Позволь мне раскаяться

Он, к слову, выглядел не лучше меня: отросшая, неухоженная щетина, глубокие, синюшные круги под глазами — вероятно, он тоже неделями не знал нормального сна. Вся его обычно уверенная осанка была сломлена, а плечи ссутулились под невидимой тяжестью.

Джон долбил молотком, не глядя на меня, а я продолжал стоять рядом, не в силах сделать шаг от услышанного. Всё никак не мог это осознать. Я понимал, что мне нужно было хоть что-то сказать, что угодно, чтобы разрядить эту накалённую обстановку, но в голову ничего не приходило. В мыслях то и дело крутилось: «Эби уехала вместе с Алексой».

Вскоре монотонный и громкий стук молотка начал отзываться во мне раздражением, а в голове — болью.

— Что ты делаешь?— не выдержав, спросил я, заставляя Джона остановиться.

— Лодку, — прошипел он с одышкой.

Я с недоумением оглядел кучу досок, пытаясь хоть как-то связать это с образом судна.

— Зачем? — растерянно сорвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

— Потому что все делают, что хотят! — рявкнул он, вскакивая на ноги. Злость, наконец, прорвала плотину. — Она захотела — уехала! А я всю жизнь мечтал о лодке, чтобы сплавляться по реке и плавать на рыбалку, вот и осуществляю мечту!

Он швырнул молоток через всю поляну, и тот, со звоном ударившись о стену дома, отскочил в кусты. Джон заходил взад-вперёд, сжимая и разжимая кулаки. Его дыхание было неровным, а лицо искажено гримасой, в которой смешались ярость, обида и унижение.

Я понял, что, скорее всего, уход Эби он воспринимал как личное предательство, но всё ещё не понимал, почему всё так перевернулось. И как помочь человеку, если не знаешь всей истории и сам едва держишься? Я стоял перед ним не мудрым другом, а таким же сломленным человеком.

— Извини, — выдохнул Джон наконец, остановившись. — Зайдёшь? — спросил он с какой-то детской надеждой в глазах, и я не сомневался ни секунды. Сейчас мы как никогда нуждались в обществе друг друга.

— Конечно.

Он положил свою тяжёлую, мозолистую руку мне на плечо, и мы молча направились в дом.

На кухне, засуетившись, Джон принялся сметать весь ненужный хлам, расчищая стол.

— Если честно, я не ждал гостей, — бурчал он, укладывая пустые бутылки в рвущийся мусорный пакет. — Но я о тебе думал. Хотел зайти после командировки, но когда вернулся, то — он отшвырнул пакет в угол и тяжело выдохнул. Затем подошёл к холодильнику и достал оттуда полную, запечатанную бутылку с тёмной жидкостью. — Выпьешь со мной? Это лучший способ заглушить боль.

Я покачал головой.

— Я не пью.

— Вообще? — удивился он, уже доставая из кухонного гарнитура единственный относительно чистый стакан.

— Никогда, — ответил я, и это признание внезапно показалось мне таким абсурдным в текущей ситуации, что из груди вырвался короткий, хриплый смешок. Джон фыркнул в ответ, и на мгновение в его глазах мелькнула тень прежнего, лёгкого на подъём парня.

— Чувак, ты столько всего пропускаешь, — сказал он, возвращаясь к серьёзности, но теперь уже без злобы. — Религия не позволяет?

Я задумался, глядя на бутылку, которую он поставил между нами.

«А что вообще мне позволяет моя вера?» — пронеслось в голове.

Она позволяла мне годами жить в тихом подчинении, отказывая себе в малом и большем во имя каких-то далёких, неосязаемых идеалов. Она учила терпеть. И в награду за это терпение я получил лишь боль. Так должен ли я и дальше отказываться от простых, человеческих вещей, которые, возможно, на миг заглушат этот вой внутри?

Я посмотрел на Джона, на его нервно трясущиеся руки, на пустоту в его доме, на эту бутылку и вдруг с острой ясностью осознал: я хочу быть обычным человеком, который имеет право на маленькую, грешную слабость. Хочу разделить с другом его горе не молитвой, а тем, что у него есть. Хотя бы на эту ночь.

— Если это действительно поможет

Джон выдохнул протяжное, одобрительное «О-о-о-о», и, сполоснув под струей воды ещё один стакан, со звоном поставил его на стол, заполняя алкоголем на одну четверть.

— Тебе, как новичку, нужна мера, — с этими словами свой стакан он наполнил почти до краёв и, порывшись в холодильнике, достал половинку почти засохшего лимона и плитку шоколада, которую явно не доела Лиза.

