Тень первой Императрицы

Глава 10. Новая личность

Дариан ушёл на рассвете.

Я проснулась от холода — очаг почти догорел, угли шипели под слоем пепла, как предсмертный шёпот. Рядом с лежанкой лежал свёрток: краюха хлеба, буженина, вяленые овощи, фляга с водой. И записка на куске бересты. Почерк резкий, угловатый, с нажимом — Дариан писал так, словно выдавливал слова из камня.

«Не выходи наружу. Я вернусь через день. Д.»

Я съела половину, запила водой. Лодыжка ещё болела, но уже позволяла осторожно наступать. Я сделала несколько шагов вдоль стены, держась за холодные шершавые камни. Дошла до входа, затянутого шкурой, прислушалась.

Тишина.

Ни ветра, ни звериного рыка, ни птичьего крика. Даже снег не скрипел — словно лес замер, боясь пошевелиться. Такая тишина бывает перед грозой или перед тем, как земля расколется надвое.

Я вернулась к очагу, подбросила сухих веток. Пламя лизнуло их, затрещало, но звук получился глухим, придавленным. Словно сама природа знала: скоро случится что-то непоправимое.

***

Я думала о Дамиане. О муже. О том, каким я видела его в последний раз — усталым, с серыми тенями под глазами, но всё ещё прямым, как клинок. Знает ли он, что на нас напали? Капитан Эрхард — жив ли он? . Я видела, как двое стражников упали в снег, как тёмная кровь расплылась под ними, паря на морозе. Тогда мне показалось, что все мертвы. Что сейчас откроют дверцу и меня вытащат наружу — Лилиана или её твари.

Но карета ушла. А потом — лес, бег, Дариан, который тащил меня на плече, не останавливаясь.

Если Эрхард добрался до замка, он доложит императору. Теперь Дамиан знает: меня нет в ссылке, я жива, и Дариан меня спрятал. Он знает, что мы сошли с маршрута. Что я где-то в лесах — живая, но недосягаемая.

Что он сделает? Пришлёт погоню? Или сам поднимет коней и поскачет сюда?

Я закрыла глаза и попыталась представить его лицо. Не получилось — слишком много боли, слишком много страха. Вместо него из темноты выплывало другое лицо: бледное, с горящими глазами. Лилиана. Её тихий смех, её пальцы, обвивающие трон.

— Вернись, — прошептала я в пустоту. — Пожалуйста. Я не знаю, что буду делать, если ты не успеешь.

Огонь не ответил.

***

День сменился ночью. Ночь — ещё одним днём.

Дариан не вернулся.

Я сбилась со счёта. Спала урывками — просыпалась от каждого шороха, от того, как угли проваливались в золу, от того, как где-то далеко, может быть, у меня в голове, кто-то кричал. Ела, когда голод становился нестерпимым. Смотрела на огонь, пока глаза не начинали слезиться.

Лодыжка зажила почти полностью. На второй день я уже могла ходить без опоры — медленно, хромая, но сама. Это давало слабую надежду: если придётся бежать, я не упаду в первый же десяток шагов.

На третий день я начала думать, что он мёртв.

Что Лилиана узнала. Что она устроила засаду — теперь уже на самого принца. Что где-то в лесу, заваленном снегом, лежит его тело, а записка на бересте была последним прощанием. Я заставляла себя не плакать. Слёзы не помогут. Но они всё равно текли — тихо, по-глупому, и я вытирала их тыльной стороной ладони, прикусывая губу, чтобы не завыть.

На третью ночь я не спала.

Сидела у очага, поджав ноги, и смотрела, как огонь лижет дрова. За стеной — ни звука. Даже совы замолчали.

А потом я услышала шаги.

Один человек. Тяжёлый шаг, сбивчивый, иногда останавливающийся. Хруст снега, сдавленный выдох, шорох одежды о ветки.

Я замерла. Рука сама нащупала кинжал, который Дариан оставил для защиты. Лезвие холодило пальцы.

Шкура на входе дрогнула. Отодвинулась.

На пороге стоял капитан Эрхард.

Один.

Он был неузнаваем. Грязный, замерзший, с запёкшейся кровью на левом виске — волосы слиплись, кожа под ними багровела, как старый синяк. Плащ разодран, сапоги облеплены снегом и грязью. Под глазами — чёрные круги, словно их выжгли углём. Но глаза живые. Усталые, обведённые красным, но живые.

— Капитан, — выдохнула я. — Вы…

— Живой, — глухо сказал он. — В отличие от остальных.

