Принцессы оазиса

Глава восьмая

Глава восьмая

Как ни нравилась Идрису разноцветная говорливая уличная толпа, как ни привлекало сверкающее на солнце море, он быстро понял, сколь претят ему бесконечно далекие от чистоты и строгости племенных обычаев городские нравы. Дело было не в каменных стенах, в коих он, привыкший к вольным просторам пустыни, отныне был замкнут, а именно в людях.

В эту школу набирались арабские мальчики со всех уголков страны, и среди них было немало таких, кто гордился старинными традициями своей семьи, родовым укладом и при этом презирал все сколько-нибудь чужое и считал бедуинов бедняками и дикарями.

Отец всегда твердил Идрису, что самое важное в жизни — это личные достижения, повторяя, что главное — не корона, а голова, но другие полагали иначе. Идеалом шейха Сулеймана был войн пустыни, с гортанным криком пускающий лошадь наперерез врагу, неистово мчавшийся через пески навстречу судьбе. Всадник, пригнувшийся к шее коня, одной рукой вцепившийся в луку седла, а в другой державший ружье, способное поразить любую цель. И при этом — не кичившийся своей удалью, с бесстрастием внимающий похвалам, полный спокойствия и правдивости, каких требует жизнь в пустыне.

В том, что этот идеал разделяют далеко не все, Идрис понял, едва переступив порог школы.

Передав плату за обучение и сдав на хранение вещи юного господина, провожатые уехали, и он остался один в пока еще незнакомом месте, с холодком в груди и неприятной слабостью в ногах. В оазисе он был личностью, возможно, кем-то и нелюбимой, но неприкосновенной. Сын шейха Сулеймана хорошо знал законы племени и особенности жизни в пустыне, но здешние правила были ему неизвестны.

Идрис стоял с подаренным отцом Кораном в руках в окруженном высокими каменными стенами дворе, ожидая прихода кого-либо из наставников, когда из невысокой арки выбежал босоногий худенький мальчик, а за ним — двое других, постарше и покрепче, да к тому же куда лучше одетых. Повалив слабого противника на каменные плиты, меж которых пробивалась трава, они принялись его колотить. Мальчишка не сопротивлялся и лишь прикрывал голову.

Почувствовав, как в душе закипает гнев, Идрис сделал шаг вперед со словами:

— Оставьте его!

Юный бедуин произнес это повелительно и твердо, как привык говорить шейх Сулейман, вождь и духовный отец бедуинов оазиса Айн ал-Фрас.

Мальчики, которые были и выше его ростом, и старше, отпустили жертву и выпрямились. Воспользовавшись этим, обижаемый ими мальчишка медленно поднялся, попятился, а после, юркнув в арку, исчез.

— А ты кто такой? — бросил один из мальчиков, с явной враждебностью разглядывая Идриса.

— Новенький? — прищурился второй.

— Да.

— И откуда?

— Из оазиса Айн ал-Фрас.

— Что-что? «Поилка для верблюдов»? — Они дружно захохотали. — Так ты из пустыни? Бедуин? Кто тебя сюда послал и зачем?

Губы Идриса задергались, а глаза потемнели. Сделав над собой усилие, чтобы сдержаться, он с достоинством произнес:

— Я приехал учиться. Меня послал сюда мой отец, шейх Сулейман ибн Хусейн аль Салих.

— Подумаешь, шейх! — фыркнул один из мальчиков. — Предводитель нищих дикарей! А вот мой отец — эмир и его, — он кивнул на товарища, — тоже. И если мы захотим, ты уберешься обратно в пески.

Ни один обладающий хоть каплей достоинства правоверный не снесет оскорбления в адрес своего отца. Положив Коран на небольшой каменный приступок возле стены, Идрис подошел к обидчику и ударил его. Тот ответил. Завязалась драка.

Юный бедуин бился отчаянно и храбро, но он с самого начала очутился в невыгодном положении, и ему здорово досталось. Побоище прекратил появившийся из арки наставник, резкий окрик которого сразу отрезвил драчунов.

Мальчики тяжело дышали, с бешенством глядя друг на друга. У Идриса была разорвана одежда и разбита губа.