Запах, исходивший от напитка, был не особо приятным.

— Ну что, — произнёс Джон, подняв стакан и глядя на меня, — выпьем за то, что ты жив и здоров. Ты меня чертовски сильно напугал в тот день.

Он чокнулся со мной и принялся за коньяк большими, жадными глотками. Я же, задержав дыхание, чтобы не чувствовать запаха, влил в себя эту скромную порцию одним движением. Огонь обжёг горло, спустился в грудь и разлился там тёплой, обжигающей волной. Я тут же отломил кусочек шоколада и запихнул в рот, пытаясь заглушить этот едкий, чужеродный вкус, но кашель уже рвался наружу. Жар разлился по лицу, а глаза начали слезиться, и за этой фееричной реакцией наблюдал Джон, не скрывая улыбки.

— Спасибо, — наконец сказал я, прочищая горло, — за то, что вытащил меня и Алексу тогда. Я даже не помню, как ты оказался рядом, но, если бы не ты — я не стал договаривать, мы оба понимали, о чём шла речь.

Джон махнул рукой, отмахиваясь от благодарности, как от надоедливой мухи.

— Да брось. Любой бы на моём месте

— Не любой, — перебил я его твёрже. Алкоголь, странным образом, придал моим словам вес. — Не каждый бросится вот так вот в ледяную воду спасать чужую жизнь. Я этого никогда не забуду.

Джон молча посмотрел на свой пустой стакан, а потом принялся наливать себе ещё, но уже не так много.

— Я видел, как ты сорвался с места и побежал за ней, и сразу понял: что-то не так, — он сделал маленький глоток. — Поплёлся следом, сам не знаю зачем. На всякий случай. Я понял, случилось что-то серьёзное, услышав твой крик. А когда увидел, как ты, пытаясь её спасти, сам тонешь, я чуть с ума не сошёл, сорвался с места и бегом к вам. Думал, обоих не вытащу. Ты уже шёл ко дну, когда я нёс её на берег, — он замолчал, и в его глазах промелькнул тот самый ужас. — Это было страшно, парень. Чертовски страшно.

Он резко долил себе ещё, на этот раз уже не церемонясь, и выпил залпом, будто пытаясь смыть воспоминание. Потом потянулся к бутылке и плеснул в мой стакан.

— Выпьем за то, что мы оба, чёрт возьми, ещё дышим. Хотя иногда и не знаешь, радоваться этому или нет.

Я послушно поднял стакан, и мы ими синхронно чокнулись. Вкус был уже не таким отталкивающим. Теперь это было просто горькое тепло, растекающееся внутри, смутно напоминающее о том, что я ещё жив. Я чувствовал, как алкоголь делает своё дело — притупляет остроту, сглаживает углы воспоминаний. На этом ощущении и начался наш «приятный мужской вечер».

Мы разговаривали. Много и о разном. Вспоминали старые шутки, общих знакомых, даже на пару минут зацепились за футбол, в котором ни я, ни он особо не разбирались, но всё же наш разговор был как блуждание по минному полю. Если тема хоть немного касалась дома или семьи, то сразу же сменялась тяжёлым молчанием. Потом кто-то из нас снова наполнял стаканы, и разговор начинался заново. И всё это под тихие песни из радиоприёмника на подоконнике.

Джон пил куда больше и чаще. Я же пропускал многие тосты, ощущая лёгкое, но, признаться честно, приятное головокружение. Когда первая бутылка опустела, Джон, не моргнув глазом, достал из холодильника такую же вторую, и мы продолжили. Время потеряло смысл. Тени на кухне сгустились, и мы сидели в полумраке, освещённые только тусклым светом бра на стене. По мере того, как опустошалась вторая бутылка, Джон открывался мне, и спустя какое-то время, когда он рассказал о случившемся без какого-то стеснения, я был в курсе произошедшего.

— Я могу понять её переживания, могу, — он говорил медленно, растягивая слова и крутя почти пустой стакан в руках. — Но я никак не ожидал, что она действительно решится уехать в другой штат, забрав с собой Лизу.

— Почему ты не поедешь за ней? — озвучил я самую простую и логичную мысль. — Почему не привезёшь их обратно?

Он выпил содержимое стакана и сморщился.

— Потому что она сама вернётся назад, это только вопрос времени. Эби никогда и не работала толком. Родители в школьные времена с неё пылинки сдували, помогали ей во всём, оберегали дочку, а потом, когда она забеременела, заботиться о ней стал я. У неё нет образования, она не сможет выжить одна в другом городе.

