатывания. Глядя на лежащие перед ним совершенно реальные, конкретные золотые часы «Патек Филипп, которые, кстати, очень точно шли, он понял, что время сессии, Б-же мой, оно и вышло. О чём он аккуратненько, как это он любил делать в случае со своими очень деликатными клиентами, намекнул. Он сказал: «Да, Гирш, вот так, видите, вот отлично. Отлично мы с вами сегодня поработали. Когда вы в следующий раз ко мне придёте?» Спросил он совершенно разомлевшего на кушетке Уркагандта.

— А-а-а, что, уже? А, всё, вижу, я вас понял, доктор, время — всё. Ой, как хорошо мне, как хорошо стало. Прямо вот, как всегда с вами, поговоришь и знаете, как камень с души. Вот. Я так рад, я так рад.

— Да-да. И, кстати говоря, Гирш, знаете что? Вы сейчас вслух не говорите ничего. Вы сейчас просто мне черкните: где вы были тогда? Где вам недоплатили? Кто вам не доплатил, да? Мне черкните вот здесь на бумажечке. Может быть, как-то я смогу вам помочь.

— Что вы, доктор, мне неудобно. Я не знаю, как вы сможете помочь?

— Вы черкните просто фамилию, да, и ладно, мы это по-свойски, по-братски. Может, чем-то помогу. Короче, пишите фамилию.

Гирш взял бумажку, написал несколько закорючек, протянул бумажку и ручку доктору.

— Да, и скажите, когда вы в следующий раз придёте? Всё так же в наш с вами день, в наше с вами время? Или вам потребуются, может быть, какие-то, не знаю, отсрочки или что-то?

— Доктор, я бы предпочёл в наше с вами время, в наш с вами день. Я уже к этому очень привык. Видите…

— Мы сейчас разберёмся, Гирш, с этим вашим «Патеком». Вы всё прекрасно понимаете, я всё прекрасно понимаю. Мы с вами оба всё понимаем. Не переживайте. Хотите прийти в наше с вами время, в наш с вами день — приходите, я вас буду ждать, мой дорогой.

— Спасибо вам, доктор. Прям как второй камень души, а может быть, даже больше, чем тот первый.

— Не, ну что вы, это ерунда.

— Да нет, не ерунда, доктор.

— Да перестаньте.

— Ну, так-то вы, конечно, правы, этот камень посерьёзнее будет, позначительнее.

— Ну, конечно, да. Всё, значит, помним, о чём мы с вами поговорили. И давайте это всё за неделю прорабатывать. Вы поняли, да? Карма!

— Карма, — отозвался Гирш.

— Бог.

— Бог. И благодарность, благодарность, что это всё возвращается.

— С благодарностью, с благодарностью, — эхом отозвался Гирш, вставая с кушетки, надевая верхнюю одежду, — всё, доктор, спасибо вам большое.

— Всё, не прощаемся, не прощаемся, Гирш, не прощаемся. Всё. Больше стопариков не предлагаю. Мы с вами её продолжим в следующий раз.

— О'кей, да.

— Всё, Стеллочка, заберите, пожалуйста, посуду. Закройте её, пожалуйста, и до следующего раза, пожалуйста, её в том же виде.

— Слушаюсь, слушаюсь, — впорхнула Стеллочка, пропуская на выходе Гирша Уркагандта, который слегка нетрезвой, но, тем не менее, достаточно твёрдой походкой, и в то же время не лёгкой тоже, вышел из кабинета и отправился дальше по коридору к лифтам, спустился вниз. Из офисного здания вышел, подождал буквально минут пять-семь, пока приехало такси, сел в него и был таков, поехал к себе.

