Невеста для проклятого Императора

Визуал к главе 14.

Глава 15. Женщина в серебре

Сон пришёл тяжёлый, как камень на груди.

Я лежала на кровати, свернувшись калачиком, и чувствовала, что сплю, но проснуться не могла. Тело стало чужим, неподъёмным, будто кто-то наполнил мои кости свинцом. Глаза открывались только наполовину — я видела трещину в потолке, тени от камина, чёрный прямоугольник окна. И силуэт.

Кто-то сидел на моём стуле. В кресле, где прошлую ночь провёл император.

Я хотела крикнуть, пошевелиться — бесполезно. Сон держал меня мёртвой хваткой, как вода в Лакриме держит утопленников. Только глаза жили. Я смотрела на тень, которая постепенно обретала форму, цвет, лицо.

Это была не Лидия. Не Истра.

Другая.

Она сидела, выпрямившись, положив руки на подлокотники. Платье — серебряное, переливающееся, как рыбья чешуя в лунном свете, — струилось до самого пола, скрывая ноги. Волосы — пепельные, почти белые, гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Лицо красивое, но не живое — как у куклы, у которой нет души. Глаза… я всматривалась, но не могла разглядеть зрачков — только блеск, холодный, металлический. Она смотрела сквозь меня, будто видела что-то за спиной, что-то, чего я не могла разглядеть.

Камин догорал, угли светились багровыми прожилками, но её лицо оставалось бледным, почти прозрачным. Она не отражала огня — сама была холодным светом.

— Ты проснулась, — сказала она. Голос — без интонации, как у чтеца, который давно потерял смысл слов. Он не поднимался и не падал, просто тек, как вода по камню.

— Кто вы? — Я хотела спросить вслух, но губы не шевелились. Спросила мыслью.

Она услышала. Кивнула. Лёгкое движение, но в нём чувствовалась тяжесть веков.

— Меня зовут Серафина. Я была женой императора. Пятой.

Я замерла. Пятая невеста. Ещё один призрак. Восьмая — Лидия, которую утопили. Первая — Элинор, из другого мира. А теперь пятая. Сколько их ещё бродит по этим коридорам, плачет за стенами, шепчет по ночам?

Серафина не походила на Лидию — та была полупрозрачной, мокрой, с дырами вместо глаз, пахла тиной и гнилью. Серафина сидела в кресле как живая, только свет проходил сквозь её плечи, оставляя на стене бледные блики. От неё пахло ладаном и сухими цветами — кладбищенским покоем.

— Почему ты не мокрая? — спросила я. Мысль, но она снова услышала.

— Я утонула не в озере. Меня убили в собственной постели. Задушили подушкой. — Она усмехнулась — уголком губ, беззвучно, одними морщинками. — Так что я сухая. Император тогда был в отъезде. Вернулся — а я уже остыла. Лежала на кровати, с открытыми глазами, и смотрела в потолок. С тем самым потолок, на который ты сейчас смотришь.

Я невольно подняла глаза кверху. Та же трещина, то же пятно от сырости. Она тоже смотрела на это перед смертью.

— Он не плакал, — продолжала Серафина. — Никогда не плакал. Ни при мне, ни после. Но три дня не выходил из комнаты. Не ел, не пил, не говорил. Просто сидел на этом стуле — на том самом, где я сейчас сижу, — и смотрел на пустую кровать.

— Кто убил? — спросила я. Теперь вслух — голос прорвался, хриплый, чужой.

— Те, кто не хотел, чтобы у него был наследник. Те же, кто хотел убить тебя. — Она наклонилась вперёд, и серебряное платье зашуршало, как змеиная кожа. — Совет лордов. Не все, но многие. Им нужен слабый император. Или никакого. Проклятие — им на руку. Жёны умирают, наследников нет, трон шатается. А они собирают земли, копят золото, ждут. Терпеливые, как пауки.

— Зачем ты пришла? — Я попыталась сесть, но тело не слушалось. Так и осталась лежать, глядя на неё снизу вверх.

