Позволь мне раскаяться

Глава 5

После нашей посиделки с Джоном прошло чуть больше месяца. Я целиком и полностью ушёл в учёбу, стал выглядеть и чувствовать себя лучше. По крайней мере, мне так казалось.

Сдав все тесты и самостоятельные работы, я восстановил свой статус прилежного студента. Оставалось самое главное — исследовательская работа для получения диплома. Я сидел над ней ночами, обложившись горой литературы и методичек, собирал в интернете тонну материала по кризисным коммуникациям в малых городах. Тема была скучной, но я вложил в неё столько усердия, сколько не вкладывал ни в один проект за всё время обучения.

Куратор, опубликовавший на сайте календарь защиты работ, оповестил, что я могу получить диплом уже в середине мая, так что до защиты оставалась всего лишь неделя. И чем ближе приближался срок, тем сильнее я ощущал мандраж перед неизвестным будущим, в котором мне нужно было решить, что делать дальше.

Вариантов, если честно, было не так уж много.

Я мог остаться в нашем городе. Устроиться куда-нибудь в местную администрацию или, скажем, в пресс-службу при мэрии. Работа как раз по специальности: информировать граждан, объяснять решения власти, проводить просветительские кампании. Звучало почти благородно. Вот только наш городок был слишком мал. Здесь не происходило ровным счётом ничего, что требовало бы серьёзной пиар-поддержки. Максимум — отчёт о том, как покрасили забор в парке и покрасили ли его вообще.

Или я мог уехать в другой город, где есть реальная работа. Там можно было бы попытать счастья построить карьеру. Но при одной мысли о переезде внутри всё сжималось. Мне казалось, я только начал выкарабкиваться из одной ямы, а судьба уже толкала меня в другую. Новый город — новые люди — новые связи — новая жизнь — всё это требовало сил, которых у меня не было. И желания, которого я не чувствовал.

И третий вариант — попробовать дистанционную работу. Фриланс сейчас очень распространён. Сиди себе дома, общайся с заказчиками по Zoom, делай стратегии для компаний. Звучало заманчиво. Но и здесь был подвох: для этого нужно было уметь себя продавать, а я никогда не умел. Я привык быть тихим, незаметным, но исполнительным. Идеальный винтик в системе, но не лицо бренда.

Времени подумать у меня было достаточно, но сидеть на шее у родителей больше не хотелось. Чтобы начать строить свою жизнь, нужны были работа и деньги. Поэтому для написания исследовательской работы мне пришлось полностью перевернуть свой режим.

Та ночь, когда я видел Алексу в пьяном бреду, стала последней каплей для меня. Утром я твёрдо решил вернуться в свою комнату, но спать в ней также не мог. Поэтому, когда дом погружался в сон, а часы показывали за полночь, я садился за стол, открывал ноутбук и уходил с головой в учёбу до такой степени, что иногда даже засыпал прямо на клавиатуре. Зато теперь днём, обессиленный, я мог отсыпаться в своей кровати. Мама по утрам больше не заставала меня выползающим из подсобки, а отец перестал провожать тяжёлым взглядом каждый мой шаг. Всё вошло в какую-то новую, странную, но почти нормальную колею.

С отцом, кстати, ситуация была всё та же. Он упорно продолжал ждать, когда я приду в церковь, упаду на колени и признаю, что был не в себе все эти дни. Он почему-то упрямо отрицал простую и, как мне казалось, очевидную вещь: возможно, я просто повзрослел и выбрал для себя другой путь. Путь человека, который может согрешить или оступиться — и при этом не бежать сразу замаливать грехи, а просто жить дальше.

Мы могли переброситься за столом парой слов о погоде или новостях, но жили словно соседи, что создавало напряжение. Маме в этой ситуации тоже было нелегко. Она металась между нами, пытаясь сохранить остатки мира в доме. С одной стороны — муж, чья вера требовала от сына покаяния. С другой — сын, чья боль требовала права на собственные ошибки. Она не становилась ни на чью сторону, но я видел, как в её глазах появлялась надежда каждый раз, когда отец смотрит на меня этим своим терпеливым, выжидающим укором.

Я понимал, что ей больно и что она разрывается между любовью к мужу и любовью к сыну, которые вдруг оказались по разные стороны. Но я не мог сделать шаг навстречу отцу только ради того, чтобы облегчить её участь. Не сейчас, когда я только начал учиться дышать заново, пусть и без божьей помощи. Однако я всё ещё продолжал использовать свои религиозные умения в другом — за что отец, если бы знал об этом, точно похвалил бы меня.

