Тень первой Императрицы

Визуал к главе 2.

Глава 3. Лицом к лицу

Ночь после бала я помню как сквозь воду. Тёплую, живую, укрывающую с головой.

Дамиан сдержал слово. Пришёл. Не к ней — ко мне.

Мы лежали в темноте, и я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим. Он шептал, что я — его жизнь, что без меня он не дышит. Я верила. Хотела верить. Его руки помнили каждую линию моего тела, губы — каждый изгиб. Мы любили друг друга всю ночь — жадно, отчаянно, будто в последний раз. Будто завтра наступит конец света.

Уснула под утро, прижавшись к его плечу. Его дыхание грело макушку, пальцы перебирали мои волосы. Я чувствовала себя в безопасности. Впервые за многие дни.

Проснулась — его нет.

Только вмятина на подушке, запах дыма на простынях и тяжесть в груди. Я провела ладонью по его стороне кровати — она уже остыла. Он ушёл давно. Наверное, к ней. Или просто в кабинет, спасать империю от очередного кризиса. Я не знала. И боялась спрашивать.

Селеста уже на ногах. Стоит у окна, заложив руки за спину. Смотрит на сад, где садовники обрезают розы. Я вижу её отражение в стекле — напряжённое, серьёзное.

— Вставай, — говорит, не оборачиваясь. — Полдень скоро.

— Я помню.

— Я иду с тобой. — напоминает она. — Жду у беседки. С ножом для масла.

— Нож я заменила на кинжал. — Она наконец поворачивается. Глаза серьёзные, в них нет ни капли обычной игривости. — Серебряный. На всякий случай.

— Не понадобится.

— Надейся. Я буду рядом. В кустах сирени. Если что — кричи.

Я киваю. Одеваюсь просто. Серое платье, без вышивки, без кружев. Волосы собираю в узел на затылке — ни к чему давать ей лишнее оружие. В сапог — кинжал от Селесты. Холодная сталь касается щиколотки — ниточка спокойствия среди паники. Маленький клочок контроля.

— Готова?

— Нет. — Я смотрю на себя в зеркало. — Но иду.

***

Беседка у восточной стены. Гравийная дорожка хрустит под ногами как чужие кости. Я иду медленно, считая шаги. Пятьдесят три. Пятьдесят четыре. Пятьдесят пять. Селеста остаётся в кустах сирени — тень среди теней. Я вижу, как мелькнул её рыжеватый хвост, и сразу пропал.

— Если через час не выйду — врывайся, — шепчу, проходя мимо.

— Через полчаса, — доносится тихое. — С криком «пожар».

На секунду уголки моих губ дёргаются вверх. Мелочь, но она греет. Знать, что ты не одна — иногда важнее любого оружия.

Ветер доносит запах роз. Тот самый — тяжёлый, сладкий, могильный. Он въелся в камни, в кору деревьев, в мою кожу. Я теперь пахну им даже после купания. Словно проклятие оставило на мне метку.

Она уже в беседке.

Белое платье, светлые волосы распущены — ветер перебирает пряди, будто гладит любимую. Стоит у каменной скамьи, прислонившись плечом к колонне. В руках — бокал с красным вином. Пьёт медленно, маленькими глотками, и я вижу — пальцы дрожат. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но я замечаю. Я теперь замечаю всё.

— Пришла, — говорит. Голос спокойный, но в нём нет прежней сладости. Он усталый.

— Как договаривались.

— Одна?

— Как ты просила.

Она кивает. Ставит бокал на скамью. Садится — небрежно, по-хозяйски, будто эта беседка всегда была её. Жестом приглашает меня сесть напротив.

Сажусь. Расстояние между нами — вытянутая рука. Достаточно, чтобы ударить. Достаточно, чтобы защититься.

— Ты знаешь, почему проклятие существует? — начинает без предисловий.

Я молчу. Она смотрит в сад, но я вижу — она не видит ни кустов, ни цветов. Она там — сотни лет назад, в крови и огне. Её глаза пустеют, но не той пустотой марионетки. Другой — пустотой воспоминаний, которые невозможно забыть.

— Был пятый клан, Элиана. Ты не слышала о нём — их стёрли из истории. Клан Некрос. Древний, старше империи. Они владели магией смерти, душ, проклятий. Придворный маг-основатель уничтожил их, стёр с лица земли. А перед смертью их глава проклял трон. «Императрица Лилиана, взошедшая на него, заплатит своей кровью. Или кровью своих детей».

