Соавторы

Часть1

Пролог

Джутовая веревка свернулась на дне сумки кольчатой змеей. Хью выудил ее, содрал липкую этикетку, и в руках оказался тонкий, почти невесомый шнур — слишком длинный для того, что предстояло сделать. Вокруг стихали птицы, а небо — пронзительно-синее, неестественное для этого времени суток — слепило глаза. Любуясь проясненным, словно назло, небом, он терял время. Он долго взвешивал это решение, вымучивал его бессонными ночами, и теперь время вышло. Наступило «сейчас». «Веревка в руке: когда ее следует применить? Когда следует применить?» И чем дольше он выжидал, тем, больше веревка походила на пуповину, связывающую его с грехом. Пальцы сжали грубое волокно. Отчаявшиеся не колеблются. Пора уходить! Последние минуты перед точкой невозврата, в голове всплывали лица близких. Ни Келли, ни Лэнс не поняли бы его, не разделили бы нервозность последних двух лет. Пора свести счеты. Он наделал много ошибок, но совершаемая сейчас — невосполнимая. Чтобы действовать, придется распрощаться с душой, и слава богу с этими проклятыми ботинками на 4 размера больше.

Часом ранее он очутился в ночной чаще Мальты, как и задумал. Но стоило ему пересечь границу широколиственной рощи, как лес ощетинился: деревья словно стиснули ряды, преграждая путь и цепляясь колючими ветвями за одежду, а сырой торф под ногами стал вязким, пытаясь удержать чужака. От Хью исходила такая густая аура опасности и чужеродной тьмы, что сама природа начала протестовать против его вторжения. Он спугнул семью барсуков, те бежали прочь словно спасаясь от пожара, едва почуяв его приближение. Ветви, еще секунду назад качавшиеся в такт ветру, застыли, только Хью бросил сумку на пень перед подходящим деревом. Птицы, прежде заливавшиеся базарной трелью, мгновенно смолкли. словно природа затаив дыхание, ждала действий чужака. Наконец, Хью Коулман больше не слышал ничего, кроме ззззип-звука молнии на его траурной сумке.

Часть 1

Глава 1. В пределах и за пределами квартиры в Нью-Йорке.

Они познакомились в 2012 году по инициативе Хью Коулмана. Хью написал в Facebook Мерфи Гиллу — легендарному, но увядающему фолк-рокеру. Не надеясь на ответ, он отправил импульсивное, почти наглое письмо:

«Мерфи Гилл в телевизоре ловко уходит от ответов, отшучивается и заливает голос автотюном. Что ж, американцы обожают две заправки: кленовый сироп и фанеру. Но рискнул бы Гилл обнажить душу по-настоящему перед миллионной аудиторией, скажем, на страницах книги?» Этот вызов без формальных приветствий должен был либо привлечь внимание, либо обернуться крупными неприятностями.

В то сентябрьское позднее утро отправитель Хью Коулман надрался. Молодой мужчина пришел в бруклинскую съемную квартиру с тяжелой ночной смены. Под рейтинговое телевизионное вещание завалился на кровать в облегченной дубленке, мокрой от дождя. Замша, пропитавшаяся влагой, запрела и Коулману, разумеется, мешала. На ботинках осталась этиловая слякоть, которая притащилась из стриптиз-клуба. Пролитое бухло — дело естественное, но по обыденности Хью не увлекал клубную отрыжку в кровать.

Со среды на четверг в приватной комнате клуба «Феромон» случилось происшествие. Во втором часу с себя скидывают халаты якобы-сестренки Джуди и Хизер. Обычная программа каждого второго четверга месяца — легкие халатики падают со второго яруса клуба на головы мужчинам, пока танцовщицы остаются эпатировать акробатическими этюдами. Обладатели лучших мест разминали шеи, не зная, какое шоу глядеть. Поскольку... С высоты — сексуальные сочные сестренки, по низам — изувеченная женщина под конвоем 911. Всё, что встало в штанах джентльменов, попадало от вида крови. И как бы не старались раскрывать свои цветки лотоса «сестры», гвоздем шоу стала Изабель.

Все началось с Дюка, аналитика из бухгалтерской конторы, который обожал выраженный мягкий живот Изабель, оставшийся после двух родов. В ту ночь главный бар-менеджер ушел по делам, оставив Хью за старшего.

Каждая девушка в «Феромоне» — от официантки до go-go — подписывает договор. Это свод правил по укрощению животных инстинктов, где вежливость — единственное оружие. Но Изабель, похоже, правила не читала. Дежурные фразы вроде: «Котик, смотреть можно — трогать нельзя», — осточертели ей слишком быстро. Когда клиент перешел черту, она назвала его хлюпиком и, по меткому выражению бармена Билли, врезала ему точно по «фискальным накопителям». Стерпев боль и унижение,

Дюк, согнувшись от боли, попросил о пощаде. Мимолетный поцелуй в щеку мог стать символом примирения, но зубы Дюка сомкнулись на коже Изабель мертвой хваткой. Она закричала. Отнюдь не эротический стон, лишивший ее возможности двигаться, заглушил даже басы диджея на танцплощадке. Для секьюрити, дежуривших на ледяном ветру, этот кровавый инцидент стал лишь поводом наконец зайти в тепло. Менеджер Коулман тогда требовал одного: разобраться тише, не нарушать распорядок. Но без шума не вышло.

