- -
- 100%
- +
Когда Айрин обратилась к надсмотрщику с просьбой дать ей ключи от карцера, тот довольно резко принялся объяснять, почему не может этого сделать. А потом появился Джейк с дружеской улыбкой на губах, и после недолгих препирательств ключи оказались в ее руках.
Айрин вошла в темное помещение с земляным полом, по которому была разбросана редкая грязная солома. Узник сидел, прислонившись спиной к каменной стене, и смотрел на нее. Оба молчали, и только внезапно всколыхнувшееся волнение незримо передавалось от взгляда к взгляду, от сердца к сердцу. Его раны начали заживать, и он выглядел намного лучше, чем несколько дней назад, когда Лила привела к нему Джейка. Айрин подошла ближе.
— Здравствуй, Алан.
— Здравствуйте, мисс.
— Меня зовут Айрин.
Его губы чуть дрогнули, и в глазах появилась тень улыбки.
— Не беспокойся, — сказала она, — наш разговор останется между нами. Просто мне хочется знать, почему ты все время убегаешь?
Айрин боялась, что он посмеется над ней, но Алан серьезно произнес:
— Повинуюсь голосу сердца, которое говорит, что избранные или те, кто возомнили себя таковыми, должны нести в мир справедливость, а не способствовать его разрушению.
Айрин не ждала от него подобных слов и так растерялась, что с трудом нашла, что сказать:
— Но ведь твоя история имеет начало!
В его темных глазах появилось далекое задумчивое выражение.
— Вы правы, мисс, всякая история имеет начало.
— Расскажешь?
Его взгляд ударил ее, будто камень, выпущенный из пращи.
— Зачем вам знать мою историю?
Айрин глубоко вздохнула и призналась:
— Я хочу тебе помочь, помочь убежать по-настоящему, чтобы тебя не поймали!
— Это опасно, мисс, да к тому же едва ли возможно. И еще… это против правил.
— Я не знаю здешних правил, я только вижу, что с тобой поступают несправедливо! — с волнением произнесла Айрин.
Алан с интересом смотрел на эту белую девушку. Все, что она говорила и делала, было непривычным и странным, хотя вовсе не казалось таковым ей самой.
— Хорошо, я расскажу о себе, — сказал он, — в благодарность за то, что вам небезразлична моя судьба. Мой отец был плантатором, а мать цветной рабыней. Он полюбил ее еще в юности и с тех пор не желал с ней расставаться. Не секрет, что прежде чем взять в жены ровню, молодые люди южной английской аристократии часто сожительствуют с хорошенькими мулатками и квартеронками, но здесь было нечто другое. Когда отец моего отца стал настаивать на женитьбе сына, тот выбрал хилую белую девушку, дочку соседей, которой предрекали участь старой девы. Она так и не смогла подарить своему мужу наследника, тогда как у моей матери вскоре родился я. Вопреки заведенным порядкам и здравому рассудку, отец душе не чаял во мне, ребенке, рожденном темнокожей женщиной. Его наверняка осуждали, но он был чудаковат и упрям и делал то, что хотел. С раннего детства у меня была отдельная комната, ко мне была приставлена кормилица, няня, а потом появились учителя. Мой отец считал себя просвещенным человеком и постоянно выписывал новые книги. Я читал, гулял по поместью, ездил верхом. Носил модные бриджи и рубашки с гофрированными манишками. Слуги в имении относились ко мне, как к господину. У негров и мулатов не бывает фамилий, а меня звали Алан Клеменс. Разумеется, не было речи, чтобы меня принимали в обществе, однако это не мешало мне чувствовать себя настоящим сыном своего отца.
Он собирался отправить меня учиться на Север, но не успел: его хватил удар, и он умер. На следующий день после похорон его жена позвала нас с матерью в кабинет и сообщила, что мы… рабы моего отца! Я не поверил, тогда она показала бумаги. Я никогда не задумывался об этом, я не знал, что мы несвободны, однако это было так. Миссис Клеменс поручила своему управляющему продать нас с матерью с торгов. Она сказала, что мой отец исковеркал ей жизнь, что он унижал ее открытым сожительством с рабыней, и теперь она намерена восстановить справедливость. У нее была своя правда, и я не могу ее осуждать… Узнав о том, что нас ждет, моя бедная мать повесилась у себя в комнате, а у меня… не хватило духу. Меня купили за большие деньги, а после без конца перепродавали и всякий раз — дешевле: я старался сохранить свое достоинство, зато падал в цене! Чаще из меня хотели сделать лакея, реже кучера. А один плантатор решил, что я должен спать со всеми негритянками подряд, потому что от меня получится хорошее потомство! Пришлось ему объяснить, что я не жеребец-производитель. Я отказывался покоряться, потому что не чувствовал себя рабом. И никогда не почувствую. Поэтому единственным выходом для меня должен стать тот, какой выбрала моя мать: смерть.
