Позволь мне раскаяться

Глава 3

Мой отец всегда был спокойным и прагматичным человеком — и таким он был задолго до того, как стал пастором. С детства он воспитывал во мне мужчину, стараясь привить такие качества, как решимость, смелость, уважение и чувство справедливости, в то время как от матери я перенял иное: мягкость, нежность и душевную податливость.

Большую часть детства я провёл рядом с отцом. Именно он научил меня читать, а первой книгой в моих руках стала детская Библия. По вечерам, после ужина, он являл для меня картину мироздания, рассказывал о небесах и Боге. Он всегда считал, что мы невероятно близки — и в интеллектуальном плане, конечно, так оно и было. Но самое сокровенное, то, что тревожило душу, я доверял не ему.

Свои тайны, и то не всегда, я раскрывал маме. Она учила меня, каким должен быть мужчина в отношениях с женщиной, учила спокойствию, пониманию, смирению. Говорила, что ранимость — не порок и не недостаток. Она радовалась, что я не пошёл по пути хулиганства или праздного шатания, как некоторые мальчишки из моего класса.

Не зря говорят, что сыновья чаще похожи на матерей. С годами я только убеждался всё сильнее в этом. Во мне говорил её голос, её сердце, её тихая, но несгибаемая внутренняя сила.

Мои родители дали мне прекрасный набор качеств. От отца — каркас из воли и интеллекта. От матери — умение чувствовать и способность к состраданию. Но кое-чего важного и фундаментального мне всегда не хватало. Того, что по умолчанию должен был дать мне отец, но не смог. Или не посчитал нужным. Вместо этого он все годы учил меня терпимости. Терпимости, которой именно сегодня с его стороны пришёл конец.

— Ты меня вообще слышишь? — повышая голос, спрашивал меня отец, стоя напротив моей кровати.

— Да, — скучающе ответил я, продолжая пялиться в окно на падающие с крыши капли.

— Мне надоело смотреть, как мой сын исчезает на глазах! Ты почти не ешь и не двигаешься. Ты хоть помнишь, когда в последний раз выходил на улицу?

Я устало выдохнул, не удостоив его ответом. Отец тем временем не унимался.

— Что она с тобой сделала? Как за несколько месяцев смогла превратить тебя в безвольного человека?!

Упоминание об Алексе тотчас взбудоражило мою кровь, и я резко повернул голову и посмотрел на него.

— Она недостойна тебя! — продолжал он. — И не заслуживает твоего падения! Она не тот человек, который будет поддерживать и заботиться. Она не для тебя! И я никогда не одобрил бы ваш союз! А даже если бы я и согласился на него, то она в любой момент сбежала бы от тебя к тому татуированному отбросу, который прямо у церковной ограды не стыдился лапать её под футболкой на моих глазах! Это низко. Это грязно. И ты потонешь в этой грязи вместе с ней!

Тирада набирала обороты, голос срывался, теряя пасторскую размеренность и становясь просто грубым, человеческим криком. Я слушал всё это слишком долго, а затем, не выдержав, резко подорвался с кровати и встал напротив отца. Теперь во мне само собой пробуждалось то, чему он меня не научил, — сила для отпора, немыслимая для меня прежде.

«Терпение — это главное, нужно быть терпимым, и Бог тебя вознаградит», — так меня учили. Но больше я не собирался терпеть. Не сейчас, когда он говорит о ней такие вещи.

— Я больше не хочу слышать ни единого плохого слова в её сторону, отец, — отчеканил я каждое слово чётко и с паузами, а последнее и вовсе вылетело из меня с непривычным и неестественно злым рыком. Тот совсем не удивился, а только разозлился ещё больше.

— Мне нужен мой сын! — требовательно вскинул он руки, будто хотел схватить меня за плечи, но вовремя опустил их. — Я не знаю того, кто сейчас стоит передо мной!

Я усмехнулся, почти даже засмеялся от абсурдности.

— Твой сын? — переспросил я, отступая от него на шаг назад и проводя дрожащей рукой по волосам. — Тот, который всегда держал язык за зубами и ходил с тобой в церковь? Тот, который никогда не позволял себе того, что позволяли его сверстники? Такого сына ты хочешь? Безвольного тихоню, который не умеет постоять ни за себя, ни за тех, кого — голос сорвался, но я не стал подбирать другое слово, чтобы смягчить выражение, — кого любит? Вечно прячущегося за книги и молитвы?