— Предупредить. — Она сложила руки на коленях. Длинные пальцы, унизанные перстнями, которые поблёскивали даже сквозь призрачную плоть. — Ты слишком близко подошла к нему. Он уже думает о тебе каждую минуту. Это опасно.

— Я не люблю его, — соврала я. Слова вышли сухими, как прошлогодние листья.

Серафина покачала головой.

— Ты лжёшь хуже, чем все его невесты. Они врали искусно — с улыбкой, с солью, с клятвами. А ты просто говоришь «нет», и сердце твоё стучит, как заячий хвост. Я слышу его. Стены слышат. Лес слышит. Не обманывай себя, Верея. Это дороже стоит.

Я замолчала. Не потому, что нечего сказать — потому что она была права. Где-то под рёбрами уже зарождалось то самое чувство, которое я запрещала себе. Тёплое, липкое, опасное.

— Что ты хочешь? — спросила я, чтобы не молчать.

— Чтобы ты ушла. Пока не поздно. В лес. В другой мир. Куда угодно. — В её голосе впервые появилась эмоция — не боль, не гнев, а что-то похожее на усталую мольбу. — Он не должен привязываться к тебе. А ты — к нему. Проклятие не прощает. Оно ревнивое, как первая жена.

— Я не могу уйти. Замок заперт. Лес не отпускает.

— Я знаю путь. — Она встала. Серебряное платье не зашелестело — оно текло, как ртуть, облепляя бесплотное тело. — Тайный ход из подвала. Тали знает о нём, но не скажет — боится. Боится потерять место при дворе, боится, что лорды узнают о её помощи. А я не боюсь. Я уже мертва. Что они сделают со мной? Убьют второй раз? Тогда сначала им придется воскресить меня.

Она подошла к окну, провела рукой по стеклу. Пальцы не оставили следа — она была бесплотной, как утренний туман. За окном всё падал снег, и озеро Лакрима чернело внизу, дышало паром.

— Завтра ночью. В полночь. Спускайся в подвал, к Тали. Там есть дверь, обитая железом. Старая, ржавая, с волчьей головой вместо ручки. За ней — лестница в скале. Она выведет к озеру с другой стороны, там, где лес подступает к самой воде. Оттуда беги в чащу. Лес примет тебя — он принял однажды. Примет снова. Ты его часть.

— А император? — Голос дрогнул. Я не хотела, чтобы он дрожал, но он дрожал.

— Император переживёт. — Она повернулась ко мне. — Он пережил восьмерых. Переживёт и девятую. Будет брать десятую, одиннадцатую, двенадцатую. Пока не состарится или пока проклятие не заберёт его самого. Его род выбрал эту ношу. Не ты.

— А если он придёт за мной?

— Не придёт. Он не знает о ходе. Никто не знает, кроме мёртвых. — Она помолчала. — И Тали. Но Тали будет молчать.

Она снова села в кресло. Камин выбросил сноп искр, осветил её лицо. Я увидела глаза — бледно-голубые, выцветшие, как у столетней старухи. В них не было злобы. Только усталость. Усталость женщины, которая слишком долго смотрела, как любовь убивает тех, кто остаётся в живых.

— Я любила его, — сказала она тихо. — Очень. Думала, что и он меня. Но проклятие не пустило. Он пытался — и отступил. Боялся, что я умру. Отодвинулся, стал холоднее, реже приходил по ночам. А я всё равно умерла. Через полгода. Не от проклятия — от подушки. Но если бы не проклятие, может, он был бы рядом в ту ночь. И успел бы спасти.

Она замолчала. Призраки за стеной зашептались громче — будто подслушивали, будто знали, о чём она жалеет.

— Я не хочу, чтобы он снова прошёл через это. Или ты. — Она посмотрела на меня в упор. — Уходи, Верея. Пока не поздно. Не ради себя — ради него. Если ты умрёшь, он сломается. Я видела, как он смотрит на тебя. Так он не смотрел ни на кого после Элинор. Только на неё и на тебя.