Он вошёл внутрь, опустился на корточки у очага — небрежно, не спрашивая разрешения. Руки тряслись. Он вытащил из кармана куртки трут и кресало, принялся высекать искру.

Я смотрела и не верила.

— Я думала, вы мертвы. Я видела, как стражники упали.

— Они упали, — подтвердил Эрхард, ударяя кресалом. Искра упала на трут, затлела. — Оба. Сразу. Я не успел даже скомандовать. Тварь была быстрой. Слишком быстрой. Я отбился чудом. Карета ушла, а я остался в лесу один.

— Как вы меня нашли?

— Не я. Император. — Он раздул огонь, подбросил мелких веток. Пламя лизнуло их, разгораясь. — Я добрался до замка через два дня. Пешком. Еле ноги унёс. Император выслушал меня. Он уже знал, что карета не дошла по маршруту. Сказал, что Дариан не мог допустить вашей смерти. И приказал мне идти обратно. Найти вас. Охранять до возвращения принца.

Я сжала кинжал, но уже не для защиты — чтобы спрятать дрожь.

— Дариан жив?

— Жив. Я встретил его на полпути. Он возвращался к вам, но задержался. Скоро будет.

Эрхард помолчал, глядя на огонь. Потом сказал:

— У меня для вас вести из дворца, ваше величество. Хорошие и не очень.

— Говорите.

— Император подавил бунт на южных рудниках. Три дня резни, но теперь тихо. Он снизил налоги для трёх провинций и выплатил компенсации семьям, чьи дома сожгли во время беспорядков. Народ потихоньку успокаивается. — Капитан помолчал. — Он не спал четыре ночи. Лично подписывал каждый указ.

Я закрыла глаза. Дамиан. Даже сейчас, когда я в бегах, когда Лилиана пьёт его кровь по капле, он продолжает править. Думает о людях. О налогах, о домах, о компенсациях.

— А Лилиана? — спросила я, стараясь не вздрагивать от этого имени.

— Астор морочит ей голову. — В голосе Эрхарда впервые проскользнуло что-то похожее на усмешку. — Сказал, что нашёл способ снять проклятие без жертв. Она поверила. Сейчас она в закрытом крыле — Астор послал её на «магическое исследование», которое продлится ещё несколько дней. Она думает, что он ищет ключ. На самом деле он просто тянет время.

— Астор рискует.

— Он знает. Но говорит, что ради империи стоит рискнуть.

Я хотела спросить ещё, но Эрхард поднял руку:

— И ещё. Император просил передать… — он полез за пазуху, вытащил два предмета: кожаный мешочек, туго затянутый, и сложенный вчетверо лист плотной бумаги, запечатанный сургучом. — Он велел сказать: «Приказываю тебе ехать дальше от маршрута. Не возвращайся, пока не будет безопасно». И это — для вас.

Я взяла мешочек. Он был тяжёлым. Деньги. Много. Пальцы дрожали, когда я развязывала шнурок — внутри блеснуло золото. Императорские монеты. Дамиан отправил мне целое состояние.

— А это… — капитан протянул бумагу. Сургучная печать с двуглавым орлом. — Он сказал, что это лично вам.

Я разломила печать. Развернула лист.

Письмо.

Почерк Дамиана — не казённые приказы, не распоряжения секретарю. Его настоящий почерк. Крупный, неровный, с вылетающими буквами. Он писал быстро, словно боялся не успеть.

«Элиана.

Я не знаю, дойдёт ли это письмо до тебя. Я не знаю, прочитаешь ли ты его. Капитан сказал, что ты жива — это всё, что мне нужно, чтобы не сойти с ума.

Прости меня. За всё. За ту ночь. За то, что не уберёг. За то, что отправил тебя в эту карету. Я думал, что так будет безопаснее. Я ошибся.

Я приказал тебе ехать дальше от маршрута не потому, что хочу избавиться от тебя. А потому, что хочу, чтобы ты жила. Жила, даже если мне придётся сгореть в этом проклятом дворце.

Ты и сын — единственное, что осталось у меня светлого. Не смей умирать. Слышишь? Не смей.

Я приеду. Скоро. Как только смогу. Дождись меня.

Твой Дамиан.

P.S. Береги платье, которое принесёт Дариан. Оно греет лучше любого меха.»

Я перечитала письмо дважды. Потом в третий раз — медленно, по слогам, впиваясь в каждую букву. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Пусть. Эрхард видел и хуже.

— Он… — голос сорвался. Я прокашлялась. — Он правда приедет?

— Он так сказал, ваше величество. А император не бросает слов на ветер.