В комнате повисла напряжённая тишина. Мы стояли друг против друга, разделённые не просто пространством, а целой пропастью опыта и боли. Он — человек порядка и веры, для которого мир делился на правильное и греховное. И я — его сын, который только что обнаружил, что самое сильное и настоящее чувство в его жизни попало в категорию «греховного» и «недостойного».

Лицо отца побледнело, а губы плотно сжались. Казалось, он подбирал последние слова и аргументы, способные пробить эту новую для него и опасную броню неповиновения.

— Неужели ты позволишь этой девчонке, — он выдохнул последнее слово с таким презрением, что оно обожгло, — разрушить всё, что в тебе есть? Веру? Достоинство? Будешь всю жизнь сидеть здесь и оплакивать то, чего по сути и не было?!

Его глаза метались по моему лицу в поисках чего-то знакомого — покорности, раскаяния и смирения. Но, не найдя их, он продолжил ледяным и ровным голосом:

— Хорошо. Делай как знаешь. Но будь уважителен к родителям, которые все эти годы оплачивали твою учебу. Сдай экзамены и получи диплом, а после, — он сделал паузу, смотря мне прямо в глаза, — после можешь стать затворником в подсобке, я и слова не скажу.

Он резко развернулся, сделал два шага к шкафу, рывком открыл дверцу и схватил мой ноутбук, которым я пользовался только по учёбе. Увидев Библию, лежащую на нём, он застыл, а затем уже спокойным и даже усталым голосом спросил:

— Что она здесь делает?

— Лежит, — так же коротко и бесстрастно ответил я, выхватывая из его рук ноутбук.

Книга, попав в мои руки, снова отправилась на полку в шкаф. Я вернулся к кровати, сел и подключил зарядное устройство к ноутбуку, не обращая внимания на стоящего растерянного отца. Тот всё это время молча наблюдал за мной, как человек, только что осознавший, что бой был не за меня, а со мной. И что он его проиграл.

Больше я не хотел с ним разговаривать. Я открыл браузер и начал набирать адрес сайта университета. Отец, всё ещё стоявший посередине комнаты, сделал последний нерешительный шаг в мою сторону.

— Я не могу заставить тебя верить, — произнёс он тихим, лишённым прежней твёрдости голосом. — Но если ты решил отказаться от Него, то я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь и что эта девушка стоит твоей веры и твоего мира, — эти слова заставили меня оторваться от экрана. — Я же буду продолжать верить за нас двоих и молиться, надеясь, что мой сын однажды вернёт себе благоразумие и снова придёт в храм Божий, — затем он просто развернулся и тихо вышел из комнаты.

Я захлопнул ноутбук и отбросил его в сторону. Это была наша первая за всю жизнь ссора с отцом. Не просто спор или разногласие — а настоящее, живое, яростное столкновение. Мне стало стыдно. Тихо, глубоко, по-детски стыдно за тот рык в голосе, за то, как я встал, сжав кулаки, будто готовый к драке с собственным отцом. Стыдно за слова, которые вылетали из моего рта, предназначенные ранить. Но под этим слоем было нечто новое. Дикая, неуместная и опасная гордость за то, что впервые за всю жизнь я не проглотил обиду, не принял его правду как единственную, не согнулся под тяжестью его авторитета и своего долга «хорошего сына». Я провёл черту. И пусть она была нарисована дрожащей рукой, пусть слова были не те и тон был не тот — но черта была.

И всё же, как бы ни гордился, я понимал, что учёба была нужна в первую очередь мне. Это был мой шанс, мой путь, мой собственный труд. Отец и мать откладывали деньги с каждого скромного пасторского дохода, чтобы оплатить мне этот университет. Они не покупали мне машину или дорогую одежду. Они инвестировали в мои знания. И я всегда был благодарным за это сыном. Даже когда я сидел в кладовке и тосковал, где-то в глубине сознания меня терзала мысль: «Ты их подводишь».

И спустя время, когда ярость схлынула, эта мысль вышла на первый план. Я не мог позволить себе пустить всё на самотёк из уважения к их труду и к самому себе. Провалить всё сейчас — значило не просто разочаровать их. Это значило признать, что вся эта боль, вся эта любовь, всё это смятение оказались сильнее моего характера и моих принципов. Что они сломали во мне не только веру и сердце, но и того самого человека, которым я всегда гордился — ответственного, целеустремлённого, благодарного.