Иммануил долго ещё внимательно рассматривал под лупой золотые «Патек Филипп», с удивлением обнаружив, что они просто в идеальном состоянии, без следов ношения, чистые, не замазанные потом, грязью и жиром, на местах складок этого браслета и с обратной стороны всё было идеально чисто. Он так аккуратненько открыл нижний ящик своего письменного стола, бережно положил туда «Патек Филипп», перед этим сфотографировав его на телефон со всех сторон, задвинул ящик стола и отправил эти фотографии кому надо. Одному знакомому скупщику часов в элитном салоне скупки бэушных часов, задав вопрос буквально: «Сколько могут стоить, Боренька, эти часики и, соответственно, что дашь? Что дашь, если я тебе их завезу на днях, если мы их положим в залог, допустим? И что дашь, если мы их будем реализовывать, Боренька?» Буквально через пару минут пришёл ответ с вполне конкретными цифрами в случае, если отдавать их под залог, как будто бы в ломбард, а на самом деле так оно и есть в ломбард. А другая цифра, соответственно, означала, сколько можно выручить в случае продажи этих замечательных «Патек» окончательно навсегда. Обе цифры устроили Иммануила Эммануиловича, он отправил в ответ замечательные смайлики, один — большой палец вверх, а второй — такой смущённый, с покрасневшими щеками. Вот так он отреагировал на эти цифры. После чего встал, подошёл и включил верхний свет в своём кабинете. Решил скоротать час прослушиванием лёгкой джазовой музыки, потому что через час у него была назначена следующая встреча, очередная рабочая сессия с совершенно с другим человеком, иного круга и с кардинального другими моментами, которые нуждались в проработке его сознания. Поэтому он решил немножко переключиться и снять с себя этот небольшой груз чужих тяжёлых мыслей и подготовить себя к следующей сессии.

Под чарующие звуки бархатистого джаза, который, как мы знаем, не является совершенно никакой мелодией, а представляет собой сплошную импровизацию, Иммануил Эммануилович традиционным образом делал свою домашнюю работу. Он позволил себе включить свой собственный внутренний монолог относительно всего того, что он сейчас только что услышал, чтобы проработать себя. Вот его монолог, он даётся здесь полностью, фактически без купюр, без изъятий, в авторской орфографии и пунктуации.