Я спрятала письмо за пазуху, прямо на сердце. Мешочек с деньгами сунула в карман плаща.

— Спасибо, капитан. Вы не представляете, что это для меня значит.

— Представляю, — тихо сказал он. — Я видел, как он писал это письмо. Три черновика сжёг. На четвёртом остановился.

***

Дариан вернулся на следующее утро.

Я услышала его раньше, чем увидела. Твёрдая поступь, лёгкое позвякивание пряжек на плаще, сдержанное дыхание. Эрхард что-то сказал ему вполголоса, и принц ответил коротко, резко — я не разобрала слов.

Шкура отодвинулась. Дариан шагнул внутрь.

Он был бледен. Под глазами — те же тёмные круги, что и у капитана, но ещё глубже. Плащ в снегу, сапоги в грязи, на скуле свежая царапина. Но глаза горели холодным, сосредоточенным огнём.

— Жива, — сказал он вместо приветствия. Выдохнул — я поняла, что он задерживал дыхание. — Хорошо.

— Что случилось? — спросила я. — Ты обещал вернуться через день. Я ждала три.

— Я знаю. — Он опустился на корточки у очага, протянул руки к огню. Не глядя на меня. — Пришлось сделать крюк.

— Крюк? Куда?

Дариан помолчал. Потом поднял глаза — и я увидела в них то, чего боялась больше всего. Не усталость. Не боль. Бессилие.

— Артефактов не хватает, — сказал он тихо. — Для портала.

Повисла тишина.

— Каких артефактов?

— У меня есть только два — те, что хранились в родовой библиотеке. Третий — в Тихих землях. У северных кланов. Я думал, он там, где я оставил его десять лет назад. Но кланы перепрятали.

— Значит, портала не будет?

— Будет. Но не завтра. — Дариан встал, подошёл ко мне. Взял за плечи. — Элиана, ты не можешь оставаться в замке. И не можешь вернуться ко двору. Мать обыскивает леса. Она найдёт эту пещеру.

Я вздрогнула от того, как спокойно он назвал Лилиану матерью. Для него она действительно была матерью. Для меня — нет. Для меня она была чудовищем в человеческом обличье, которое отравило жизнь всем нам.

— Куда же мне идти?

— На север. Дальше, чем планировали. Туда, где настоящая ссылка. Но ты пойдёшь не как императрица. Северяне не подчиняются короне — они ненавидят сам запах дворца. Если узнают, кто ты, даже защищать не станут. Просто убьют или выдадут первой встречной своре. Поэтому у тебя будет другая история.

— Какая?

— Ты — не императрица. Ты — Элли. Беглая служанка.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил:

— Твоя госпожа — мелкая дворянка из южных провинций. Она поро́ла тебя по десять раз на дню за малейшую провинность. А когда решила выдать за старого конюха, который уже одной ногой в могиле, ты сбежала. Вместе с братом.

— С братом?

— С ним. — Дариан кивнул в сторону выхода, где стоял Эрхард. — Капитан отныне твой брат, Грегор. Вы вместе бежали на север, потому что здесь вас никто не найдёт. Северяне не любят корону и имперских чиновников, но к беглым крестьянам и слугам относятся с уважением. Они примут вас. Даже помогут.

— А если меня спросят об императрице? — тихо спросила я.

— Скажешь, что ничего не слышала о ней. — Дариан усмехнулся уголком рта. — Ты беглая служанка, тебе нет дела до дворцовых интриг. Ты просто хочешь выжить и чтобы тебя больше не били.

Я кивнула. Это было жестоко — отречься от себя, от своего имени, от мужа. Но другого выхода не было.

— А платье? — спросила я.

Дариан достал из-за спины свёрток, развернул.

Платье. Тёмно-рыжее, как шкура лисы в середине зимы. С высоким воротом, длинными рукавами, мехом на манжетах. Простое, тёплое, удобное. Без вышивки, без драгоценностей — ничего, что выдавало бы благородное происхождение.

— Это платье твоей служанки Лисы, — сказал Дариан. — Она осталась во дворце — но ей оно сейчас не нужно, а тебе пригодится. Не беспокойся, она жива и здорова. Я взял из её комнаты с разрешения — сказал, что нужно для одного дела.

Я провела пальцами по меху. Пахло лавандой и деревом.

— Ты хорошо придумал.

— Я не мог придумать ничего лучше. — Он отошёл к выходу. — Мать ищет тебя живую. Если узнает, что ты умерла — хотя бы для этого мира — она ослабит хватку. А северные кланы не пускают чужаков. Ты будешь в безопасности, пока я не вернусь с артефактом.

