Север, который помнит

ПРОЛОГ

Февраль 2021 года

Угол флешки упирался в рёбра с тупым упорством больного зуба. Дмитрий зашил её в подкладку куртки позапрошлой ночью, иглой, которую выпросил у соседа по комнате под честное слово, что пуговица действительно оторвалась, — и за двое суток изучил этот угол лучше собственного пульса. Если идти прямо, флешка молчала. Стоило ссутулиться — и она коротко, зло кололась слева под рёбрами, как напоминание. Прижать её ладонью было бы проще всего, но именно этого делать не стоило: человек, который то и дело трогает одно и то же место на одежде, наверняка что-то в нём прячет, и это заметит любой, кто хоть раз стоял на досмотре.

Пурга шла третьи сутки. Третьи сутки по внутреннему радио женский голос, усталый, как у диспетчера, читающего с утра одну и ту же бумажку, сообщал, что проезд по автодорогам района закрыт, в городских школах актировка, а выходить на открытые участки территории без крайней необходимости запрещено. К шести вечера переходная труба опустела. Стекло с наветренной стороны занесло до половины, а за ним снег не падал, а нёсся вбок сплошной серой рябью — как на экране, где пропал канал, — и фонари двора плавали в этой ряби мутными жёлтыми пятнами. Из щелей между рамами тянуло холодом, и по резиновой дорожке бежали тонкие змейки позёмки, которую ветер ухитрялся загонять даже сюда, под крышу.

Стул вахтёра стоял отодвинутым, а на столе лежал наполовину разгаданный сканворд с ручкой поперёк. Вахтёр в шесть уходил пить чай в дежурку клинического крыла и раньше четверти седьмого не возвращался. Камера под потолком смотрела на турникет в дальнем конце, а не на середину перехода, и на КПП в эти же минуты менялась смена. Всё это Дмитрий проверял две недели подряд, каждый вечер в один и тот же час, с дотошностью, которой прежде за собой не знал, и сегодня всё сошлось. Легче от этого не стало. Он шёл ровно, не быстрее и не медленнее обычного, и считал шаги — просто чтобы хоть чем-то занять голову.

Навстречу из клинического крыла вышли двое лаборантов ночной смены, в халатах поверх свитеров, с одинаково помятыми лицами. Дмитрий почувствовал их раньше, чем услышал шаги: от одного тянуло тупой ватной скукой, какая бывает к концу суток, от другого — мелким колючим раздражением, будто тот весь день проносил в ботинке камешек и только сейчас вспомнил, что его можно вытряхнуть. Ещё прошлой зимой чужое наваливалось на Дмитрия так, что после двух встречных в узком коридоре хотелось сесть на пол. Теперь оно ложилось поверх собственного тонким аккуратным слоем и глубже не просачивалось. Якорь, которому учат в первую же неделю и который у Дмитрия три года держался как мокрая верёвка, теперь держал так, будто его вбили в бетон. С осени он спал по шесть часов и просыпался свежим, не простужался и чувствовал людей ярче, точнее и дальше, чем за все прежние годы, — но впервые в них не тонул.

Лаборанты прошли мимо, один кивнул, и Дмитрий кивнул в ответ. Почему ему стало так хорошо, он знал, и это знание лежало сейчас у него под рёбрами, зашитое в подкладку.

Посередине трубы, у третьей от входа секции стекла, он всё-таки замедлил шаг, хотя обещал себе этого не делать. Неделю назад здесь ждала его Катя. После ночных замеров она сидела на трубе отопления под окном, подложив под себя его шарф, потому что своего с собой не оказалось, а батарея жгла через джинсы. Веснушки, которые летом покрывали у неё всё лицо до ушей, к февралю бледнели почти до невидимости, и она уверяла, что они улетают от неё на зиму, как птицы, и возвращаются в мае. Раньше при встрече она начинала говорить ещё издали, на ходу, перескакивая с темы на тему, а в тот вечер молчала. Потом повернулась к стеклу, подышала на него, пока в морозном узоре не протаяло мутное пятно размером с ладонь, поставила пальцем две точки и медленно провела между ними линию.

— Вот так я тебя раньше видела, — сказала она, не оборачиваясь. — От тебя ко мне шло вот такое, толстое, рыжее, как верёвка на колодце, и я на лекциях щурилась, чтобы оно не лезло в конспект. Ты ещё смеялся, что я на тебя пялюсь, а я пялилась не на тебя, а на неё. Теперь смотрю — и вижу просто тебя: нос, уши, шапку твою дурацкую. Ты не обижайся, ты и так ничего. Но её больше нет, Дим. Не то что стала тоньше — совсем нет, понимаешь? Как будто я её придумала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.