— Прошло больше двух месяцев, — осторожно подметил я, — но она так и не вернулась. Разве это ни о чём не говорит? А как же Лиза?

Джон надменно хмыкнул.

— Она оставила мне записку, представляешь? Просто клочок бумаги, в котором написала, что если я захочу увидеться с дочкой, то она не будет против! — он со злостью выдохнул. — Она своими идеями просто решила разрушить наш брак! Ей плевать на меня! Пле-вать! — по слогам произнёс он.

Я слушал его, ловя себя на мысли: я не знаю версию Эби. Она никогда не делилась со мной столь сокровенным. Нельзя судить человека, не выслушав его. Но я искренне продолжал не понимать, почему Джон мыслит именно так. Почему он не борется за неё и за их семью? Не мчится за ними, не пытается всё исправить? Я был готов бороться за отношения, которые были изначально обречены, а он, у которого была дочь и прекрасный брак, просто злился и опускал руки. Может, из-за того, что люди все разные, его чувства устроены иначе? Или его гордость и обида оказались сильнее любви?

— А ты не думал, что в отношении Лизы она права? Ей нужно куда лучшее будущее, чем в нашем городке? — алкоголь, придавший мне смелости, развязал язык и позволил говорить то, что Джону могло не понравиться.

— Да я знаю, знаю! — он ударил кулаком по столу, а затем спрятал лицо в ладонях и шумно выдохнул. — Меня хотят повысить на работе, зарплата в два раза больше, командировок меньше, поэтому, понимаешь, я не могу бросить всё это и переехать в другой город, где буду работать за копейки, не имея образования.

Он поднял голову, и его взгляд, который был мутным от алкоголя и боли, приобрёл ясность.

— Я всё продумал, Тэйт. Всё прокручивал в голове сотню раз. Думал, приеду из этой последней командировки, сяду с ней спокойно, расскажу про повышение, она обрадуется! Мы купили бы дом побольше в соседнем городке, где садик и школа получше. Я бы каждый цент откладывал на университет для Лизы. Всё было бы хорошо. У нас был бы шанс.

Он отхлебнул из стакана, и его голос стал тише.

— Но, видимо, она горела этой своей идеей так сильно, что даже наплевала на то, что оставляет дочь без отца. Не дождалась, не спросила. Просто взяла и уехала. Значит, всё, что я мог ей предложить — для неё не имело никакого значения.

Облокотившись на стену и запрокинув голову, Джон закрыл глаза. Я не знал, что ответить. Слова «всё будет хорошо» были бы ложной надеждой или враньём, ведь я не знал, что будет дальше. Но в одном я точно был уверен:

— Время всё расставит по местам, — тихо сказал я, подбирая слова так, чтобы они не звучали банально. — Ты можешь злиться или даже ненавидеть её сейчас, но со временем многое прояснится.

Я сделал паузу, дав ему впитать это.

— Так что, если каждый останется при своём, не уступая, вы либо воссоединитесь, осознав всё слишком поздно, либо ваши пути разойдутся окончательно. Но это решит только время, — я посмотрел на дно своего стакана, в котором было немного алкоголя, и на ум пришли строчки, заученные когда-то не для проповеди, а просто потому, что они были красивыми. Я процитировал их тихо, почти про себя:

— «...ибо крепка, как смерть, любовь... Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее».

На миг мне показалось, будто я вижу в этом остатке коньяка отражение её лица. Прекрасный, мимолётный образ, который тут же расплылся, стоило мне шевельнуть рукой. Моё сердце отчаянно хотело её увидеть по-настоящему, а опьянённый, сдавший позиции разум просто требовал её здесь и сейчас. Я не понимал, зачем люди пьют, когда им больно — это ведь совершенно не помогает. Моя боль не ушла и не притупилась. Она лишь стала острее, отчётливее, обнажённее. Алкоголь снял с неё покровы тихого отчаяния, и теперь она кричала во мне с новой, невыносимой силой.

Из радиоприёмника в это время лилась меланхоличная мелодия. Женский голос, хрупкий и надломленный, спрашивал: «Lover, where do you live?» Я машинально поднял взгляд, будто ища в комнате того, кто мог бы дать ответ. Но видел только сидящего напротив Джона и собственную пустоту, отражавшуюся в оконном стекле.