С Джоном мы стали видеться намного чаще, оказывается, разбитые сердца очень хорошо сближают. Каждый раз очень аккуратными, маленькими шажками, стараясь, чтобы он не заметил, я подталкивал его к действиям относительно Эби.

И у меня это получалось.

В мой недавний визит к нему я застал Джона в странном, нервном возбуждении. Он ходил по гостиной, крепко сжимая телефон в руке и бормоча что-то себе под нос. А потом, собравшись с мыслями и выслушав моё мотивационное наставление, наконец позвонил жене. Разговор с Эби продлился от силы секунд десять. Всё, что он ей сказал, — это просьба передать трубку Лизе. И только когда в динамике раздался тоненький, сонный голос дочки, Джон преобразился.

Он говорил с ней целый час. Спрашивал, что она ела, какие мультики смотрела, в какой садик теперь ходит и что там происходит интересного. Его лицо светилось таким счастьем, что, казалось, могло затмить само солнце за окном. Я же сидел на кухне, пил чай и впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на удовлетворение. Это была моя маленькая победа.

Но лично с Эби он так и не общался. Всё это время Джон продолжал упрямо злиться. Я пытался несколько раз достучаться до него, объяснить, что иногда нужно прощать ради будущего. Но каждый раз натыкался на бетонную стену из его обиды. Возможно, он просто не был ещё готов.

Зато звонки Лизе стали для него спасательным кругом. Он уже наизусть знал её распорядок дня, когда она просыпается, ложится или возвращается из садика. И с каждым новым разговором, с каждым «папа, я скучаю» в трубке, отцовское сердце потихоньку оттаивало.

А сегодня, сидя на крыльце его дома, он твёрдо и даже торжественно заявил:

— Я хочу забрать Лизу к себе летом.

— А Эби? — спросил я осторожно.

— Она не против, — Джон пожал плечами. — Сказала, что Лиза будет очень рада и что я могу приехать за ней, когда угодно.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль, словно там, за горизонтом, пряталась Айова.

— Ты молодец, — сказал я просто, смотря туда же, куда и он.

Джон хмыкнул, сделал глоток пива и неожиданно улыбнулся — той самой, прежней улыбкой, которую я не видел в нём с момента отъезда Эби.

— Это ты молодец, пастор, — он толкнул меня плечом. — Без тебя я бы, наверное, так и ныл, сколачивая эту чёртову лодку.

— Но ты её всё же достроишь, — усмехнулся я, зная упорство Джона.

— Дострою, конечно, — согласился он. — А потом поплыву на ней очень-очень далеко — и тебя с собой возьму!

Я прокашлялся, сделал максимально серьёзный вид и, глядя на него в упор, сказал:

— Мне бы не хотелось снова идти ко дну. Я, похоже, очень плохо плаваю.

Джон резко повернулся, на его лице застыло насмешливое выражение.

— Ты что же это, намекаешь, что она нас не выдержит?

— Ну как тебе сказать — я задумчиво посмотрел на груду деревяшек, которая пока даже отдалённо не напоминала лодку. — Ты колотишь доски одну к другой впервые в жизни, да ещё и без какой-либо инструкции. Так что не строй больших надежд на её счёт.

Джон заливисто засмеялся, запрокинув голову, и с огромной силой хлопнул меня по плечу. А когда смех утих, он сменил тему.

— Как там твоя исследовательская работа? Готов к защите?

— Нужно ещё немного поработать, — ответил я, глотнув немного пива. — Но в целом да, готов. Через пару дней поеду в Колледж-Парк.

— Ого! — Джон присвистнул, отставляя пустую бутылку в сторону. — Значит, скоро увидим тебя в смешной шапочке с квадратиком?

Я усмехнулся, поднимаясь с крыльца и отряхивая джинсы.

— Это не смешная шапочка, а академический головной убор. Символ знаний и интеллектуальных достижений.

— Ага, — протянул Джон, — знаний. Выглядит как коробка из-под мини-пиццы, которую надели на голову. Меня всегда почему-то сильно смешили эти шапки. Помню, как смотрел по телевизору на выпускников и думал: «Ну зачем они это на себя напяливают? Выглядят же как» — он запнулся, подбирая слово, но в голосе мелькнула знакомая горькая нотка. — В общем, не хотел выглядеть как все эти счастливчики, у которых впереди целая жизнь. Думал, когда сам буду выпускаться — ни за что её не надену.