— В чем дело? — холодно и сурово произнес мужчина, и юный бедуин почувствовал, как его противники затрепетали.

— Это новенький, муаллим[1] Ризван, — поклонившись наставнику, произнес один из воспитанников, — он первым ударил Максуда.

Муаллим Ризван повернулся к Идрису, и его взгляд буквально приклеился к лицу мальчика.

— Только приехал и сразу драться? Забыл, что находишься в масхабе[2] — обители постижения божественной истины, а не в своем оазисе? Драка есть мустакрух[3], ты должен это запомнить. Ступай за мной.

Тон наставника не допускал возражений. Идрис всей кожей ощущал торжество своих противников. Подняв Коран (в довершение всего священная книга упала на землю), он направился вслед за муаллимом Ризваном.

Тот привел мальчика в небольшое помещение, каменные стены которого были украшены затейливым орнаментом, а гладкий пол устилал пестрый ковер. Здесь было много книг в великолепных кожаных переплетах с глубоким золотым тиснением. Посреди комнаты стоял столик, потемневшее от времени дерево которого покрывала искусная резьба. На столике Идрис увидел серебряный письменный прибор и сложенные в стопку бумаги.

Учитель опустился на богато расшитую подушку с кисточками и бахромой, тогда как мальчик продолжал стоять.

— Вообще-то мы неохотно принимаем в школу жителей пустыни, потому что почти никто из них впоследствии не избирает духовную стезю. Тем более в стране осталось мало масхабов, поскольку их позакрывали европейцы, — сообщил муаллим Ризван. — Но твой отец очень просил за тебя, и я согласился. Потому хотя бы на время учебы ты должен оставить свои привычки и усвоить, что здесь побеждает ум, а не сила.

Перед тем как отправить сына в школу, шейх Сулейман объяснил ему, что в масхабе самый главный человек — это муаллим. Ученики встречают его поцелуем руки и полы одежды, никогда ему не возражают и не смеют поднимать на него глаз.

Забыв о том, что ему говорил отец, Идрис слушал наставника, не опуская головы и не отводя взора. Он буквально излучал достоинство и твердость. Ему хотелось сказать о том, что путь воина, сражающегося за истину, против завоевателей и иноверцев, не менее праведный и сакральный, чем путь мудреца.

По-видимому, реакция мальчика не понравилась учителю, потому что он сухо завершил:

— Тебе придется прочитать «аль-Муватту»[4] и выучить основные ее положения. А теперь я отведу тебя к другим ученикам и не вздумай ссориться с ними.

В комнате, где занимались учащиеся школы, были маленькие коврики и деревянные подставки для письменных принадлежностей и книг. В высокие узкие окна струился свежий утренний воздух и теплый золотистый свет.

Мальчишки шумели, но, когда вошел учитель, мигом замерли и притихли, так что стало слышно доносившееся из сада пение птиц.

— Это новый ученик, — сказал муаллим Ризван. — Он из пустыни, прислан сюда отцом, шейхом Сулейманом ибн Хусейн аль Салих.

Двадцать пар глаз уставились на Идриса, и тому стоило больших усилий сохранить непроницаемое выражение лица, держаться гордо и прямо. Когда учитель промолвил «думаю, с кем бы тебя поселить?», что-то заставило мальчика указать на того самого худенького воспитанника, которого обижали сыновья эмиров.

— Можно, я буду жить с ним?

По комнате пронесся напоминающий порыв ветра удивленный шепоток: и от того, что новичок осмелился выразить свое желание, и наверняка — по поводу его выбора.

— С Наби? — сперва муаллим Ризван нахмурился, но, подумав о чем-то, сказал: — Что ж, да будет так, тем более он живет один.

Идрис подошел к мальчишке и сел рядом с ним. Он видел, как сыновья эмиров, Максуд, и второй, имени которого он пока не знал, перешептываются и посмеиваются.

Что касается Наби, тот не выказал ни радости, ни огорчения. Когда мальчики принялись писать под диктовку учителя, Идрис удивился тому, что из-под пера соседа выходит на редкость правильная, красивая вязь. Сам он был далеко не так искусен в письме; пальцы, державшие калам, казались деревянными, а мысли не поспевали за словами муаллима.