«Где ты живёшь теперь, Алекса?» — подхватил я мысленно вопрос из радио. «И что делаешь в эту самую секунду? Спишь, отвернувшись к стене? Смотришь в потолок, считая трещины в чужом для тебя доме? Думаешь ли о нас и о том, что сломала всё своими же руками? Или стараешься не думать об этом вовсе?»

От этих мыслей становилось ещё невыносимее.

Джон приоткрыл один глаз, устремив на меня тяжёлый, задумчивый взгляд сквозь алкогольную пелену. Он молчал так долго, что я уже решил, что он отключился. Но потом он медленно выдохнул, и его голос прозвучал глухо и безжизненно:

— А большие воды смогут потушить твою любовь к Алексе?

Я замер, перестав вращать стакан. В порыве откровенности я тоже выложил ему свою историю, так что Джон теперь знал, какую боль я в себе ношу, но отвечать вовсе не хотелось. Я допил остатки терпкого напитка и поднялся с места. Но сделал это слишком резко, так что неожиданно меня повело в бок. Джон, к счастью, мгновенно поймал меня за руку.

— Полегче, парень. Резкие движения в таком состоянии противопоказаны.

— Я пойду, — выдохнул я, всё ещё ощущая крепкую хватку его пальцев.

— Давай провожу. Свежий воздух пойдёт нам обоим на пользу.

Мы вышли из дома, когда на дворе уже стояла глубокая ночь. Джон шёл рядом, слегка пошатываясь, но держался удивительно ровно для человека, который осушил почти в одиночку две бутылки. По пути он начал рассказывать, как однажды они с Эби ездили на море, и она утащила у него плавки, а ему пришлось идти в воду в семейных трусах с изображением огурцов. Мы вспоминали дурацкие истории, подкалывали друг друга и спорили, у кого больше шансов сойти с ума первым. Он так громко и заразительно смеялся, что, кажется, нас было слышно на всю улицу.

Впервые в жизни я ощутил, каково это — иметь лучшего друга. Не просто знакомого, соседа или приятеля по учёбе. А человека, с которым можно молчать, говорить ерунду и даже пить, не боясь осуждения. С которым можно быть просто собой, а не сыном пастора.

Когда мы остановились у моей двери, Джон хлопнул меня по спине так сильно, что я качнулся вперёд, а затем тот резко притянул к себе обратно в коротком, неловком, но искреннем объятии.

— Заходи, если что, — буркнул он, отстраняясь. — Я всё равно почти каждую ночь не сплю. Сколачиваю эту чёртову лодку.

— Но ты её всё же сколотишь, — ответил я, слегка покачиваясь. — И она обязательно поплывёт, — смеясь, я хлопнул в ответ его по плечу.

Он хмыкнул, махнул рукой и, напевая какую-то старую, смутно знакомую мелодию, побрёл обратно в темноту улицы.

Я же зашёл в дом, снял ботинки, повесил куртку на вешалку и нетвёрдым шагом направился в сторону кладовки.

— Тэйт? — шёпотом позвала мама, спускаясь с лестницы. — Сынок, всё хорошо?

Она подошла ближе, оглядывая меня с ног до головы тем особенным, материнским взглядом, от которого ничего невозможно скрыть.

— Всё хорошо, мамуль, — я улыбнулся и вдруг, сам не ожидая, притянул её к себе в объятия. Она замерла на секунду, а затем осторожно, будто боясь спугнуть, обняла в ответ. Уверен, она точно почувствовала запах алкоголя, но ничего не сказала.

У двери упала моя криво висевшая куртка.

— Я пойду, — махнул я рукой в сторону маленькой комнатки и, оставив маму стоять в прихожей с шокированным выражением лица, скрылся за дверью.

«Если отец узнает» — пронеслось в голове, когда я рухнул на жёсткий матрас.

Я тяжело выдохнул, подложил руку под голову и уставился в потолок.

«если отец узнает, хуже уже не будет. Он и так со мной не разговаривает».

Да и что я мог ему сказать? Что его сын, впервые в жизни напился с соседом, обсуждая бросивших их женщин? Что в этой грешной, простой человеческой слабости он почувствовал себя более живым, чем за все годы праведного терпения?

Я лёг так, чтобы видеть сквозь шторы узкую полоску ночного неба. Звёзд почти не было, только холодный, отстранённый свет луны. Я смотрел на неё и улыбался, пока в голове крутилось бесконечной пластинкой одно единственное имя.

Алекса — повторял мой мозг долго, циклично и навязчиво.

Прекрасное имя. Нет, самое лучшее на свете.