Джон замолчал, но я и так прекрасно всё понимал. Он не выпускался, не получал диплом, не надел эту смешную шапочку, потому что жизнь сложилась иначе — работа, семья, ребёнок, ответственность. И от этого мне стало даже самому обидно.

— А тебе пойдёт, — сказал он вдруг, и в его голосе снова появилась весёлая нотка.

— Спасибо, — усмехнулся я, протягивая ему руку. — Скоро увидимся.

Джон поднялся и крепко пожал её, а затем принялся собирать пустые бутылки с крыльца. Я же уже отошёл от него на несколько метров, когда позади услышал:

— Удачи! Следи, чтобы твой диплом не уронили, когда будут вручать! А то у всех этих профессоров такие руки скользкие!

Я улыбнулся, махнул ему рукой и, не оборачиваясь, продолжил свой путь, доставая наушники из кармана ветровки и вставляя штекер в телефон. Последнее время я стал часто слушать музыку, это помогало успокоиться и отвлечься.

Мысли сумбурно витали в голове, а идти домой совсем не хотелось. Майские вечера были по-настоящему очаровательными — тёплыми, пряными, напоенными запахом цветущих деревьев, но в то же время по-особенному ностальгическими.

Я шёл неспешно, погружённый в себя, когда мимо, обдав меня ветерком и смехом, пробежала влюблённая парочка старшеклассников. Они держались за руки, девушка что-то звонко щебетала, а парень смотрел на неё с таким обожанием, будто она была центром его вселенной. Скорее всего, так и было.

Я остановился и обернулся, глядя вслед убегающей паре, и вдруг, словно наваждение, увидел его.

Из темноты, навстречу мне, шёл я сам, лет пятнадцати, не больше, с рюкзаком за спиной и книгой, прижатой к груди. Знакомая сутулость, опущенный взгляд, слишком длинная рыжая чёлка, вечно лезущая в глаза. Я из прошлого поравнялся со мной из настоящего и замер на секунду, подняв голову.

В собственных глазах я увидел покорность судьбе и тяжёлую грусть мальчика, который никогда не общался с девочками, не бегал, смеясь звонко, по улице с мальчишками, не держал никого за руку. Он поправил крестик на шее, спрятав его под рубашку, и, снова опустив голову, пошёл дальше, растворившись в майских сумерках. А я так и остался стоять, глядя на этот яркий контраст. В одной стороне — смех и любовь, в другой — послушание и тоже любовь, но только к другому. И между ними — пропасть, которую я смог перешагнуть только сейчас.

Засунув руки в карманы, я пошёл дальше. Музыка заполнила голову, заглушая мысли, я перестал смотреть по сторонам — и не заметил, как оказался на улице, которую старательно обходил все эти месяцы. Передо мной стоял знакомый дом с тёмными окнами и запертой дверью.

Здесь ничего не изменилось, если не считать большой деревянной вывески с красными буквами «Продается», которая красовалась у крыльца. В груди неприятно заныло. Теперь этот дом, так же, как и я, стоял здесь совершенно опустошённым и покинутым Алексой, и от этого казался мне каким-то родственным.

— Ну надо же, какие люди! Ангел во плоти! — раздалось очень громко и неожиданно позади. Я резко обернулся и вытащил один наушник. — Колфилд!

Ко мне, доставая из кармана кожаной куртки пачку сигарет, подходил Шон. На его лице застыла странная радость, граничащая с откровенным удовольствием от того, что он застал меня врасплох и, как он думал, напугал. Но это было не так.

Увидев его, я не почувствовал ничего, кроме отвращения и усталости от последующего глупого и ничем непримечательного разговора, в котором он, скорее всего, будет отпускать дешёвые провокации, грязные намёки в попытках задеть меня побольнее.

— Ты чего это тут у нас делаешь? — он остановился в паре метров, чиркнув зажигалкой и подкуривая сигарету. — Возомнил себя Ромео?

Признаться честно, он меня удивил. Я даже и подумать не мог, что он вообще знает это слово. И уж тем более — кто такой Ромео. Моя же мысль позабавила меня, и я, против воли, улыбнулся, уже поворачиваясь к нему всем телом.