— Это означает сдаться, — прошептала Айрин.
— Да, к сожалению, это означает сдаться. Однако рано или поздно меня все равно убьют.
— Я могу предложить выход, — боясь потерять решимость, быстро проговорила Айрин. — Я попрошу дядю отдать тебя… мне. Научишь меня ездить верхом и станешь сопровождать на прогулках. А потом мы вместе придумаем, как тебя освободить.
— Вы говорите иначе, чем местные жители, мисс. Откуда вы приехали? — поинтересовался Алан, не отвечая на ее предложение.
— Из Ирландии. Я бежала от голода.
— Голод в Ирландии? Ничего об этом не слышал.
— Так же как я не знала о неграх-рабах. Мы говорили и думали только о картофеле, да о хлебе.
— Теперь мне понятно, почему вы… такая, — медленно проговорил Алан и спросил: — Я могу подумать?
— Конечно. Только не думай слишком долго, пока тебя не забили до смерти или снова не продали!
Алан смотрел на нее снизу вверх. Зеленые глаза Айрин были полны искренности и надежды. В них таились чувства, смысл и богатство которых не оставляли сомнений и которые не нуждались в словах. Алан не мог отказаться от неожиданного подарка судьбы, хотя гораздо лучше Айрин понимал, к каким непредсказуемым последствиям это может привести.
— Вы правы, мисс. Я согласен.
Айрин не смогла скрыть радости.
— Я поговорю с дядей!
В тот же день она вошла в кабинет Уильяма О’Келли, который сидел за столом, просматривая бумаги. Заслышав шаги, он поднял голову и посмотрел на племянницу. Уильям вспомнил, какой была Айрин, когда он впервые ее увидел: изнуренное тело, отчаявшееся сердце, пустая душа. Теперь отталкивающая худоба почти исчезла, цвет лица изменился, а во взгляде появились настойчивость и упрямство, которые она, впрочем, пыталась скрыть. Только одета она была по-прежнему бедно. Заметив это, Уильям нахмурился.
— Рад видеть тебя, Айрин. Надеюсь, у тебя все хорошо?
— Да.
Уильям улыбнулся.
— Уверен, ты уже забыла о голоде.
Айрин постаралась ответить на улыбку. Она изо всех сил пыталась разорвать внутренние путы, прийти в себя, забыть прошлое, но у нее не всегда получалось. Иногда она просыпалась в холодном поту: ей чудилось, будто она заперта в «плавучем гробу», а порой казалось, что сейчас в дверь войдет тот мужчина, имени которого она не знала и лица которого не запомнила, и, словно дьявол, предъявит свои права на ее душу и тело. Это было похоже на загнанную внутрь болезнь или неоплаченный долг.
И Касси, и Бесс были правы: Айрин не могла оставлять еду на тарелке и любила смотреть, как на кухню вносят продукты, словно ей было важно убедиться, что в этот дом никогда не постучится голод.
— Три фунта кофе, шесть бушелей сладкого картофеля, четыре — кукурузных початков. Восемь цыплят, одна свиная туша; три корзины с тыквой, две с бобами. Пятифунтовый мешок соли, двухгаллоновая банка сорго! — громко перечисляла Бесс, и эти слова звучали для Айрин небесной музыкой.
— Да, — ответила она дяде, — почти забыла.
— Только платьев у тебя маловато. Надо купить несколько новых; я поговорю об этом с Сарой. Надеюсь, она сможет дать тебе совет и помочь с выбором на правах старшей сестры.
Айрин подумала о том, что хотя Уильям и был младше ее отца, его дети родились раньше, чем дети Брайана. Браки в среде ирландских крестьян заключались поздно: обычно молодые люди женились только после смерти родителей, потому что крохотные земельные участки не могли дать средства на содержание новой семьи.