— Наби, — промолвил учитель, когда урок закончился, — покажи Идрису комнату, где вы будете жить.

Сопровождаемый взглядами других учеников, Наби повел новенького за собой.

В комнате почти ничего не было, зато голые каменные стены источали приятную прохладу.

— Если б ты поселился с кем-то другим, там была бы иная остановка, — сказал Наби.

— Я привык к простоте.

— Почему ты за меня заступился?

— Я не терплю несправедливости.

— Но ведь ты не знал, в чем дело.

— А в чем? Неужели ты что-то у них украл?!

— Не украл. Но не отдал.

— А что?

Наби не ответил на вопрос; вместо этого произнес:

— Сейчас нам дадут поесть. А потом занятия продолжатся. Идем.

Во дворе из дымящегося котла раздавали рассыпчатый, сваренный на пару, приправленный маслом и пряностями кускус. Порции были не слишком большими, но к каждой подавалась лепешка.

Едва Идрис и Наби устроились под большим платаном, к ним подошли Максуд с приятелем, которого звали Якуб.

— Не можешь отдать деньгами, отдавай едой! — грубо произнес Максуд и выхватил у Наби лепешку.

Идрис был готов подняться на ноги и вновь заступиться за нового товарища, но Наби удержал его.

— Хочешь казаться умнее всех, как и этот? — презрительно бросил Якуб, обращаясь к Идрису. — Неудивительно, что два оборванца нашли друг друга!

Когда мальчишки отошли, Идрис спросил Наби:

— Что им от тебя нужно?

Тот сжался и не ответил, но юный бедуин заметил, что его глаза полны слез.

— Возьми мою лепешку, я не голоден.

— Нет.

— Хотя бы половину. Ведь теперь мы соседи, а соседи должны помогать друг другу.

— Ты зря связался со мной, — выдавил Наби. — Из этого не выйдет ничего хорошего.

— Поверь, мне все равно.

Вскоре Идрис узнал, в чем дело. Наби был сыном бедного и незнатного человека, но с раннего детства отличался тем, что, однажды что-то увидев или услышав, больше никогда этого не забывал. К девяти годам Наби знал наизусть больше половины из ста четырнадцати сур Корана; к тому же, в отличие от других ребят, он не заучивал их без понимания, а мог растолковать смысл. Вдобавок он сочинял стихи.

У отца мальчика хватило дальновидности и разума отправить сына в школу. В виде исключения Наби приняли в масхаб, и, чтобы вовремя вносить плату за обучение, его отец, имеющий большую семью, выбивался из сил.

Человек, умеющий громко и четко читать Коран, может легко зарабатывать на сговорах, свадьбах, похоронах и поминках. Однако знания Наби не ограничивались сурами, он отлично считал и прекрасно писал, свободно излагая свои мысли на бумаге, преуспел в изучении истории, географии, астрономии и других наук.

Будучи самым бедным в масхабе, этот мальчик слыл самым способным, и другие ученики, особенно из числа разряженных и надменных отпрысков мусульманской знати, ненавидели его и издевались над ним.

У Наби почти никогда не водилось денег, между тем деньги были нужны, хотя бы на школьные принадлежности, и ему приходилось их занимать. Он отрабатывал долг, делая уроки за других учеников, объясняя им то, чего они не поняли, или выполняя вместо них какие-то поручения. Но порой ему не удавалось вовремя рассчитаться с ними, и тогда его били. Максуд и Якуб отобрали у Наби лепешку не потому, что были голодны сами, а для того, чтобы оставить голодным его.

— Я буду делиться с тобой всем, что у меня есть, — сказал товарищу Идрис. — И не вздумай ничего предлагать взамен.

Ему и в голову не приходило, правильно ли он поступает, с самого начала противопоставляя себя остальным. Он взял опеку над Наби, как в свое время предложил Анджум стать ее братом. Идрис твердо знал, что долг будущего шейха — защищать обездоленных и слабых.

— Кем ты хочешь быть? — спросил он Наби, и тот ответил:

— Пока не знаю. Аллах подскажет.

— Мне кажется, у тебя бы хорошо получилось учить других. Я слышал, как здорово ты умеешь объяснять!