— Ты посмотри! — Шон тоже улыбнулся, оскалив зубы. — Живой! Да ещё и улыбается! Это ли не чудо?

Я молча глядел на него, ожидая, когда он наконец выскажется и уйдёт. Но тот сделал ещё один шаг в мою сторону, поигрывая бровями и бросая на дом многозначительный взгляд.

— Скучаешь по нашей красавице?

Внутри всё упало, но я не подал вида, продолжая смотреть на него как можно спокойнее.

— Мой отец недавно в Айову мотался по делам, и, знаешь, нашёл для меня один очень интересный адресок, — он выдохнул табачный дым и продолжил. — Настолько точный, что я знаю, какого цвета коврик у двери её квартиры, — он подмигнул. — Может, поделюсь с тобой, чтобы ты так сильно не страдал?

Я молча продолжал слушать.

— Хотя — Шон хмыкнул, делая новую затяжку. — Это ни к чему.

Он подошёл ещё ближе, так что выпустил облако дыма мне прямо в лицо. Я не шелохнулся, а позыв кашля постарался подавить.

— Не будь наивным, — с усмешкой продолжал он. — Такие, как она, долго без внимания не могут. Погуляет, попробует новую жизнь, да и вернётся к тому, кто мог отменно и качественно её брать.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри всё закипает. Дыхание сбилось, пульс участился до такой степени, что на шее, под кожей, начала пульсировать тонкая синяя вена. Я не мог это контролировать. Тело реагировало быстрее разума, и Шон это заметил.

— Да не волнуйся ты так, Колфилд, — не унимался он, упиваясь своими словами. — Она обязательно вернётся. И знаешь, к кому? Ко мне, — он счастливо улыбнулся. — Потому что ей не нужен правильный, тихий и скучный парень с библией под мышкой. Ей нужен огонь, настоящий мужик, которого она с радостью принимала ещё в школе. Так что, если хочешь, конечно, посиди тут у её домика, помечтай. Но только помни: такие, как она, всегда возвращаются к тем, с кем было по-настоящему жарко.

Он продолжал подробно рассказывать, смакуя каждую деталь, как и где у них «было жарко». А перед моими глазами поплыли совсем другие картинки.

Я видел себя пятнадцатилетнего — с опущенным взглядом, с крестиком, старательно заправленным под рубашку, чтобы никто не дразнил. Видел себя же, лежащего на заднем дворе школы со сломанным ребром, а затем в голове пронеслись отрывочные воспоминания, в которых Шон позволял себе лапать девушек в школьных коридорах у всех на виду и зачастую против их воли.

Я не слушал его россказней, потому что уже знал правду. То, что было между ними, не имело никакого отношения к «жару» или чувствам. Это было чистое насилие. И чем больше он говорил, тем сильнее меня начинало трясти от ярости.

Никто никогда не шёл против него. Все боялись, пресмыкались, отводили глаза. И в этот момент я понял: если сейчас я проглочу это, если снова сожму зубы, опущу голову и сделаю вид, что ничего не случилось, если продолжу терпеть, как учил отец, как учила церковь — значит, ничего не изменилось. Значит, тот забитый мальчик с крестиком под рубашкой останется со мной навсегда.

Этого я не мог допустить.

Когда я вышел из оцепенения, то спокойно, без лишних эмоций, вынул руки из карманов ветровки. Шон продолжал что-то говорить, размахивая сигаретой и раскидывая с нее пепел, но я видел только его ухмылку, рот, из которого лилась эта мерзость, и зубы, которые он скалил в довольной улыбке.

— за волосы её и — продолжал он, но договорить не успел.

С резким и быстрым замахом я сделал удар, вложив в него всю боль и унижение, что копились годами. Мой кулак встретился с его челюстью — так неожиданно, что голова Шона мотнулась в сторону, а сигарета вылетела изо рта. Я замер, чувствуя, как костяшки на руке начинают гореть огнём. Никогда в жизни я никого не ударил. Ни разу. Я даже не знал, сколько во мне силы.

И пусть сам Шон даже не пошатнулся, пусть он был в более выигрышном положении из-за своей крупной мускулистой формы, это сейчас не имело никакого значения. Потому что внутри меня разливался адреналин с приятным, пьянящим чувством.

Я был первым, кто посмел поднять на него руку. Первым, кто переступил через страх перед ним и перед его отцом — тем самым человеком, который мог одним словом подпортить жизнь любому в этом городе. Я знал, чем это может грозить. Знал, что утром, возможно, пожалею, но сейчас, глядя на растерянность, мелькнувшую в глазах Шона, я испытывал чистое, ни с чем не сравнимое удовольствие.