Алекса — беззвучно прошептал я, словно зовя её к себе, прикрыв глаза.

И она, как и в другие дни, конечно же, пришла.

Алекса всегда была рядом. Каждую ночь. Она стояла надо мной и смотрела — тем самым взглядом, от которого внутри всегда разливалось тепло. Но сегодня сегодня я хотел большего.

Воображение, подогретое опьянением, не знало границ. Я представил её рядом — сидящей на краю моей кровати в той самой тонкой маечке, в которой она обычно спала. Ткань была безупречной. Безупречно просвечивающей. Сквозь неё угадывались очертания плеч, ключиц, мягких изгибов, которые я никогда не видел, но так отчаянно хотел изучить.

Моё дыхание сбилось.

Я протянул руку в своей фантазии, конечно же, но ощущения были такими реальными, что по коже побежали мурашки. Пальцы коснулись её руки, и я вздрогнул — она была ледяной. Точно такой же, как в тот день, когда мы оба провалились под лёд. Тогда я не мог её согреть. Не успел. И теперь я пытался исправить это.

Пальцы скользнули по её предплечью, медленно, почти невесомо, словно пытаясь передать ей своё тепло. Затем я повёл их выше, к плечу, на котором едва держалась тонкая бретелька. Кожа под моими пальцами была по-прежнему холодной, и я чувствовал, как её тело слегка дрожит. Я хотел согреть её. Обнять так, чтобы она перестала дрожать, а холод ушёл из её тела навсегда. В моих глазах, которые видели только её, замер один вопрос: могу ли я это сделать?

Алекса не отстранилась. Она посмотрела на меня таким же тихим, принимающим, чуть затуманенным желанием взглядом, что горело во мне. Другого одобрения мне и не нужно.

Я коснулся тонкой бретельки, провёл по ней пальцем и осторожно потянул вниз. Та обнажила гладкую кожу, светящуюся в лунном свете. Я припал к ней, вдыхая знакомый аромат, от которого всегда кружилась голова. Персик и пион.

Губы сначала легко, потом смелее коснулись её холодного плеча. Я чувствовал, как каждое моё прикосновение отзывается в ней тихой, едва слышной вибрацией. Медленно, не отрываясь, я повёл губами выше — к шее, к тому месту, где бился неровный пульс.

Она прерывисто выдохнула, запрокидывая голову назад и открываясь мне ещё больше. Предлагая себя всю.

Моя рука скользнула по её спине в поисках края этой интригующей, но сейчас мешающей маечки. Когда пальцы наконец нащупали его, я медленно и неловко потянул ткань вверх. Алекса мне помогла: приподняла руки, позволяя стянуть майку через голову. Та упала на пол, и я на мгновение замер, вбирая в себя этот прекраснейший образ.

Она сидела передо мной в лунном свете. Совершенная. Настоящая. И всецело моя.

Я потянул её за руку, приглашая лечь на кровать. Алекса податливо сделала это. Я же, напротив, приподнялся и навис над ней, чувствуя, как тяжело бьётся сердце, а затем склонился к её губам, замерев в миллиметре.

— Я так скучаю, — измученно подумал я, но в фантазии прошептал ей на ухо: — Ты даже не представляешь

Она не дала договорить. Смотря на меня затуманенным взглядом Алекса, сама потянулась ко мне, впиваясь в мои губы нашим первым, жадным, отчаянным и до одури голодным поцелуем. В нём были все ночи разлуки, вся боль, вся тоска, вся эта бесконечная, выматывающая пустота. Я отвечал ей тем же, чувствуя, как кружится голова — то ли от нехватки воздуха, то ли от счастья.

Мои пальцы скользнули по её телу: по животу, по рёбрам, по груди. Постепенно она согревалась. Я целовал её снова и снова, хаотично мечась по разным частям её тела, желая уделить внимание каждой. Она выгибалась, запрокидывала голову, отдаваясь мне полностью, а в следующий момент запустила пальцы в мои волосы и простонала прямо в мои губы моё имя. Этот тягучий, полный желания звук пронзил меня насквозь, разливаясь горячей волной в области паха. Я открыл глаза, желая увидеть её реально, но совсем позабыл, что это всего лишь моя фантазия. И стоило мне отвлечься, как она тут же исчезла

Я снова закрыл глаза, пытаясь вернуть ту сладкую, тёплую иллюзию, умоляя свой разум подчиниться. Но образ Алексы, вызванный из темноты, был уже другим. Она стояла у окна ко мне спиной и смотрела в звёздное небо.