Немного успокоившись после этой бури, я вернулся к ноутбуку. Посмотрел план экзаменов, скачал материалы, ответил на письмо куратора, приславшего календарь пересдач. Маленький шаг был сделан. Теперь нужно было загнать в себя тонны информации, вернуться в учебную колею, сдать всё, что было провалено.

Открыв файл лекции «Стратегии кризисных коммуникаций в цифровой среде», я попытался сосредоточиться. Но мозг, отвыкший от системного мышления, предсказуемо противился. Вместо диаграмм и алгоритмов в голове крутилась навязчивая, постыдная мысль, которая за пятнадцать минут оформилась в полноценную идею.

Я свернул учебный файл и снова открыл Google, переходя на сайт с приветливой регистрационной табличкой. У меня никогда не было аккаунтов в соцсетях. Меня не интересовала жизнь однокурсников или звёзд, не было желания о чём-то писать и чем-то делиться. Интересных или необычных фотографий тоже у меня не имелось. Мама доставала фотоаппарат, чтобы запечатлеть нашу семью лишь по каким-то особым случаям, поэтому на всех снимках я был в нашем скромном кругу семьи.

Я и не планировал ничего выкладывать, просто хотел кое-что посмотреть. Забив электронную почту в графу и придумав пароль, я оказался в пустом, незнакомом мне пространстве. В окошке с лупой я набрал имя человека, с которым не виделся с тех пор, как попал в больницу. Мои чувства за последние дни сменились с «не хочу никого видеть», на тихое «хочу с кем-то поговорить» и поэтому я всё чаще осознавал, что мне не хватает общения с Эби.

Её страница выглядела визуально эстетично: множество фотографий, на которых она то одна, то с Лизой, то с Джоном, или они все вместе. Идеальные, солнечные кадры. Записей в блоге не было, да и онлайн она была две недели назад. Я зашёл в её список друзей и начал медленно прокручивать ленту незнакомых мне лиц с тихим, тлеющим в груди ожиданием. Интересно, откуда у Эби столько друзей? Она же не училась в университете, а всех одноклассников можно было пересчитать по пальцам, и тем не менее число добавленных аккаунтов приближалось к сотне. Почти в самом конце списка я наконец нашёл того, кого искал: серый квадрат без аватара. Имя: Алекса Ридуэй.

Палец на тачпаде дрогнул, и я, кликнув по имени, попал на её страничку.

Та была совершенно пустой. Ни одной фотографии, ни одной записи, ни одного репоста. Только имя, серый силуэт вместо аватарки и дата последнего посещения — полтора месяца назад. Видимо, Алекса, как и я, не видела смысла в этой цифровой жизни. И всё же факт её входа, этот призрачный след в сети, снова заставил моё сердце сжаться.

В её списке друзей числилось всего два человека: Эби и девушка по имени Наоми. У той, в отличие от Алексы, страница была заполнена под завязку — будто вся её жизнь с рождения была аккуратно разложена по виртуальным полочкам. В графе «место учёбы» стоял Университет Айовы, а значит, они были однокурсницами. Я начал сосредоточенно листать её фотографии, но тех было чересчур много. Через десять минут, не выдержав, я открыл все списком и, определяя промежуток учёбы, продолжил их просматривать. Эта девушка любила вечеринки и, наверное, за весь период обучения не пропустилани одну, если судить по изобилию фотографий с тематических тусовок. Алексы ни на одном групповом снимке не было.

Остановиться я уже не мог. Ведомый тупой и настойчивой интуицией, я листал дальше и дальше, пока не наткнулся на одну-единственную фотографию, сделанную, судя по описанию, на втором курсе в комнате общежития.

Снимок был словно случайным, но оттого очень тёплым и живым. Алекса сидела на полу, прислонившись к стене, завешанной светящимися гирляндами. На коленях у неё лежала огромная миска попкорна, а сама она смотрела с улыбкой на Наоми, которая, вытянув руку, делала селфи. Это был кадр простого девичьего вечера, который, наверное, заключался в просмотре хорошего фильма и поедании попкорна.

Я начал увеличивать фото, чтобы лучше рассмотреть лицо Алексы. Она выглядела так органично и так беззаботно, что в ней не было и следа той девушки, которую я знал здесь. Оторвать взгляд от этой фотографии я уже не мог.