— А если я не уйду?

— Тогда ты умрёшь. Или он. Третьего не дано. — Она встала. — Проклятие не терпит счастливых концов. Оно голодное. Ему нужно горе, слёзы, кровь. Вы вдвоём — слишком лакомый кусок.

Она шагнула назад. Платье метнулось серебряным хвостом.

— Завтра. В полночь. Не опаздывай.

— Постой, — крикнула я. — Как мне найти дверь? В подвале темно, я заблужусь.

— Тали поможет. Скажи ей: «Серафина прислала». Она поймёт. — Призрак уже таял, становясь прозрачнее стекла. — И запомни: лес не враг. Лес — единственный союзник. Доверяй ему. Он вывел тебя к избушке, он выведет и отсюда.

Она растворилась в темноте, оставив на стуле серебристый след — такой же, как после Истры. Свечи мигнули, камин всхлипнул.

Я проснулась.

Камин горел. Часы показывали полночь. Стул был пуст, но на подлокотнике лежало белое перо — такое же, как то, что я нашла у Тали. Только это было не чёрным, а серебряным, с тонкими прожилками, будто кто-то нарисовал на нём вены.

Я села, взяла перо. Оно было тёплым — будто его только что выдернули из крыла живой птицы. Провела пальцем по краю — не резануло. Не острое. Мёртвое.

За стеной призраки замолчали. Даже ветер затих. Только моё сердце стучало — гулко, медленно, как набат перед пожаром.

— Уходи, — шепнул кто-то из-за стены. Женский голос, незнакомый, тонкий, как паутина.

— Уходи, — повторил другой. Ниже, грубее.

— Уходи, — третий. Детский. Я вздрогнула. Дети? В замке умирали дети?

Хор призраков пел мне колыбельную бегства. Не ласковую — тоскливую, как вой волков в зимнюю стужу.

Я сжала перо в кулаке и посмотрела на дверь. Там, за ней, спал замок — и ворочался во сне, как раненый зверь. Стонал половицами, скрипел петлями, дышал сквозняками. А где-то в подвале, за железной дверью с волчьей головой, ждала свобода. Чёрная вода, лес, холод — и никакого императора. Ни его взгляда, ни его рук, ни того, как он говорит «я помню вас и так».

Я не знала, выйду ли когда-нибудь отсюда живой. Но знала, что эта ночь — первая, когда я всерьёз задумалась о побеге. Не потому, что испугалась. А потому, что услышала правду: третьего не дано.

Я спрятала перо под подушку.

Закрыла глаза.

Сон не шёл. Я лежала и слушала, как за окном падает снег на чёрную воду, которая никогда не замерзает. Вспоминала его лицо, когда он танцевал со мной на балконе. «Вас трясёт. — Просто замёрзла. — Нет. Ты боишься». Он был прав. Я боялась. Не его — себя. Того, что начинала привыкать.

За стеной призрак вздохнул — протяжно, бесконечно, как ветер в трубе.

Я открыла глаза. Потолок всё так же треснут. Огонь в камине догорел, остались только угли — багровые глазницы, которые смотрели на меня из тьмы.

— Я не уйду, — сказала я шёпотом. Или подумала? Я уже не различала.

Тишина была ответом.

.

Глава 16. Заговор

Завтрак принесли, когда я уже перестала его ждать.

Овсянка застыла одной сплошной массой. Ложка входила в неё с трудом, как в сырую глину. Я заставила себя проглотить один комок — второй уже не смогла. Чай пах дымом и чем-то кислым, будто его заварили в прокопчённом котелке. Я отодвинула чашку.

Служанка, которая всё это притащила, стояла у двери и тряслась. Мелкой дрожью. Не театральной, не для жалости — самой настоящей, от которой зубы вот-вот начнут выбивать дробь. Я её раньше не видела. Совсем молоденькая, с белыми костяшками пальцев, вцепившихся в поднос. Она боялась меня. Серьёзно, по-настоящему боялась. Как будто я могла одним взглядом превратить её в камень. Или призвать то, что живёт за этими стенами.