Холод поднимается по позвоночнику, добирается до затылка. Я невольно ёжусь.

— Я тоже прошла Отбор, — продолжает Лилиана. — Ты думаешь, ты первая, кому было страшно? Первая, кто плакал в подушку, боялся засыпать? Я тоже плакала. Я тоже проходила испытания, где за каждым углом — смерть. Ты продержалась месяц. А я — семь недель, потому что в моё время Отбор был жестче. Я видела, как девушку зарезали на моих глазах. В её крови была моя ночная рубашка, когда я выходила к императору.

Она замолкает. Берёт бокал, делает глоток. Я жду, не перебивая. Мне кажется, что если я сейчас скажу хоть слово — она захлопнется, и я никогда не узнаю правду.

— Мы полюбили друг друга, — говорит она тише. — Не сразу. Я ненавидела его за то, что он забрал меня из дома, заставил участвовать в этом безумии. А он ненавидел меня за то, что я не боялась. Но потом… потом мы поняли, что не можем дышать друг без друга.

Её голос теплеет. Она смотрит в сторону дворца, туда, где императорские покои.

— У нас было счастье, Элиана. Настоящее. Тысячи дней и ночей, когда я просыпалась в его объятиях и знала — это навсегда. Мы вместе правили империей, вместе смеялись, вместе горевали. Он дарил мне розы — те самые, что ты ненавидишь. Каждое утро. Я сушила лепестки и хранила в шкатулке. У меня до сих пор есть несколько — они уже чёрные, но пахнут так же.

Она проводит рукой по воздуху, будто гладит невидимые цветы.

— А потом родилась Камелия. Наш первенец. — Её голос ломается. — И проклятие проснулось. Дочь умерла через месяц.

— Я не знала… — вырывается у меня.

— Откуда? — Лилиана усмехается, но в усмешке нет злости. Только горечь. — Дамиан не говорит о ней. Не может. А я… я держала её на руках, кормила, купала — и знала, что каждый день может стать последним. Она улыбалась мне, Элиана. Она тянула ко мне ручки. А я не могла её спасти.

Слёзы текут по её лицу. Она не вытирает их.

— Дамиан не спал ночами, охранял её колыбель. Бесполезно. Проклятие сильнее любых замков. Сильнее любой любви.

— Потом родился Дариан. — Она смотрит на меня в упор. В её глазах — огонь. — Он родился здоровым, сильным. Внешность — моя, светлые волосы, серебряные глаза. Но характер — отца. Гордый, упрямый, несгибаемый. Я поклялась, что он выживет.

— И ты спрятала его.

— Да. В Тихих Землях. Мы с Дамианом решили: он должен жить вдали от трона. Я отдала всю свою магию, чтобы создать для него барьер. После этого я стала слабее, а проклятие — сильнее. Но он вырос. Он жив. И он… — Она замолкает, будто не решаясь говорить дальше.

— И он отказался от престола, — заканчиваю я. — Ты говорила.

— Он не просто отказался. Он ушёл в изгнание сам. Потому что не смог смириться с тем, что его мать стала марионеткой. Он видел, как проклятие пожирает меня. И не захотел смотреть дальше.

Лилиана замолкает. Смотрит на свои руки — белые, тонкие, с длинными пальцами. Я замечаю, что ногти у неё обломаны. Как будто она грызла их от нервов.

— А потом я ушла, — говорит она. — Подстроила свою смерть, чтобы спасти Дамиана. Проклятие убивало меня, а через меня — его. Каждую ночь я чувствовала, как он задыхается за сотни километров. Я не могла этого допустить. Я лучше умру для него, чем позволю ему умереть из-за меня.

— И теперь вернулась, — говорю. Это не вопрос.

— Теперь — да. — Она встаёт. — Потому что я узнала: проклятие можно уничтожить. Нужно только принести жертву. Не обязательно кровную. Достаточно… отказа. Я не готова умереть. Я уже умирала, три века я умирала каждый день. А теперь я пришла, чтобы покончить с этим. Занять своё место. Защитить своего сына. И быть счастливой. Любящей и любимой женой. Я заслужила.

Она делает шаг ко мне.