Смотри какой, собака, припёрся-приплёлся. Проблемы у него, понимаешь, возникли. Известность пропала. Тщеславная мразь! Ой, Б-же мой, мне бы его проблемы. Ну, вот такие люди бывают, Эмик. Такие люди, что поделать. Все мы люди, все мы человеки. Не будь таким жестокосердным, не будь. Да я и не жестокосердный, с другой стороны, ведь я же помогаю, я же вытаскиваю всю эту гниль из них, всю эту неправильность и неправедность, как бы это вот ни звучало. Конечно! С чем же мне приходится работать? Да вот с людской непотребностью, конечно. Ладно! Поэтому не буду я его осуждать. Разве я его осуждаю? Я его не осуждаю. Что мне его осуждать? Наоборот, над ним, как он сказал, смеются. Так вот, ну да, я над ним только что и посмеялся сам. С другой стороны, если он сам об этом заявил, и мы выяснили, что к нему возвращается то, что он когда-то сам посеял. Как говорится, посеешь ветер — пожнёшь бурю. Вот тебе, пожалуйста, Гирш, буря к тебе возвращается. И разве я виноват, ребятушки, что со своей стороны тоже во мне рождается какой-то ветерок, дующий в его сторону? Да, конечно, не виноват. Значит, всё это объективно, правильно и совершенно справедливо. Так что, Эмик, продолжай. Внимательно я тебя слушаю. Ну что, Эмик, я ещё могу сказать тебе? Всё правильно ты высказал ему. Всё правильно, всё верно. Вроде бы ничего мы не упустили. Конечно, тщеславие — грех, гордыня — грех. Сребролюбие… А, кстати говоря, что он мне начеркал-то здесь? Так, ага. Ого, знакомая фамилия! Так, как мы к этой фамилии-то сможем подобраться-то, а? Тут дело тонкое, потому что… «Патек» -то, «Патек Филипп»… Но не в моих правилах, Эмик, брать натурой, не надо нам, ещё слух пойдёт, что Затылкин натурой берёт или, не дай Б-г, в кредит работает. Не надо нам доходить до такого, надо как-то помочь человеку со своей стороны. Ведь мы же с тобой, Эмик, помогаем людям, да? Да, верно. И так помогаем, и эдак можем помочь. Так-с, через кого же, как же, что же мы так? Залог есть залог — это хорошо, это говорит о том, что человек на правильном пути. Во всяком случае, с правильного пути он не сбивается. Так, кого же мы можем подключить? Думай, Эмик, думай. Ну вот, соответственно, вернётся к нему малой толикой весь этот «юмор и сатира», которые он изливал, особенно с больших экранов по вечерам в своих передачах. Но он же не сам, он же только озвучивал, там ему редакторы писали в основном, мы же все прекрасно понимаем. Он и сам признался, что сам он никто и ничто, просто попка-дурак. Всё это редакторы ему так подсуропили. А что с другой стороны? Они подсуропили, а озвучивал-то всё это он: хиханьки да хаханьки. Пожалуйста, весь этот юмор, сатира. Отвечает тот, кто сказал, а не тот, кто подумал. Если ты про кого-то плохо подумал, то про тебя тоже могут плохо, но только лишь подумать. А если ты уже хиханьками своими да хаханьками довёл до такого, что набралось сорок вёдер и сорок бочек арестантов, то в какой-то момент тебе это всё польётся обратно маленькими ручьями, а потом большой рекой, да. Так, кому же звонить? Кому же позвонить можно будет? Так, если этот товарищ… Ладно. Ну, наверное, Аркашеньке, можно будет звякнуть. Именно звякнуть, не писать. Прямо позвонить так вот и прямо застать врасплох. Так, ну что, Гирш? Гирш, молодец, но Гирш — всё. Конечно, смешно наблюдать за этими метаниями, да? Взрослый человек. А о чём ты думал-то раньше все эти годы? Все эти долгие-долгие годы, вот так расплёскивая и сатиру и юмор по поводу и без повода. О чём же думала твоя головушка, дорогой, а? Что всё вот так просто будет и никогда к тебе ничего не вернётся? Да, вот это лишний раз говорит и о моральной составляющей наших «элит» и о нравственной стороне всего этого, с позволения сказать, шоу-бизнеса, телевидения, этих так называемых звёзд и прочих-прочих блатных, я не побоюсь этого слова, гуманитарных скотов. Да, вот так вот! Ты про них, да, Эмик? Вот так вот ты про них уже, да? Ну, что ты, не надо злословить! Да я не злословлю. Ну что мы будем, да? Всё равно, согласись, что все мы люди, все мы человеки, все мы так или иначе допускаем в себе какие-то вольности. Ну да, соглашусь, конечно. Ну, вот и если б не было у кого-то таких вольностей, Эмик, то не было бы у тебя, во-первых, твоей работы, дорогой мой. Ты не забывай. Да, согласен, хорошее замечание. А во-вторых, дорогой мой, не было у тебя всего того, что ты сейчас имеешь, лапочка ты моя. Ты сел не просто на золотую жилу, даже не на алмазную, где что-то надо огранять. А ты сел просто на бриллиантовую жилу, где всё уже готово, просто возьми и отмой от говна, понимаешь? Просто отмой от говна, как это у тебя хорошо получается, и выстави на витрину под свет. Просто продолжай делать то, что делаешь. И будь, Эмик, благодарен! Эмик, будь благодарен за то, что у тебя есть то, что ты имеешь! Да я-то благодарен, я-то сам знаю прекрасно. Вот, Эмик, и когда ты злословишь, то ты в это время, пожалуйста, ещё и обязательно скажи «спасибо». Я не забываю об этом, не забываю именно «спасибо» за то, что есть такие люди и есть такие вопросы, моменты, которые нуждаются в проработке. И что вся эта так называемая «элита», она ничем, по сути, не отличается от обычных людей. Что есть элита? Что есть обычные люди? Всё, что мы видим вокруг себя, всё это и есть обычные люди, потому что у всех у них вопросы одни и те же. Просто кто-то хочет их решать при помощи специалиста, а кто-то нет. А кто-то, если он хочет, то идёт к самому лучшему специалисту, Эмик, к тебе. И ты берёшь за это огромные бабки, Эмик, и надо сказать, не зря берёшь и решаешь вопросы. Поэтому ты на своём месте, а все эти несчастные людишки — на своём месте, Эмик. Всё идёт как надо, Эмик, всё идёт кармическим путём. Всё происходит так, как оно должно идти. Ты выполняешь свою задачу — они выполняют свою задачу.

Они хотят отмыться, Эмик, а ты их отмываешь. Ты просто стоишь в резиновых перчатках, в фартуке таком прорезиненном, и смываешь с них всё то дерьмо, которое из них же вышло и на них же налипло снаружи, не засохло, и ты это, Эмик, смываешь. Вот твоя рабочая суть, Эмик. За это ты берёшь соответствующее вознаграждение, достойное тебя и твоего занятия. Так что, Эмик, деньги не пахнут, скажи «спасибо». Так, Эмик, осталось буквально 10 минут до следующего клиента-пациента. Да, давай, вспоминай, что у нас там? Так, кто? Всё, Гирш, мы с тобой прощаемся. Так, кто у нас там?