— Ты помирился с отцом?

Дариан замер. Не обернулся.

— Нет, — сказал он глухо. — Мы говорили через посредника. Гонца. Отец приказал мне найти артефакт. А я приказал ему не умирать до моего возвращения. Мы никогда не умели разговаривать иначе.

— Эрхард сказал, Дамиан передал письмо и деньги. И приказал ехать дальше от маршрута.

— Да. — Дариан наконец повернулся. — Потому что он любит тебя. По-настоящему. Не так, как привыкли любить во дворце — расчётливо, холодно. А так, от чего гибнут империи.

Я ничего не ответила.

— Переодевайся, — сказал он. — Я взял еды — хватит на неделю. Выходим через час.

Он вышел.

***

Я скинула грязное, прожжённое платье — то, в котором бежала из замка. Надела новое. Оно село почти идеально — служанка была чуть ниже ростом, но в полумраке и под плащом разница не заметна. Тёплое, чуть тяжеловатое, с длинными рукавами, которые закрывали ладони до половины. Мех на вороте щекотал подбородок.

Я подошла к куску отполированного камня — Дариан использовал его как зеркало. Посмотрела на себя.

Другая женщина смотрела из отражения. Не императрица. Не жена Дамиана. Не та, за кем охотится Лилиана.

Простая беглая служанка в платье лисы. Уставшая. Испуганная. Но живая.

Элли. Без прошлого, без титула, без страха перед завтрашним днём — потому что завтрашний день принадлежит только ей.

Я тронула письмо за пазухой. Оно грело.

— Я готова, — сказала я.

***

Дариан ждал снаружи. Эрхард уже затянул лямки на мешке с припасами — я видела краюхи хлеба, буженину, сушёные овощи, фляги.

— Запомни, — сказал принц, не глядя. — Ты не Элиана. Ты Элли. Твой брат — Грегор. Вы бежали с юга от жестокой госпожи. Про императорский двор ты ничего не знаешь. Императрицу не видела ни разу в жизни. Если спросят — просто пожимай плечами и говори, что тебе нет дела до тех, кто живёт во дворце.

— Я запомнила.

— Северяне грубы, но справедливы. Не пытайся им врать больше, чем нужно, — они чуют ложь. Но эту историю они примут. Таких, как ты, там много.

— А как же ты? — спросила я. — Что ты скажешь отцу? И матери?

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я скажу отцу, что ты жива. И что я привезу артефакт. А матери… — он помолчал. — Матери я скажу, что ты сгорела в карете. Пусть думает, что победила.

Он посмотрел на небо. Звёзды высыпали на чёрную ткань, луны не было — только холодный, острый Млечный Путь.

— Пора. — Он повернулся к Эрхарду: — Выводи её, Грегор.

Капитан кивнул — без тени улыбки, принимая новое имя.

— А вы, ваше высочество?

— Я пойду другой дорогой. — Дариан взял меня за руку, сжал пальцы. Крепко, почти больно. — Ты справишься, Элли. Ты сильнее, чем думаешь.

— Ты вернёшься? — спросила я. — С артефактом?

— Я всегда возвращаюсь, — сказал он.

И отпустил.

Эрхард — Грегор — тронул меня за локоть:

— Идём, сестра.

Я сделала шаг. Второй. Третий.

Снег скрипел под сапогами. Лес стоял чёрный, безмолвный, и только где-то далеко, на востоке, ветер нёс тяжёлые тучи.

Я не обернулась.

Знала — Дариан стоит и смотрит мне вслед. Но если бы я обернулась — не смогла бы уйти.

Север ждал меня.

Тихие земли ждали его.

А буря, наконец, началась.

Глава 11. Ворон и Снежка

Снег под ногами не скрипел — он пел. Тонко, мерзко, как голодные крысы в подполе. Каждый шаг отдавался в больную лодыжку тупой иглой, но я не жаловалась. Элли не жалуется. Элли привыкла к побоям и холоду. Элли вбила себе в голову, что если она будет идти достаточно долго, то юг с его розгами и старым конюхом останется где-то за горизонтом навсегда.

Мы шли уже пятый час. Солнце давно перевалило за полдень и теперь висело низко, бледное, как старый ледяной глаз. Дариан ушёл на восток.

Теперь нас двое. Я и капитан, который отныне назывался Грегором. Мой брат, бежавший от жестокой госпожи, чьих побоев я не выдержала. История, которую мы придумали наспех, уже начинала обрастать плотью — каждый час пути вколачивал её в меня глубже, превращая из лжи в правду. Я почти верила, что меня и правда пороли. Что я спала на соломе. Что у меня никогда не было шёлка и золота.