— Выйди, — сказала я тихо.

Она вылетела, чуть не уронив поднос. Дверь за ней щёлкнула.

Я осталась одна.

И тут меня накрыло.

Вчера был бал. Я помню каждую секунду. Как вошла в зал, где горели сотни свечей, а воздух был тяжёлым от духов и страха. Как лорды отводили взгляды, а дамы прижимали платки к лицам, будто я была заразной. Я шла по живому коридору, чувствуя на себе десятки глаз, и думала только об одном: не упасть, не споткнуться, не показать, что мне страшно.

А потом он подошёл.

Император. Данияр.

Он взял меня за руку — молча, не спрашивая. Его пальцы были горячими, сухими, с мозолями на ладонях. Он повёл меня в центр зала, и музыка заиграла сама собой — оркестр, которого никто не видел. Почему я вообще об этом думаю и проворачиваю это в голове?

Я сидела перед застывшей овсянкой и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Как тяжёлая волна. Как будто я тону в этом замке, в этой тишине, в этих взглядах, которые до сих пор жгут спину.

Три удара в дверь. Резких. Коротких. Солдатских.

Я вздрогнула.

Дориан вошёл без спроса. Я уже привыкла. Он притворил за собой дверь, окинул комнату быстрым взглядом — по привычке человека, который привык проверять углы, — и опустился на стул у стены. Его правое плечо было перевязано. Белый бинт топорщил рубаху, под мышкой темнело неровное пятно. Кровь. Но он держался прямо. Так могут только люди, которые привыкли терпеть боль и не показывать слабость.

— Я думал, ты уйдёшь, — сказал он.

— С чего вдруг?

— По лицу видно. — Он посмотрел на меня в упор, и я не отвела взгляд. — Такие лица бывают у тех, кто прощается. С замком. С ним. С собственной глупостью.

Я промолчала. Потому что он был прав. Вчера, после бала, я сидела на подоконнике и смотрела на тёмный лес. И думала: а что, если просто уйти? Пока никто не видит. Пока не рассвело.

— Передумала, — сказала я.

— Умно.

Дориан замолчал. Прислушался. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают угли в камине. За стеной кто-то всхлипнул — тонко, высоко, как струна. Призраки после бала расходились по своим углам. Некоторые плакали. Я уже научилась различать.

— Тогда слушай, — сказал Дориан, и голос его стал тише. — Вчера на балу граф Рейвен слишком долго сжимал твою руку. И слишком пристально смотрел на императора.

— Он предлагал мне уйти, — сказала я. — Говорил, что здесь меня ждёт только смерть.

— Знаю. — Дориан наклонился ближе, и я почувствовала запах старой кожи и табака. — Но это не всё. Рейвен собирает недовольных лордов. Земли, золото, титулы — он раздаёт всё, лишь бы его поддержали, когда он ударит.

У меня внутри всё похолодело. Я положила ложку, хотя уже не ела.

— Ударит?

— Убьёт императора. Или заставит отречься. Подробностей не знаю. — Он помолчал, и в тишине снова раздался всхлип за стеной. — Но ты — его козырь, Верея. Если ты умрёшь — император сломается. У него и так не осталось никого, кроме тебя и призраков. Если ты выживешь — Рейвен объявит тебя ведьмой. Скажет, что ты отравила разум повелителя. В любом случае, ты станешь поводом для мятежа.

Я сжала край стола так, что ногти впились в дерево.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть слуги, которые слушают не только за обедом. — Дориан усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Один из них слышал разговор в винном погребе. Рейвен с бароном Блэквудом. Блэквуд сомневался, мол, солдаты верны императору. А Рейвен ответил: «Убери невесту — и он рухнет сам. Девятую потерю он уже не перенесёт. Никто не поднимет меч за человека, у которого отняли всё».