Каждый пиксель на этом размытом снимке становился драгоценностью. Я всматривался в каждую деталь: в распущенные волосы, падающие на плечи небрежными волнами, а не собранные в её привычный, строгий хвост; в смешную футболку с принтом какого-то мультяшного единорога, которую она никогда не носила в школе; в тонкую серебряную цепочку на шее, которую я никогда не видел на ней; в расслабленную линию плеч, в которой не было привычного ей напряжения, словно она всегда готова была отшатнуться или закрыться.

Я смотрел на эту девушку и чувствовал, как во мне снова, с новой силой, разгорается знакомая, изматывающая тоска. Но теперь она была приправлена горьким осознанием: я скучал не только по той, что ушла. Я скучал по той, кого, возможно, так и не узнал. По этой версии её — простой, смеющейся, беззащитной в своей обыденности. По той её части, которую она, приехав в наш город, бережно спрятала под слоем сдержанности и тихой грусти, как то, что нельзя показывать чужим и незнакомым.

И ещё я понял кое-что другое, неизбежное и пугающее: рано или поздно мне придётся её отпустить. Не сегодня. Не завтра. Возможно, даже не через год. Но этот день обязательно наступит, потому что так устроена жизнь — она требует движения вперёд, даже если душа рвётся на части, цепляясь за прошлое. И хотя сама мысль об этом сейчас резала по живому, где-то в глубине, под всеми слоями боли, зрело тихое, разумное знание: нельзя всю жизнь держаться за призрак, но помнить его можно.

Мой палец снова дрогнул над тачпадом, и я, нажав, выбрал «Сохранить изображение». Потом открыл простейший редактор и грубо, без сожаления, обрезал кадр, убрав улыбающуюся Наоми, гирлянды и угол комнаты, оставив только её — девушку с миской попкорна, застывшую в моменте беззаботного счастья, которого я никогда не смогу ей дать.

Затем я открыл настройки аккаунта. Не колеблясь, нашёл пункт «Удалить профиль» и подтвердил действие. Сайт попрощался со мной вежливым сообщением. Больше заходить сюда я не собирался. Там не было ничего, кроме призраков в чужих альбомах.

На рабочем столе ноутбука теперь лежал один-единственный файл — alexa.jpg. Маленькая, украденная у времени и у чужой памяти иконка. Я посмотрел на неё как на доказательство того, что всё это не было сном. Что она существовала в моей жизни, а я, хоть и недолго, но существовал рядом с ней.

Я больше не мог сидеть в этой комнате, в этой тишине, которая начинала давить сильнее любых слов. Мне захотелось сменить эти стены на приятную беседу с человеком, который всегда был очень добр ко мне. Словно само это намерение придало сил, я встал, взял телефон со стола и нашёл в списке нужный контакт.

Раздались длинные и размеренные гудки. Один. Два. Три. В ушах зазвенело от напряжения.

«Привет, это Эби. Оставьте сообщение после сигнала».

Бип.

Я глубоко выдохнул и, сбросив вызов, принялся натягивать на ходу поверх домашней футболки тёплый свитер. В прихожей, услышав мои торопливые шаги, появилась мама. Увидев меня одетым и быстро куда-то собиравшимся, она встрепенулась, а в её глазах вспыхнула радость.

— О, Тэйт, ты куда это? Решил прогуляться?

На ходу я пытался застегнуть куртку, но пальцы все ещё дрожали от непривычной активности.

— Схожу к Эбигейл, — ответил я, прозвучавшим более живым голосом, чем за все предыдущие недели. — Скоро вернусь.

— Но Тэйт, она... — что она договорила, я уже не расслышал.

Глава 4

Улица встретила меня таким ослепительным весенним солнцем, что глазам стало больно, и я зажмурился. Чистый, холодноватый воздух после комнатной духоты вызвал лёгкое головокружение. Мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к такой перемене, но, когда глаза более-менее освоились, я, наслаждаясь прогулкой, направился к дому Эби и Джона.

Я и забыл, как прекрасна весна за пределами домашних стен: робкое цветение первых почек на деревьях, запах влажной, оттаявшей земли, крики птиц, деловито сновавших с ветки на ветку.

Раньше я любил сам процесс оживления — как мир медленно, но неумолимо сбрасывает с себя ледяной панцирь, как холод отступает, уступая место не наглому весеннему зною, а нежному, обволакивающему, полному надежды теплу. Сейчас же эта весна была мне противна — слишком яркая, слишком громкая и слишком жизнерадостная. Она навязывала своё пробуждение, в то время как внутри меня всё ещё стояла глухая, зимняя стужа.