— Только то, что хорошо понимаю сам, — сказал мальчик и спросил: — А ты?

— Я воин. И я собираюсь бороться за истину правоверных. Я хочу помогать отчаявшимся и бедным.

Услышав такие слова, Наби показал Идрису стихи:

Один поглощен богатством:

Одеялом, ковром, матрасом.

Другой в полной мере счастливый

Только рядом с цветущей нивой.

О детях помыслы третьих,

Добро они пестуют в детях.

Что же делать, Всевышний, нищим?

Дай нам веру, мы веры ищем!

Они подружились. Порой Наби стремился помочь товарищу с уроками, но Идрис считал, что должен дойти до всего сам. Он был упрямым, упорным и всегда четко отделял черное от белого. Они с Наби держались в стороне от остальных, но их это не волновало.

Иногда Идрис вспоминал Анджум и очень часто — пустыню. Он думал о том, как прекрасен рассвет в песках, когда после холодной ночи воздух прозрачен и чист, с какой радостью выходишь из шатра навстречу ясному утру, с каким наслаждением греешься в солнечных лучах, не помышляя о том, что вскоре светило станет безжалостным и горячим. Только воспоминания могли перенести его в ту жизнь, какую он любил больше всего на свете.

Он поведал Наби, который никогда не бывал в пустыне, о том, что она — вовсе не угрожающее, давящее, мрачное и враждебное в своей наготе пространство: это нечто, поражающее воображение; безбрежная, вольная, полная неисчерпаемых загадок страна. Край, где царит вечное солнце, чьи лучи пронзают легкие, сердце, кровь и мозг. Мир, в котором время течет по-другому, где человек затерян среди песков и вместе с тем слит с окружавшей его стихией.

Однажды Идрис заметил, что Наби грустен и странно рассеян. На уроке он путался в ответах, чего еще никогда не случалось. Идрис долго выпытывал у товарища, что случилось, и наконец тот признался:

— Отец второй месяц не присылает плату за обучение. В прошлый раз муаллим Ризван позволил мне остаться, а что будет сейчас, даже не знаю.

— Ты не должен покидать школу, ты самый лучший! — взволнованно произнес Идрис.

Наби слабо улыбнулся.

— И все-таки здесь никого не учат бесплатно.

— Почему даже в масхабе все решают не способности, а деньги?

— Потому что так устроен наш мир.

Идрис задумался, а после достал из-под циновки мешочек и пересчитал то, что дал ему отец на карманные расходы. Чего у жителей пустыни никогда не бывало много, так это денег, потому их следовало беречь. И все-таки юный бедуин сказал товарищу:

— Давай я одолжу тебе нужную сумму?

— А если я не сумею отдать?

— Сейчас главное, чтобы ты остался в школе, а там будет видно.

— Нет, я не могу.

— Разве ты не хочешь учиться?

Глаза Наби заблестели.

— Очень хочу!

— Мне кажется, ради этого ты готов на все что угодно!

— Да, правда.

— Тогда почему ты не желаешь принимать помощь?

— Ты не хочешь ни от кого зависеть, так? Вот и я тоже.

— Это не зависимость, это просто дружба.

— Я сделаю это, если у меня не будет другого выхода, — с теплотой и одновременно грустью произнес Наби.

— Помнишь, — промолвил Идрис, — учитель сказал, что в жизни каждого человека есть желания, от исполнения которых зависит, будет ли его душа полным или пустым сосудом? Мне кажется, ты просто не сможешь без всего этого: уроков муаллима Ризвана, письма и книг.

— Да, не смогу.

В тот же день, в короткий перерыв между уроками, к Идрису неожиданно подошли Максуд и Якуб. Наби куда-то отошел и, воспользовавшись этим, мальчишки заявили юному бедуину:

— Зря ты с ним связался! Лучше иди к нам. Мы готовы тебя принять. А если останешься с этим оборванцем, всегда будешь один.

— Умный человек богаче любого имущего. С помощью золота никогда не сделать того, на что способен разум, — ответил Идрис, глядя им в глаза.

Максуд и Якуб усмехнулись.

— Значит, ты не умный. Или просто мало знаешь. Этот парень вовсе не такой, каким кажется. И не говори, что мы тебя не предупреждали.