Тот нарочито медленно, с расчётливой театральностью, повернул ко мне голову. Я увидел его разбитую губу, из которой сочилась кровь тонкой струйкой, стекая на подбородок. Наши глаза встретились, и Шон неожиданно для меня улыбнулся странной, пугающей улыбкой. Затем он коснулся пальцами разбитой губы, посмотрел на кровь, выступившую на подушечках, и тихо усмехнулся.

— Надо же, — произнёс он, растягивая слова. — Я её недооценил. Вскружила голову пасторскому сынку так, что тот все свои заветы позабыл.

Он облизнул разбитую губу, смакуя свою кровь.

— Ну что ж, как в старые добрые?

Я не успел ничего ответить или понять.

Первый его удар пришёлся в солнечное сплетение, вышибая весь воздух из лёгких. Я мгновенно сложился пополам, хватая ртом пустоту. Следующий удар в челюсть отбросил меня назад. Ноги подкосились, и я рухнул на холодную землю неподалёку от крыльца дома Алексы.

Шон навис надо мной, заслоняя тусклый свет фонаря, схватил за ворот ветровки, рванул вверх, а затем принялся бить. Быстро, резко, с какой-то животной яростью. Я пытался закрыться, поднять руки, но он бил быстрее. Я чувствовал, как кровь из разбитого носа попадает в рот. Я глотал её, захлёбывался, пытался вдохнуть, но следующий удар в грудь снова вышибал остатки воздуха. Из горла вырывались только сдавленные стоны. Я не мог дышать. Каждая попытка вдохнуть застревала где-то в горле, разрывая лёгкие огнём.

Шон тем временем уже уселся на меня сверху, придавив коленями руки, пригвоздив к земле. И продолжал наносить удары, попадая точно в цель: в скулу, в глаз, в нос и в переносицу. И чем дольше он продолжал, тем сильнее у меня темнело в глазах.

Я перестал различать удары, где заканчивается один и начинается другой. Была только пульсирующая боль, заполняющая собой всё.

— Из-за неё? — шипел Шон между ударами. Каждое слово вылетало вместе с тяжёлым, рваным дыханием. — Это всё из-за неё?

Я молчал. Только хрипел, выплёвывая кровь. И в этом молчании было что-то, что бесило его ещё сильнее.

Сквозь шум в ушах и его удары, сопровождающиеся тяжёлым дыханием в одном наушникечудом державшемся в ухе, всё ещё играл трек The Neighbourhood — A Little Death.

Маленькая смерть. Мимолётное наслаждение, от которого умираешь на мгновение. Или просто момент, после которого ты уже никогда не станешь прежним. И, может быть, так и должно быть, что это происходит именно здесь, у её дома. Там, где всё началось. Там, где она впервые посмотрела на меня так, что мир перевернулся. Там, где я впервые почувствовал себя живым. Чтобы здесь же, на этой земле, умереть и родиться заново.

Я засмеялся.

Сначала тихо, сквозь разбитые губы — булькающий, невнятный звук, больше похожий на кашель. Потом громче, отрывистее, захлёбываясь кровью и смехом одновременно. Тело сотрясалось от спазмов, рёбра отзывались дикой болью, но я не мог остановиться.

Шон замер. Его кулак, занесённый для очередного удара, остановился в миллиметре от моего лица, а сам он выглядел таким потерянным, что это почему-то заставило меня смеяться ещё сильнее, глядя на звёзды над домом Алексы и чувствуя, как кровь стекает по виску. Смеяться, потому что впервые в жизни мне было не страшно.

Шон смотрел на меня, как на сумасшедшего. Его грудь тяжело вздымалась, кулак был всё ещё сжат, но в глазах уже не осталось злости — только недоумение и брезгливость. Он поднялся с меня, поправляя кожаную куртку и рассматривая моё разбитое лицо и безумную улыбку, которую я не мог и не хотел сдерживать.

— Ты больной, Колфилд, — сплюнул он на землю рядом с моей головой. — Совсем больной.

Постояв ещё несколько секунд, он развернулся и пошёл прочь, а я так и остался лежать на холодной земле у дома, в котором никто не живёт. Слушал, как в ухе затихает песня, смотрел на звёзды, которые вдруг стали такими яркими, и улыбался.