Почти.

— Грегор, — позвала я, пробуя имя на вкус. Оно было твёрдым, как мозоль на ладони. — Сколько нам ещё идти до встречи с человеком Дариана?

— К вечеру дойдем, — ответил Эрхард, не сбавляя шага. — Он должен ждать нас у старой охотничьей заимки. Ворон. Так его зовут. Старый лесник. Он знает эти тропы лучше, чем любой зверь.

— Дариан ему доверяет?

— Дариан доверяет очень немногим. Ворон — один из них. — Капитан помолчал, перешагивая через поваленную берёзу, покрытую сизым лишайником. — Говорят, он помнит эту землю ещё до того, как здесь проложили имперские дороги. И до того, как Лилиана сожгла его дом.

Я споткнулась. Не от корня — от его слов.

— Она сожгла его дом?

— И жену. И дочь. — Эрхард шёл, не глядя на меня. Его голос звучал ровно, будто он рассказывал о погоде. — Это было тридцать лет назад. Ворон тогда был молодым, с женой и двумя детьми. Жили на западных склонах, в долине, где сейчас стоит вышка. Лилиана захотела построить на том месте башню для своих ритуалов. Ворон отказался уходить. Она пришла ночью. Дом сгорел дотла. От жены и дочери остался пепел. Сын выжил — он был в лесу, ловил рыбу. Его Ворон воспитал. А потом сын вырос и ушёл на юг. Сказал, что не хочет жить в тени мёртвых.

— И где он сейчас?

— Никто не знает. Ворон не говорит о нём. — Эрхард наконец повернулся ко мне. — У каждого из нас есть скелеты в шкафу, Элли. У тебя — тоже. Теперь и у меня.

Я хотела спросить о его скелетах, но передумала. Некоторые истории лучше не ворошить, пока сам не окажешься в их центре.

***

К ночи лес стал другим. Деревья — ниже, корявее, облепленные седым мхом, похожим на проказу. Стволы скрюченные, словно спины стариков, которые слишком долго кланялись ветру. Снег — глубже, рыхлее, проваливаешься по колено, а то и по пояс. В лицо летела ледяная крупа, и каждый вдох резал горло, как нож.

— Заимка за следующим холмом, — сказал Эрхард, когда я уже начала думать, что ноги меня не слушаются. — Вон, видишь дымок?

Я прищурилась. В серых сумерках, сливающихся с белизной, трудно было разглядеть что-то дальше собственной вытянутой руки. Но потом я заметила — тонкую, едва уловимую нить, поднимающуюся из низины. Дым. Жизнь.

Мы пошли на него, как мотыльки на пламя.

Изба оказалась меньше, чем я ожидала. Приткнулась к скале, как больной зверь к матери, — вся почерневшая от времени, с низкой дверью, в которую нужно было входить, согнувшись. Из трубы вился тот самый дымок, который я заметила издалека.

Эрхард постучал: три коротких, два длинных.

— Свои, — сказал он.

Тишина. Потом — шорох, звук отодвигаемого засова, и дверь отворилась.

На пороге стоял человек, которого я не разглядела бы в толпе, — и не потому, что он был неприметным. Просто он сам не хотел, чтобы его замечали. Низкий, широкий в кости, с лицом, изрытым оспинами и временем. Борода седая, косматая, глаза — два острых льда, цвета старого янтаря.

Он пах лесом. Не дровами и дымом, а живым, мокрым, древним лесом — грибами, прелыми листьями, звериными тропами, которые никто не ходит уже сто лет.

— Эрхард, — сказал он хрипло, как воронье карканье. — А я уж думал, не дождётесь.

— Здравствуй, Ворон.

— Это она? — Лесник перевёл взгляд на меня. Долго, в упор, пока я не почувствовала, что он смотрит не на лицо — сквозь него. Внутрь. Туда, где прячутся страхи и недоговорённости.

Глаз у него не было. То есть были, конечно, но не те, которыми смотрят люди. Этими глазами смотрят звери, когда решают — рвать глотку или пройти мимо.

Я выдержала его взгляд. Элли не боится старых лесников. Элли видала и не такое.

— Она, — ответил Эрхард. — Звать Элли.

— Элли, значит. — Ворон усмехнулся в бороду. Усмешка вышла кривой, обнажив жёлтые, сточенные зубы. — Проходите, Элли. Ужин почти готов. Только не споткнись о порог — он здесь у меня высокий. Для того, кто незван, ноги ломать.