Они повернулись и удалились, о чем-то перешептываясь.

После уроков Идрис направился к муаллиму Ризвану. Никто не осмеливался нарушать покой учителя без веской причины. Но Идрис был полон решимости.

Муаллим Ризван сидел на коврике, скрестив ноги. Перед ним лежала книга, но он не читал, потому что его глаза были неподвижны. Идрису почудилось, будто наставник пребывает в некоем тонком, тайном, загадочном мире, таким одухотворенным казалось его лицо. Мальчик вспомнил, как учитель утверждал, будто человек способен испытывать состояния, которые нельзя передать словами, коим можно только внимать. И тут же подумал, что нечто подобное посещало его только в пустыне.

Идрис попятился, собираясь уйти, и в этот миг муаллим Ризван посмотрел на него.

— Что тебе надо? — спросил он, мгновенно превращаясь из таинственного мудреца в земного наставника.

— Я… я собирался узнать, нельзя ли мне заплатить за обучение Наби?

— С чего бы вдруг?

— Я знаю, что у него не хватает денег. Если вы позволите…

Низко поклонившись, Идрис остался стоять, потупив взор, как того требовали нормы послушания. Некоторое время муаллим Ризван пристально разглядывал юного бедуина, а потом обронил:

—Наби внес плату.

Мальчик встрепенулся.

— Он сам?

— Да. Сказал, что деньги передал отец. Так что ты зря беспокоишься.

Вновь поклонившись и пробормотав извинения, Идрис вышел. Он чувствовал себя растерянным. Что-то явно было не так, но пока он не мог понять, что именно.

Сидя в отведенной им комнате, Наби занимался своим любимым делом: постигал тайны слов.

— Смотри, — воодушевленно заявил он приятелю, — «таарик» — это и «поздний посетитель», и «ночной гость», и «утренняя звезда», «тарик» — и «путь», и «дорога», а «ан Тарик» — «путем», «посредством» и «через». Ты улавливаешь связь?

Идрис присел рядом, не отвечая на вопрос, ибо сейчас его волновало совсем другое.

— Ты заплатил за обучение? — спросил он.

— Ах, да! — произнес Наби. — Я забыл тебе сказать.

— Отец прислал деньги?

— Да, передал через знакомого человека: он и прежде часто так делал, — ответил мальчик и вновь погрузился в чтение.

Идрису почудилось, что Наби хочет поскорее прекратить разговор о деньгах.

Когда друга не было в комнате, что-то заставило юного бедуина заглянуть под циновку, и он с изумлением увидел, что мешочек с деньгами исчез. Идрис не знал, что подумать, его била дрожь. Он не мог заставить себя спросить у приятеля, не знает ли тот, куда подевались деньги, как не считал возможным сообщить об этом наставнику. А если тот подумает на Наби? А если мешочек украл действительно он?! Нет, это было немыслимо!

Весь день его терзала душевная боль не столько от потери денег (хотя Идрис знал, что без них ему придется нелегко), сколько от сомнений, которые поселились в душе.

Никогда прежде Идрис так сильно не желал очутиться в пустыне, постоять на краю оазиса, молча глядя на горизонт и чувствуя, как в душу проникает тишина. Находясь в песках, человек не способен запутаться в иллюзиях и грезах. Пустыня не терпит лжи, ее единственным обманом может стать только мираж.

Вечером, когда другие мальчишки резвились во внутреннем дворе, юный бедуин неподвижно сидел в углу, прислонившись к нагретой дневным солнцем каменной стене, и размышлял. Жители пустыни лучше, чем кто-либо, осознавали ценность простых вещей и истинных чувств. Но его влюбленный в книги сосед тоже прекрасно разбирался в этом. Потому они и понимали друг друга, и поэтому Идрис не мог поверить в то, что Наби способен предать дружбу.

— Эй, чье это? — послышался крик, и мальчик вздрогнул.

Посреди двора стоял Максуд и размахивал небольшим мешочком, тем самым, в каком недавно хранились принадлежавшие Идрису деньги.

Юный бедуин подошел к сыну эмира.

— Где ты его взял?