Я шёл по тротуару, ощущая себя призраком, желающим закутаться глубже в свитер, чтобы спрятаться от этого навязчивого солнца. Но всё же я очень хотел поговорить с Эби, потому продолжал идти к её дому, опустив голову и рассматривая тоненькие ручейки на асфальте.

По мере приближения всё громче становился монотонный стук молотка. Он заставил меня поднять голову, щурясь от солнца. Знакомая ухоженная лужайка перед домом Эби выглядела иначе: на пробивающейся сквозь почву траве беспорядочно валялась куча длинных, наструганных досок, рядом стояли поблескивали пустые стеклянные бутылки из-под пива, и из-под всей этой строительной неразберихи торчала голова в запылённой темно-зелёной бейсболке.

В этой фигуре, сидящей на корточках перед каркасом чего-то непонятного, я безошибочно узнал Джона. В руке он сжимал молоток и с какой-то яростной силой вколачивал гвоздь в толстую доску, не замечая ничего вокруг. И только когда я подошёл вплотную и на него упала моя тень, он замер с молотком на замахе и резко поднял голову.

Его лоб был покрыт испариной от усилий, а в привычно добродушном взгляде читалась усталость и какое-то озабоченное беспокойство. Увидев меня, он широко раскрыл глаза от удивления, которое тут же сменилось сдержанной, но тёплой улыбкой.

— Тэйт? — его голос прозвучал хрипловато от физической нагрузки. — Давно тебя не было видно, дружище! Как ты? — он бросил молоток на землю, а затем протянул мне руку.

— Привет. Да всё в порядке, спасибо, — ответил я на его крепкое рукопожатие. — Я звонил Эби, но у неё недоступно. Мне очень нужно с ней поговорить.

Лицо Джона мгновенно изменилось. Тёплая, открытая улыбка исчезла, а взгляд стал отстранённым и недовольным.

— Ну что ж, удачи, — он коротко хмыкнул, а затем, не глядя на меня, снова схватился за молоток и с новой, удвоенной силой начал вбивать гвоздь, словно этим ударом хотел поставить точку в нашем разговоре.

Я замешкался, почувствовав ледяную волну отчуждения. Не зная, что сказать, я направился в их дом. Внутри меня встретила оглушительная тишина. Я позвал Эби несколько раз, но ответа не последовало. Затем уже громче позвал Лизу, зная, как их дочь обычно с визгом и топотом неслась ко мне навстречу. Но сейчас этого не произошло. Дом был абсолютно пуст.

Когда я уже собирался выйти на улицу, мой взгляд зацепился за некие детали. Дом, который я всегда помнил уютным, чистым и наполненным жизнью, теперь почему-то походил на брошенное жилище. На полу в прихожей валялись скомканные вещи, разбросанные инструменты, газеты и бумаги. В воздухе витал запах табака и алкоголя, а в кухонной раковине, видной из дверного проёма, громоздилась гора немытой посуды.

Что же произошло, пока меня не было?

Вернувшись на улицу, я быстро подошёл к Джону. Он уже не стучал молотком, а просто сидел, уставившись в одну точку, и потягивал из бутылки тёмное пиво.

— Где Эби? — спросил я.

Тот ответил не сразу. Я наблюдал, как нервно заиграли желваки на его лице, как он медленно, с преувеличенным спокойствием, отпил ещё один глоток, а затем смачно плюнул в сторону.

— А где Алекса, Тэйт? — спросил он исподлобья.

Я замер, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— О чём ты? — вырвалось у меня глупо и растерянно. Я захлопал глазами, пытаясь сообразить, при чём здесь она.

Джон проигнорировал мой вопрос. Он допил пиво до дна, а затем снова схватился за молоток.

— Эби уехала, — выдохнул он и так резко всадил гвоздь одним сокрушительным ударом, что деревянная доска треснула. — Вместе с Алексой и Лизой.

Такого поворота событий я точно не ожидал, поэтому, как дурак, несколько минут стоял с открытым ртом, пытаясь переварить эту информацию. Как такое возможно? Их семья всегда казалась мне образцовой и счастливой. Я хотел расспросить его поподробнее, что случилось и почему она решила уехать, забрав дочь с собой, но вид взвинченного Джона с молотком в руке давал понять, что сейчас не самое лучшее время, чтобы об этом говорить.