— А ты… — Лилиана смотрит сверху вниз. — Ты — разлучница. Пустышка. Покувыркалась с ним три месяца и думаешь, что достойна занять его сердце и империю? Ты ещё даже доли не прошла того, что пережила я. Семь недель Отбора. Потеря дочери. Спасение сына. Триста лет изгнания. А что ты? Ты даже не знала, что такое настоящая боль, пока не встретила меня.

Я встаю. Мы одного роста, смотрим глаза в глаза. Я чувствую запах её дыхания — вино и розы. И горечь.

— Мне жаль тебя, — говорю. — Правда жаль. Ты потеряла дочь. Спрятала сына. Ушла в изгнание. Триста лет одиночества — это не шутка. И я никогда не скажу, что моя боль больше твоей.

— Мне не нужна твоя жалость.

— А я и не даю. — Мой голос твёрже камня. — Я говорю факты. Тебя не было три века. Если бы ты хотела что-то изменить, вернулась бы раньше. До того, как он женился на мне. До того, как я полюбила его. До того, как мы стали семьёй.

— Семьёй? — Она усмехается. — Вы не семья. Ты — временная. Игрушка. Утешение для старой боли.

— А ты — прошлое. — Я не отвожу взгляда. — Я не буду с тобой соревноваться, кто больше страдал. Не буду доказывать, что достойна. Я просто люблю его. И он любит меня.

— Он любил меня триста лет.

— Любил. Прошедшее время. — Я делаю шаг назад. — Я не уйду. Не добровольно. Не по принуждению. Я буду бороться. За него, за трон, за себя. Если бы ты хотела уничтожить проклятие раньше — вернулась бы, не дожидаясь, пока он найдёт другую. Ты ждала. Ты надеялась, что он не сможет без тебя. Но он смог. Он жив. Он счастлив. И это не твоя заслуга.

Лилиана замирает. На секунду в её глазах мелькает что-то — боль? гнев? удивление? А может, даже уважение?

— Ты смелее, чем я думала, — говорит она тихо.

— Я не смелая. Я отчаянная. — Я смотрю на неё в упор. — Знаешь, в чём разница? Смелый идёт в бой, зная, что может победить. Отчаянный идёт, зная, что может проиграть, но не может отступить. Я не могу отступить, Лилиана. Не после всего.

Она долго смотрит на меня. Потом протягивает руку. На ладони — алая роза. С шипами. С каплями росы.

— Передай Дамиану. Скажи, я жду.

— Передай сама.

— Не могу. — Её голос становится тише, почти шёпотом. — Если я подойду к нему — я не смогу уйти снова. А я должна. Проклятие не прощает слабости.

Она кладёт розу на скамью.

— Будь осторожна, Элиана. — Впервые она называет меня по имени. — Я не хочу твоей смерти. Но если ты встанешь на моём пути — я уберу тебя. В последний раз.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

Она выходит из беседки. Идёт по дорожке, не оглядываясь. Белое платье мелькает между кустами и исчезает. Я смотрю ей вслед, и меня колотит крупная дрожь.

Смотрю на розу. Беру. Шипы впиваются в ладонь — острая, живая боль. Кровь капает на белый камень. Я зажимаю ранку платком.

— Не плачь, — шепчу себе. — Не смей.

***

Выхожу к кустам сирени. Селеста уже на ногах, сжимает кинжал так, что костяшки побелели.

— Жива?

— Жива.

— Что она сказала?

Кратко пересказываю. Про пятый клан, Отбор, счастье, дочь, сына, её изгнание.

— Она назвала меня пустышкой. Разлучницей. Сказала, что я даже не знаю, что такое боль.

— И что ты думаешь?

Я выпрямляюсь. Смотрю на свои руки — на кровавую царапину от розы.

— Я думаю, что она — жертва. Но это не даёт ей права отнимать у меня жизнь. — Я поднимаю голову. — Я — Элиана из Астерии. Жена императора. И я не отдам своё место.

— Молодец. — Селеста сжимает мою руку. — Идём к Дамиану. Пусть знает.

***

Дамиан в кабинете. Смотрит в огонь камина, не оборачиваясь на шаги. Я кладу розу на стол — между его картами и остывшей чашкой чая.

— От Лилианы.

— Что сказала?

Пересказываю. Всё. Без утайки. Про Камелию, про Дариана, про проклятие Некроса, про её Отбор, про их счастливые годы. Он бледнеет, когда я говорю о месячной дочери. Его руки дрожат.