— Я тоже хочу с вами поговорить, — сказала она.
— О чем?
Собравшись с духом, Айрин рассказала про Алана; разумеется, не всю правду, а то, что было необходимо. Не выдержав, выразила недоумение по поводу существования рабства, отношений белых и негров и почувствовала, что в тоне мистера Уильяма появился холодок:
— Если освободить негров, станут неизбежны смешанные браки, и белая раса будет обречена, поскольку через несколько поколений Америку заполонят мулаты. А мулат много хуже, чем негр, потому как обычно наследует худшие черты темнокожих и белых. Для черных рабство — это благо. Под присмотром белых хозяев они стали более нравственными, разумными. Что они делали в своей дикой Африке? Ели друг друга?
— Однако вы приехали из страны, где рабства не было и нет, — рискнула напомнить Айрин.
— Я не помню родины, ибо был слишком мал, — терпеливо произнес Уильям. — Что касается негров, я немало их повидал. Для большинства из них ничего не стоит притвориться, солгать, украсть. Им нельзя верить. Разумеется, среди них встречаются преданные и верные, но это опять-таки результат неустанного труда их хозяев.
— Так вы не отдадите мне Алана?
— Мне докладывали, что этот мулат ненадежен, он постоянно сбегает.
— Он дал мне слово.
— Я уже говорил, что рабам нельзя верить.
— Значит, вы мне отказываете?
Мистер О’Келли вздохнул.
— Нет. Я не могу тебе отказать, потому что это твоя первая просьба. Хотя иметь грума несколько странно для девушки. Кстати, ты не задумывалась о своем будущем? Можем присмотреть для тебя в округе хорошего жениха.
Айрин вздрогнула.
— Я не хочу выходить замуж.
Уильям улыбнулся.
— Напрасно! Я не собираюсь тебя прогонять, просто здесь всем заправляет Сара, а так у тебя появился бы собственный дом, где бы ты чувствовала себя хозяйкой. Хотя если ты еще не готова, никто не станет тебя неволить.
Он взял перо, бумагу и набросал записку.
— Вот, отдашь управляющему. Если мулат посмеет дерзить или попытается убежать, пожалуешься мне или мистеру Фоеру.
Глава двенадцатая
Когда Нэнси впервые появилась на кухне, домашние слуги сразу поняли, что эта женщина не позволит обидеть ни себя, ни свою дочь. Даже Касси прикусила язык. Когда же порог переступил Алан, наступила такая тишина, что было слышно лишь гудение пламени в печи. Касси исподволь бросала на юношу короткие, стремительные взгляды. Ее глаза, губы, все движения вдруг сделались соблазнительными, зовущими; она немедленно уступила новенькому место рядом с собой, потеснив Арчи и поломойку Трейси.
— Так ты и есть тот самый знаменитый Беглец? — кокетливо поинтересовалась Касси, предварительно представив ему всех присутствующих.
— Да, только я больше не бегаю, — ответил Алан и дружески улыбнулся сидящей напротив Лиле, которая смущенно опустила ресницы.
— Какой красавец! — улучив момент, шепнула Трейси соседке.
Никто не знал, хорошо или плохо, если раб умеет пользоваться столовыми приборами не хуже своих хозяев и вообще ведет себя так, будто обедает в столовой с белыми господами, а не на кухне с черными слугами. Поскольку Касси, с успехом подражавшая своей госпоже, решила, что это хорошо, остальные были вынуждены согласиться, и Алана приняли в общество домашних слуг.
Вечером Лиле удалось получить разрешение выйти из дома: мулатка отправилась в хижину, чтобы забрать оттуда оставшиеся пожитки. День выдался на редкость душный; Нэнси, мастерица угадывать погоду, предрекала грозу. Пока Лила шла по тропинке, наверху то и дело вспыхивала и гасла алая полоса, а затем раздавался запоздалый раскат грома. Гроза приближалась, и мулатка ускорила шаг: как и многие темнокожие, Лила испытывала суеверный страх перед грозой. Она не успела добраться до леса, как ливень обрушился на землю с такой яростью, что сквозь его завесу ничего нельзя было разглядеть. Одежда Лилы вмиг превратилась в мокрые тряпки, а волосы облепили голову. Ветер яростно трепал верхушки деревьев, дождь шумно стекал по листве, под ногами хлюпала вода.