— Алекса, — снова позвал я тише, почти неслышно.

Она даже не пошевелилась.

— Алекса...

Мой же собственный выдуманный образ больше не хотел меня слушаться. Призрак продолжал стоять, глядя куда-то вдаль, будто там, за окном, было что-то важнее меня. Будто я и в собственной голове стал для неё чужим.

***

В ту же самую ночь, за тысячу миль

Лишь звёзды и луна озаряли пол в маленькой, тёмной однокомнатной квартирке. У одной стены, на небольшом диване, спали Эби и Лиза, у другой — я, на надувном матрасе.

Тишина стояла настолько давящая, что мне приходилось прикладывать усилия, чтобы подавить спазмы в горле. Воздуха не хватало: вдохнуть я могла, но выдыхала со сдавленным стоном, будто грудь разрывало изнутри на части.

Сердце отказывалось принимать реальность и договариваться с разумом, который с каждым днём уступал в этой битве, начав подкидывать привлекательные мысли: всё бросить и вернуться, прибежать к нему, упасть на колени, умолять простить меня эту чудовищную, эгоистичную, трусливую ошибку. И сейчас я жаждала этого больше всего на свете, готовая наплевать абсолютно на всех. Да, на всех. Кроме них.

Прижав к себе крепко Лизу, Эби мирно посапывала. Эмоционально ей было также трудно, как и мне, но все её силы отнимала беготня в поисках работы и устройство дочери в ближайший детский сад. Она потихоньку строила свою жизнь с нуля ради Лизы, а у меня никого не было, только пустота и имя, которое я боялась произносить вслух, потому что оно разрывало мне сердце.

Дышать в теснойзакрытой комнатке было тяжело. Раньше я распахивала окна и наслаждалась прохладой, но теперь с маленьким ребёнком было нельзя рисковать. Я медленно поднялась с матраса и пошла на кухню. Окно здесь было больше, и света — соответственно, тоже. Аккуратно откинув белоснежный тюль, я застыла, увидев россыпь красивых и недосягаемых звёзд. Они всегда меня радовали, но сейчас только сильнее вгоняли в тоску.

Дом, в котором я снимала квартиру, был старым, но с высокими деревянными окнами на защёлках. Просто так до них не дотянуться. Я придвинула кухонный стул, встала на него, забралась на подоконник и рванула на себя правую створку, открывая окно настежь.

Морозный воздух обдал оголённую кожу, которую едва прикрывала тонкая ночная сорочка. Волосы встрепенулись, хлестнули по лицу. Я машинально закрыла глаза.

Сердце забилось сильнее, но не от страха, а от странного, болезненного облегчения, которое медленно затуманивало голову. В последнее время я вообще мало что соображала: постоянный стресс и депрессия, накрывавшие с каждым днём всё сильнее, выматывали до предела. Я повернула лицо к ветру, и его порыв, ворвавшийся в кухню, сорвал с моей щеки слезинку, унося её в ночь.

«Мой рыжий ангел Твой свет был единственным ориентиром для меня. А твоё тепло я чувствовала, даже когда ты просто молча смотрел на меня».

Вспоминая о нём, я всегда чувствовала его где-то рядом. Но именно сейчас почему-то я явственно ощущала приятное тепло в пальцах правой руки. Такое живое и одновременно невозможное. Я снова закрыла глаза, отдаваясь этому призрачному, обманчивому, но такому необходимому чувству. Представила, как он стоит рядом и шепчет моё имя с той особенной нежностью, на которую способен только Тэйт.

Тепло становилось всё реальнее. А потом я почувствовала, как чьи-то пальцы сжали мою руку. Сердце болезненно ёкнуло. Я открыла глаза и резко повернула голову.

Снизу вверх на меня смотрела Эби. На её лице застыл ужас от самой страшной догадки. Ещё бы! А как ещё расценить девушку в ночной сорочке, босиком на подоконнике четвёртого этажа, с закрытыми глазами, тянущуюся лицом к ветру. Она подумала, что я хочу всё закончить.

Её пальцы, сжимавшие мою ладонь с усилием, потянули к себе с безмолвной мольбой и слезами в глазах. На трясущихся от холода и запоздалого ужаса ногах я шагнула со стула, а затем рухнула на колени прямо на холодный кафель кухни.

Что же мне делать? Как облегчить эти страдания? Я заслужила эту боль. Но я не смогу носить её в себе вечно. Я хочу быть счастливой. И я хочу этого только с ним.