— Это правда? — спрашиваю, хотя знаю ответ.

— Правда, про детей. — глухо отвечает. — Пятый клан уничтожен, но проклятие осталось, которое накладывалось лично на неё. Мы должны его снять ради будущего моего единственного сына. Я это узнал только когда она вернулась во дворец… Спустя 300 лет, она искала способ в одиночку. Она была счастлива. Мы были счастливы. Пока проклятие не сожрало всё. Сначала дочь. Потом её. Потом сына. Потом меня.

— Она хочет уничтожить проклятие. Говорит, что нашла способ.

— Она всегда была такой. Жертвенной. Смелой. Отчаянной.

— А я? — Я смотрю на мужа. — Я какая?

Он поднимает голову. В его глазах — усталость, вина, любовь.

— Ты другая. Ты — моё настоящее.

— Тогда докажи. Выброси эту розу.

Он встаёт. Идёт к камину. Сжимает цветок в кулаке — шипы впиваются в кожу, но он не обращает внимания. Бросает розу в огонь.

Лепестки скручиваются, чернеют, превращаются в пепел. Запах горелых роз наполняет комнату.

— Довольна?

— Нет, — честно отвечаю я. — Но легче. Хоть немного.

***

Вечером он приносит портреты. Два маленьких, в деревянных рамках.

Первый — мальчик лет двенадцати. Светлые волосы, серебряные глаза, прямой взгляд. В нём уже чувствуется характер — гордый, упрямый, несгибаемый. Это Дариан. Я узнаю в нём того юношу, которого видела на балу. Те же глаза. Та же мудрость, не по годам.

— Он был таким серьёзным, — говорит Дамиан. — Никогда не плакал. Даже когда упал с лошади и сломал руку.

Второй портрет — девочка с кукольным лицом. Светлые кудри, большие глаза. Камелия.

— Месяц. Всего месяц, — шепчу я.

— Я держал её на руках раз сто. Каждый день боялся, что он станет последним. — Дамиан смотрит на портрет, и я вижу слёзы в его глазах. — Мы похоронили её на холме, под старой ивой. Лилиана посадила белые розы. Я приходил туда каждый день, пока Лилиана не исчезла. Потом мне стало слишком больно. Я перестал приходить.

— А Дариан? — осторожно спрашиваю.

— Дариан не простил. — Дамиан отворачивается к окну. — Сказал, что проклятие убило его сестру и сломало мать. Сказал, что я — слабак, потому что не смог защитить никого. Уехал в Тихие Земли и не вернулся. Я этого не одобрил, не понял и не принял его выбор. Я был строг с ним. Мне стоило быть мягче. Но я боялся, что проклятие заберёт и его.

— Он вернулся, — говорю. — Я видела его на балу. Светловолосый юноша с твоими глазами. Он смотрел на Лилиану. Она дрожала.

Дамиан замирает.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Он выглядит на восемнадцать, но взгляд — как у старого мудреца. Слишком умный для своих лет.

— Это он, — тихо говорит Дамиан. — Он вернулся. Не ко мне. К ней.

— Может, он знает, как её спасти.

— Может. — Дамиан садится в кресло, устало откидывается на спинку. — Но он не захочет говорить со мной. Я потерял его доверие.

— Тогда я поговорю с ним.

— Ты? — Он поднимает бровь. — Он не слушает никого.

— Он слушал меня на балу. Я видела. Он смотрел на меня краем глаза.

Дамиан долго молчит. Потом кивает.

— Будь осторожна. Дариан не глуп. И он не прощает.

***

Я иду в свои покои. Селеста уже расстелила постель. За окном — луна. Жёлтая, тяжёлая, как предчувствие.

— Завтра коронация? — спрашивает она.

— Завтра её последний ход, — поправляю. — Лилиана что-то задумала.

— А ты?

— А я — не пустышка. — Я смотрю на свои руки. — Я — та, кто не сдаётся. Я не отдам своё счастье. Ни ей, ни проклятию, никому.

Ложусь. Закрываю глаза.

Перед сном ко мне приходит образ — юноша с серебряными глазами и платиновыми волосами. Он смотрит на меня спокойно, мудро. И я чувствую — он знает больше, чем говорит. Я проваливаюсь в сон…

Глава 4. Первый удар

Утро коронации началось как праздник. Но закончилось как казнь.