— Он валялся под деревом. А что? Это твой? Но он совершенно пуст. Что в нем было?

Максуд смотрел вызывающе, нагло и, как показалось Идрису, с неким безжалостным пониманием.

— Отдай! — коротко произнес Идрис и выхватил мешочек из него рук.

— Похоже, тебя обокрали? Интересно, кто это сделал?

— Это не твое дело!

— Почему не мое? А если завтра обворуют меня? Надо сказать муаллиму.

Идрис заметил, что глаза стоявшего неподалеку Наби стали просто огромными. А потом тот повернулся и молча скрылся из виду.

— Может, это сделал твой сосед? — продолжал наседать Максуд.

— А может, ты?

— Я?! Ты забываешься, бедуин! Я — сын эмира, да чтоб я стал красть! Мой отец способен купить твой оазис вместе со всем, что в нем есть!

Он хотел схватить Идриса за грудки, но тот решительно оттолкнул его руку. Что-то в лице сына шейха дало Максуду понять, что сейчас с ним не стоит связываться.

На следующее утро, еще до занятий, Идриса вызвал муаллим Ризван.

По полу и стенам его комнаты рассыпались ярко-желтые, напоминавшие растопленное масло блики, небо в окне имело насыщенный бирюзовый цвет и пересекалось ветками зелени, но лицо наставника было строгим и мрачным. Он сухо произнес:

— Я узнал, что у тебя пропали деньги. Ты кого-то подозреваешь?

Идрис помотал головой.

— А Наби? Ты наверняка доставал при нем свой мешок. Остальные едва ли знали, где он хранится.

— Наби станет последним, на кого я укажу, — твердо произнес Идрис. — Я доверяю ему, как никому другому.

Взгляд муаллима Ризвана сделался жгучим и острым.

— Ты прилюдно обвинил в краже одного из учащихся. Максуд — представитель высшей знати! Это твой второй мустакрух.

— Я его не обвинял, — возразил Идрис. — Максуд заподозрил Наби, и я просто спросил, а не он ли сам это сделал.

Услышав такую дерзость, учитель нахмурился. Этот сын пустыни явно был склонен нарушать правила. Еще ни один из учащихся масхаба не осмеливался возражать самому муаллиму!

— Указать на того, кто знал, где хранятся деньги, — первое, что приходит в голову каждому! А ты проведешь три дня взаперти на одной воде.

Сын шейха с достоинством поклонился. В его лице ничего не дрогнуло. Отец с детства учил его принимать невзгоды и лишения бесстрастно и твердо.

Вернувшись в свою комнату, Идрис увидел, что Наби страшно смущен и взволнован. Кажется, в отсутствие приятеля он даже плакал.

— Я ничего не брал! — быстро произнес он.

— Я знаю. Не думай об этом. Тебя никто не винит.

Идрису пришлось рассказать о наказании, и Наби очень огорчился.

— Это все из-за Максуда и Якуба. Как ты выдержишь без еды целых три дня!

— Для меня это не страшно. В конце концов, это тело — слуга души, а не наоборот.

Не привыкшие к обильным пиршествам обитатели песков в неблагоприятные времена потуже затягивали пояса. Случалось, они неделями питались одним верблюжьим молоком и зачастую употребляли мясо в виде высушенных жестких волокон, которые с трудом можно было разорвать зубами.

Несмотря на тревоги Наби, Идрис отнесся к заточению удивительно спокойно. Его не терзало одиночество. Люди пустыни редко остаются одни, они живут в тесном окружении соплеменников и вместе с тем внутренне — всегда наедине с песками, с их величием, безмолвием и пустотой.

Когда через три дня Идриса выпустили, он заметил неприкрытое злорадство Максуда и Якуба, которое, однако разбилось о его равнодушное спокойствие. Он решил, что больше не станет обращать на них внимания, что отныне они для него не существуют.

А потом произошло то, что перевернуло все с ног на голову.

Стояло чудесное утро, и Идрису захотелось посмотреть на город. К тому же выдался редкий случай, когда муаллим Ризван отлучился по делам до полудня, и юный бедуин уговорил друга тайком взобраться на стену. Они вскарабкались по растущему возле ограды дереву и вскоре очутились наверху.