Лила вздрогнула, увидев фигуру человека, который стоял под огромным дубом и смотрел на нее. Внезапно она ощутила странную радостную легкость, бессмысленность и ненужность терзаний и сомнений. Он ждал ее в дождь, он знал, что она придет! Она бросилась ему навстречу, в его объятия, и мгновенье спустя Джейк ощутил жар ее кожи, упругость груди, мягкость и сладость губ. Лила казалась частью омытой ливнем природы с ее неповторимыми ароматами, первозданной свежестью и чистотой. Она была непознанным миром, землей, которую не отыщешь на карте.
— Ты вся промокла! Куда ты идешь?!
— В хижину.
— Я с тобой!
Они взялись за руки и побежали. Лила неслась длинным стремительным шагом, будто пущенная из тетивы стрела, и Джейк едва поспевал за ней. Дверь в хижину оказалась незапертой, и внутри было пусто. Лила свернула волосы жгутом и выжала, потом принялась выкручивать подол. В хижине был очаг, и она решила развести огонь. Вскоре пламя начало потрескивать, помещение наполнилось приятным теплом, а воздух словно сгустился от пара.
Хижину озаряли вспышки молний, на стенах плясали причудливые тени. В расширенных зрачках мулатки дрожало пламя. Ее лицо, ее губы были очень близко. Она молчала, но Джейку чудилось, будто он читает ее мысли. Он часто слышал о распущенности цветных женщин, однако знал, что этой девушкой движет только любовь, она хочет, чтобы именно он, а не кто-то другой стал ее первым и, возможно, единственным мужчиной.
Джейк не стал выжимать одежду, он с нетерпеливой силой стянул ее, путаясь в мокрой ткани. Его тело блестело от влаги и огня, незагорелая кожа будто светилась изнутри. Он привлек к себе Лилу и почувствовал ее горячее дыхание на своей груди и шее. Он раздел ее; она дрожала — от волнения, а не от холода, потому что в хижине стало почти жарко. Когда на ней не осталось ни лоскутка, у Джейка невольно вырвался вздох восхищения. Ее полные груди с большими темно-коричневыми сосками напоминали тяжелые плоды на ветках тонкого дерева. Сильные ноги казались удивительно длинными. Джейк любовался ею, как драгоценностью, она была его черной, неподдельной, а потому по-настоящему редкой жемчужиной.
На кровати лежал набитый соломой матрас. Они опустились на него и сплели объятия. Когда он проник в ее тело, она слегка напряглась, но потом покорно обвила его гибкими, как лианы, руками и крепко прижала к себе. На матовой коже Лилы поблескивала влага. Струйки воды стекали по шее и собирались в ямках над ключицами. Джейк видел в ее глазах свое отражение. Она вобрала его в себя и не хотела отпускать, так же как он желал навсегда остаться там, где находился сейчас. У Джейка не было мыслей причинять ей страдания, использовать ее как вещь. Он просто хотел почувствовать себя счастливым хотя бы в эти мгновения, ибо теперь жизнь, как никогда, представлялась ему чересчур короткой и не слишком справедливой.
Дождь стих. Гром отдалялся, был слышен только глухой рокот. Неизменный порядок вещей, обыденность, нерушимые правила казались насмешкой судьбы. Мирозданием правила любовь, и она же рождала доселе немыслимые порывы.
— Я очень рад, что это случилось. А ты?
— Да.
Почувствовав, что Лила говорит искренне, Джейк улыбнулся.
— Только не надо, чтоб кто-нибудь знал. Нас наверняка видел кто-то из негров.
— Мы часто вместе приходили к больным. Возможно, полевые работники не подумают, что… — Она запнулась. — А я никому не скажу.
— Даже матери?
— Ей тем более.
— Почему?
— После того, что случилось с нами, когда я была совсем маленькой, мама всегда боялась, что я повторю ее ошибку. Она презирала темнокожих, которые вступали в отношения с белыми. Она не верила в то, что между ними возможна любовь.
— А ты веришь?
Ее глаза казались очень большими и очень черными, а в голосе прозвучал невольный испуг:
— Не знаю.