— О боже... — раздался встревоженный голос около меня, который возник словно из ниоткуда. — С вами всё в порядке?

Я медленно повернул голову, стараясь сфокусировать взгляд на того, кто стоит рядом, и в смутных, расплывающихся очертаниях увидел встревоженную девушку, которая с неподдельным шоком смотрела на меня.

— Да, всё хорошо, — прохрипел я с той же улыбкой на окровавленном лице.

Моя маленькая смерть случилась, и теперь начиналась моя новая жизнь.

Глава 6

Бесконечность чёрного неба умещала в себе миллиарды миллиардов ярких звёзд, и здесь они выглядели намного красивее, чем на моей недавно висевшей на стене старой карте звёздного неба. Та была плоской, мёртвой, разлинованной на квадраты. А на небе звёзды смотрели на меня с высоты, равнодушные к человеческой боли, но от этого не менее прекрасные.

Ветер обдувал разбитое лицо, забирался под одежду, словно пытался унять боль. Это было успокаивающе приятно.

— О боже — раздался встревоженный голос около меня. — С вами всё в порядке?

Я медленно повернул голову, стараясь сфокусировать взгляд на того, кто стоит рядом, и в смутных, расплывающихся очертаниях увидел встревоженную девушку, которая с неподдельным шоком смотрела на меня.

— Да, всё хорошо, — прохрипел я с той же улыбкой на окровавленном лице.

— Выглядите вы не очень, — осторожно заметила она, садясь на корточки и осматривая моё лицо. — Нужно вызвать скорую.

Я привстал и посмотрел на конец улицы, где уже скрылся Шон. Потом перевёл взгляд на встревоженное лицо молодой девушки, примерно моего возраста. В руке она держала поводок, а у её ног крутилась собака, с любопытством принюхиваясь ко мне.

— Нет, спасибо. Я просто смотрел на звёзды.

Она недоверчиво прищурилась. Я видел, как её глаза скользят по моему разбитому лицу и по следам крови на футболке и темно-синей ветровке.

— В таком виде — она покачала головой. — Вы совершенно не умеете врать.

Коротко, без насмешки, скорее с каким-то тёплым сожалением, она потянулась к заднему карману джинсов и достала телефон.

— Сейчас

Дальше я действовал на инстинктах. Резко рванулся вперёд и схватил её за запястье. В её глазах отразился настоящий шок. Мы застыли в странной, нелепой позе: она панически оглядывалась по сторонам, словно высматривая, кого можно позвать на помощь, я сжимал её руку с телефоном, а собака, отбежав на всю длину поводка, жалобно скулила, натягивая его до предела.

— Не надо никуда звонить, — выдохнул я ей прямо в лицо. — Пожалуйста.

Она смотрела на меня в упор. Так близко, что я видел каждую ресницу, каждый оттенок страха, жалости и любопытства, плескавшихся в её глазах. Губы её дрогнули, но она молчала, будто взвешивая, убегать или остаться.

— Ладно — наконец протянула она медленно, убирая мою руку со своего запястья и отстраняясь.

Мне стало неловко. Кажется, я напугал её не только своим видом, но и поведением. Я смотрел, как она поднимается, идёт к собаке, которая испугалась не меньше хозяйки, и понял: нужно это исправить.

— Извините, — выдохнул я хрипло. — Я не хотел вас напугать.

Девушка обернулась. Я пытался подняться с земли, но это получалось с трудом. Держась рукой за живот, стараясь не потерять равновесие, я выпрямился, но всё же качнулся в сторону.

— Вы дойдёте до дома? — спросила она обеспокоенно.

— Да, конечно, — кивнул я, делая маленькие, неуверенные шажки к тротуару и качаясь из стороны в сторону.

Она смотрела на меня несколько секунд, явно борясь с собой. А потом, видимо, решилась.

— Давайте я вас провожу, — предложила она, подходя ближе и вставая рядом.

В её глазах всё ещё тлел испуг, но желание помочь оказалось сильнее.

— Хорошо, — согласился я с каким-то странным облегчением, вытирая лицо рукавом ветровки и выходя с ней на тротуар.

Она поправила поводок, собака наконец перестала скулить и уже с осторожностью покосилась на меня. Мы пошли до смешного медленно, так как я хромал, держась за ноющее ребро, но она шла спокойно рядом, готовая подхватить в любой момент.