Я стояла перед зеркалом в белом платье, расшитом жемчугом и серебряными нитями, и не верила своему счастью. Лисса застёгивала последние пуговицы, Селеста поправляла диадему — ту самую, изумрудную, что Дамиан подарил мне после победы в Отборе. Мои волосы были уложены в сложную причёску с локонами, спадающими на плечи.

— Ты выглядишь как богиня, — сказала Селеста. — Лилиана удавится от зависти.

— Не каркай. Пусть лучше удавится от радости за нас.

— Она не умеет радоваться за других.

— Знаю. Поэтому я готова.

Через час меня назовут императрицей. Дамиан будет держать мою руку. Лилиана — смотреть со стороны и кусать губы. Всё шло по плану.

— Ты готова? — спросила Селеста, подавая мне букет белых роз.

— Более чем.

— Тогда идём. Тронный зал ждёт.

***

Церемония прошла великолепно. Астор — седой, величественный, в мантии из драконьей кожи — читал древние молитвы на языке, который понимали только камни. Я стояла на коленях перед Дамианом, чувствуя, как каменный пол холодит ноги даже через подушку.

Дамиан взял корону с бархатной подушки. Она была из белого золота, с россыпью изумрудов и бриллиантов, и весила больше, чем я ожидала. Но когда он опустил её на мою голову, тяжесть стала приятной — будто на плечи легла не власть, а крылья.

— Клянёшься ли ты, Элиана из Астерии, защищать империю, чтить её законы, править с мудростью в сердце и правдой на устах? — спросил Астор.

— Клянусь, — ответила я. Голос не дрогнул.

— Клянёшься ли ты быть верной женой императору, делить с ним радость и печаль, власть и ответственность?

— Клянусь.

— Тогда прими корону и встань как императрица Эрдийской империи.

Я поднялась. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то кричал «ура», кто-то плакал, кто-то хлопал сдержанно, но вежливо.

Я искала глазами Лилиану. Она стояла в дальнем углу, у самой дальней колонны, белая, как её платье. Не аплодировала. Не улыбалась. Просто смотрела пустыми глазами куклы — теми самыми, серебряными, в которых не было жизни.

Я улыбнулась ей. Она не ответила.

Дамиан взял меня за руку, поднёс к губам.

— Ты прекрасна, — шепнул он.

— Я знаю.

— И скромна, как всегда.

— Это не моё качество.

Он рассмеялся — впервые за много дней. Я почувствовала, как напряжение покидает его плечи.

***

После церемонии — банкет. Длинные столы ломились от яств: жареные поросята, заливные рыбы, фрукты из южных садов, пирожные с золотыми искрами. Вино лилось рекой, гости поздравляли, музыка играла. Я сидела по правую руку от Дамиана и чувствовала себя королевой мира.

— Пей, — сказал Дамиан, пододвигая мне бокал. — Ты заслужила.

— Не хочу потерять голову.

— Тогда хотя бы пригуби.

Я пригубила. Вино было сладким, с привкусом мёда и корицы. Таким же, какое мы пили в нашу первую брачную ночь. Ирония судьбы — тогда я боялась, что меня убьют. Теперь боялась, что меня предадут.

Лилиана сидела в дальнем конце стола, одна, без свиты. Ей не предлагали тосты. Никто не хотел с ней пить. Даже Морвуд делал вид, что занят разговором с соседом. Она была изгоем. Но в её глазах — пустых, кукольных — я не видела ни обиды, ни гнева. Только смирение. Или ожидание.

Она ждала.

Я почти забыла о ней. За болтовнёй, за тостами, за тем, как Дамиан гладил мою руку под столом. Забыла, кто она и на что способна.

И это была моя ошибка.

***

Банкет шёл уже третий час, когда Дамиан поднялся с бокалом, чтобы провозгласить тост за меня.

— За Элиану, — сказал он. — Мою жену, мою императрицу, моё…

Он не договорил.

Дверь тронного зала распахнулась с грохотом, от которого зазвенели хрустальные подвески люстр.

Вошёл лорд Морвуд. За ним — двое стражников с железными наручниками. Не золотыми, не церемониальными — боевыми, с магическими печатями, которые блокируют силу.

— Простите, что прерываю торжество, — сказал Морвуд с елейной улыбкой. — Но обнаружены доказательства измены. Прямые, неопровержимые.