Он нежно погладил ее волосы.
— Мы не выбираем, кого нам любить, — это просто случается, даже если приводит к большим сложностям. И у белых, и у черных сердца одного цвета: по крайней мере, в этом мы всегда будем равны.
— Я несвободна.
Лила закинула руки за голову и смотрела в закопченный потолок. Она уже не казалась наивной девочкой; Джейк видел на ее лице выражение, свойственное взрослой и мудрой женщине, и ему было горько осознавать, что, возможно, именно он что-то разрушил в ее прежде неприкосновенной душе. Веру? Во что? Неграм с детства внушали, что они рождены для того, чтобы жить в неволе и принадлежать белому человеку. Он показался бы себе полным негодяем, если бы взялся поддерживать эту иллюзию.
— Я стану копить деньги. Потом пойду к мистеру Уильяму и все объясню. Мы с тобой уедем на Север или в Канаду. Там я наверняка сумею найти работу и тогда женюсь на тебе.
Лила порывисто прижалась к нему, и Джейку казалось, что он всей кожей чувствует, как она счастлива. В эти минуты он искренне верил, что способен пройти этот путь. Единственное, о чем он должен был позаботиться, так это о том, чтобы они не зачали ребенка: пока Лила несвободна, этого нельзя допустить. Джейк не сомневался, что их тайные встречи сулят редкое наслаждение: Лила вспыхивала мгновенно, как сухой тростник, и отдавалась с бессознательной страстью, не думая о пресловутых «приличиях».
К сожалению, пришла пора расставаться. Пока мулатка одевалась, Джейк любовался ею. Казалось, все ее существо было рождено, изваяно, создано для того, чтобы дарить любовь и радость. Они договорились, что он не станет ее провожать, и она поспешила в особняк.
Дождевая вода осыпалась с веток и скатывалась с листьев, так что вскоре Лила опять промокла; впрочем, она надеялась, что это поможет ей скрыть свой смятенный вид. Ее страшила встреча с матерью, она опасалась выдать себя. Однако ни о чем не жалела. Это случилось с тем, кого она полюбила, и — Лила была в этом уверена — принесло ей больше удовольствия, чем любой другой женщине.
Когда Джейк вернулся в свое жилище, Барт, сидевший за столом со стаканом виски, заметил:
— На твоем месте я бы не обжимался по углам с мулаткой, а направил усилия на то, чтобы заморочить голову мисс Саре.
— Самый бесполезный совет, какой я когда-либо слышал! — огрызнулся Джейк, полный досады на то, что его раскусили.
— А ты последуй ему. Если тебе удастся окрутить хозяйскую дочь, у тебя будет все, что пожелаешь. В том числе и мулатка.
Глава тринадцатая
На следующее утро воздух дышал такой свежестью и чистотой, что казалось, его можно пить. Листва была еще тяжела от влаги, а в траве сверкали сотни тысяч похожих на бриллианты капель. Над горизонтом клубились тяжелые серые тучи, но небо над головой сияло голубизной. Сара выглянула во двор, как делала каждое утро. Вид из окна всегда радовал ее. Темра жила и процветала, в том числе благодаря ее усилиям. В усадьбе царил безукоризненный порядок. До самого горизонта простирались многие акры земли, на которой зрел хлопок — белое золото, взращенное ордой черных рабов.
Сейчас было сложно представить, что несколько десятилетий назад вместо возделанных полей здесь были заросли чертополоха и колючего боярышника, в воздухе вились москиты, по земле ползали змеи, а в болотах водились аллигаторы! Сара гордилась своими предками, прибывшими в этот край без гроша в кармане и сумевшими обуздать судьбу.
Однако были и те, кто так ничего и не добился. Белых бедняков в округе не любили; эти люди, не владеющие рабами, были бельмом на глазу местного общества: считалось, что они живут милостью богатых плантаторов и подают плохой пример неграм. По всем признакам Джейкоб Китинг был именно таким человеком, человеком второго сорта, однако Сара решительно отметала эти мысли. Он был порядочным и умным, и если помочь ему подняться на ноги, он даст фору многим молодым людям из ее окружения. В конце концов, именно так получилось с ее матерью и отцом. Ей нравилась история их любви, нравилось, что романтическое бегство в привело к столь ощутимым практическим результатам.
Сара отошла от окна, чтобы позвать Касси, а когда снова выглянула во двор, то едва не задохнулась от возмущения. Там стояли две верховые лошади из отцовской конюшни; их держал в поводу выскочка-мулат, которого неожиданно выпустили из карцера и взяли в дом. Рядом с ним она увидела Айрин. Сару поразила ее радостная, безмятежная улыбка. Куда собрались эти двое и как они посмели взять лошадей?! Она немедленно отправилась к Юджину. Брат ничего не знал. Он быстро оделся и спустился вниз. Сара видела из окна, как он разговаривал с Айрин и мулатом, но не слышала слов. Вероятно, Юджин велел негру-конюху отвести лошадей обратно в конюшню, а странная пара преспокойно направилась к воротам пешком.
Юджин взбежал по лестнице наверх. Его карие глаза горели, и даже веснушки, казалось, сделались крупнее и ярче.
— Я иду к отцу! — бросил он сестре и направился в кабинет, где по утрам Уильям по обыкновению просматривал свежие издания.
Вопреки расхожему мнению о буйном характере ирландцев, мистер О’Келли старался воспитывать детей рассудительными и спокойными. Он так привык к ровным семейным отношениям, что несказанно удивился, когда в кабинет ворвался Юджин, ворвался столь стремительно, что со стола слетел экземпляр «Южного литературного вестника». После того как сын сообщил отцу о вещах, которые казались ему крайне возмутительными, Уильям прокашлялся и сказал:
— С момента появления в нашем доме Айрин грустила и не находила себе места. Мне казалось, ее что-то гнетет. Она пережила смерть родителей и еще много такого, о чем мы не имеем ни малейшего представления. Когда она пришла ко мне несколько дней назад, она впервые чего-то хотела, в ее глазах светилась надежда. Я не дарил ей мулата, он по-прежнему принадлежит нам. Я всего лишь предоставил его в распоряжение вашей кузины. Я предупредил, что если ей что-то не понравится в поведении раба, пусть сразу приходит ко мне.
— Они взяли лошадей и хотели ехать на прогулку.
— И что? Для этого я и отдал мулата Айрин. И значит, он ее слушается, а то говорили, что он всем дерзит.
— Потому что без дела шляться по плантации гораздо лучше, чем собирать хлопок! Уж это понимает любой негр. И где это видано, отец, чтобы темнокожий сопровождал белую женщину? — резко произнес Юджин. — И вообще, я не желаю, чтобы наглый мулат и эта девушка, назвавшаяся твоей племянницей, пользовались нашими лошадьми!
— Хорошо, — ровным тоном произнес Уильям, — я куплю для нее коня; благо они стоят дешевле рабов. Что касается прогулок Айрин с мулатом, это ненадолго. Потом приставим его к чему-нибудь в доме. А если начнет проявлять непокорность, тогда продадим. А ты, если нечем заняться, лучше ступай в контору и ознакомься с бумагами.
— На это есть Фоер.
— Не он наследует эту плантацию, сын. И хватит преследовать Айрин. Ей без того досталось от жизни.
— Не понимаю, — нервно проговорил Юджин, видя, что отец остался при своем мнении, — чем и как эта католичка заслужила твою любовь!
Лицо Уильяма потемнело.
— Да, она католичка, как и тысячи ирландцев, у которых не осталось ничего, кроме их веры. Смею напомнить, я тоже католик, хотя тебя и Сару для удобства приобщил к Епископальной церкви, к которой принадлежала ваша мать.
— Сколько времени она будет у нас жить?
— Пока мы не устроим ее судьбу. Она ваша сестра, запомни это. И пришли ко мне Сару. Я намерен с ней поговорить.
Юджин передал беседу с отцом Саре слово в слово, и они вместе обсудили происходящее. С их точки зрения, Айрин была похожа на пригретую бездомную собачонку, которая прежде молча сидела под столом, ожидая, когда ее накормят, а теперь вылезла оттуда и принялась тявкать. Наглости мулата и вовсе нет предела. Плохо, что отец этого не видит. А несколькими минутами позже Уильям сообщил Саре, что на следующей неделе они едут в Чарльстон. Надо купить Айрин необходимые вещи, потому что он намерен пригласить соседей на ужин и, наконец, представить племянницу местному обществу.