«Феромон» на Макдональд авеню — это переоборудованный бальный зал, бывшее любимое местечко пожилых «счастливых танцоров Бруклина». Студия переехала из-за омолодевшего населения района. Теперь здесь иные танцы, с не танцующими партнерами и нервными депрессивными стриптизершами. В прошлом году паркет студии заменили акрилом с зеркальным эффектом; пара примочек для аппаратуры по свету и чистые полотенца в гримерки девчонкам, но настроение коллектива не улучшилось. Клиенты остались прежние — неудовлетворенные псы. Здесь проводят вечера, захлёбываются джином и эротикой эмигранты, работяги с ближайших производств. Есть и те, кто любит помахать лопатником, торгаши со слабой интимной мышцей. Покажут вонючую десятку и в сорок голосов визжат, требуют сиську. Полно романтиков, гоняющихся за тенью любимой девчонки. Таких опасаться стоит прежде всего. Мучения самых привязанных рано или поздно превращаются в приступы, как у Дюка. Хью нажал на кнопку пульта горлышком бутылки джина. Глядя в голубой экран, он думал о своем. Его будущее в «Феромоне» под вопросом. Босс станет волноваться, как избежать проверки по инциденту. Какой-то из ба-менеджеров потеряет работу.

Хью продолжал пялиться в бочковатой формы телевизор «Хендай» на кинескопной основе, отдаваясь в пользу повтора программы «Рок без морщин.

- Смотреть тошно на напомаженного ведущего Шермана Маллоу, — возмущался Хью.

- Вы не стояли у истоков формирования фолк-рока, — подчеркивал артистично Маллоу. — Всё же с вас и группы «Эрига» берет пример поколение молодых артистов. Наследники направления усвоили урок и продолжают учащать ритм, как делают Мерфи Гилл, Фрэнк Клифф, Корри Роу и остальной состав. На что Мерфи Гилл с сомнением щурил глаза.

- Забыл слово, помогите мне, Шерман, — не направив вектор темы, просил о помощи Гилл.

Пауза в студии.

- Когда всё развивается, меняется?

- Эволюция? — удивился Шерман.

- Эволюция! — Музыкант щелкнул пальцами, и зачем-то раздались аплодисменты. — Видите ли, темп прироста убивает жанр. «Эрига» компенсировала изъяны. — Мерфи пожал плечами. — Ну и всё, эволюция должна остановиться.

В студии раздался хохот, а Хью вспомнил, как Дюк, дергаясь в конвульсиях, пытался совладать с ними, как его глаза закатывались, обнажая одни белки, а с губ летела кровавая пена.

- В рамках тура по Америке вы провели тридцать шоу. Новая песня «Мая на Луне» необычайно популярна.

- Самый большой тур. — Мерфи слегка приподнялся с легким поклоном. — Необычайно популярна.

В восьмом часу утра барменджер из стриптиз-клуба по-прежнему боролся со сном в пользу передачи. Ему удалось отвлечься: исполнитель давно не появлялся на телевидении и, в отличие от программы, всё же покрылся морщинами. Печь музыкального продакшена прекратила давать тягу в дымоход «Эриги» лет пять назад, а тут федеральный, новая песня… Хью залез в фейсбук, отыскал страницу Мерфи, где тот на широкой уличной сцене. Музыкант акробатически задрал ногу на высокий козырек оркестровой ямы. Гилл держал гитару, его подбородок слегка выпячивался вперед, а открытое событию круглое лицо сияло от нахлынувшей любви зрителя.

Отключился Хью на песне «Прости за любовь». А перед исполнением Шерман Маллоу спросил дотошно: как вы, дорогой голос Америки Мерфи Гилл, видите идеальное завершение карьеры?

- Я падаю в многотысячный зрительный зал, а фанаты ловят меня и подкидывают, и подкидывают.

За кадром хлопки и хохот зала, и закатистый издевательский смех Дюка.

Во всяком случае так послышалось утопающему во сне Хью.

***

Скрежет металла по личинке замка заставил Хью встрепенуться. Кто-то настойчиво пытался проникнуть в квартиру, и это определенно не была Келли — та вводила ключ плавно, с коротким, почти ласковым чириканьем. Память мгновенно отбросила Хью в ту ночь, подсовывая лицо Изабель: белая, как мел, кожа, глаза испуганного оленя и жуткий, пульсирующий фарш вместо носа. Ему почудилось, будто она явилась за убежищем, которое не смогли обеспечить ни стены «Феромона», ни безразличные менеджеры. Хью замер, инсценируя сон, чувствуя ледяную иглу, вогнанную в спину. В проёме дверной арки на мгновение сверкнул глаз Изабель, а рядом — пальцы, прижимающие кровавый бинт. Гулкий грохот брошенного зонта, шелест сумок — официантка, невесть как узнавшая адрес, явно надеялся разбудить виновного в своих бедах. Тяжёлый клацающий шаг каблука не оставлял сомнений: женщина по-настоящему зла. Однако Хью заметно расслабился, услышав сухой, грозный кашель и следом — тихую, без единого скрипа, закрывающуюся дверь. Это была не она. Келли повесила пальто на крючок у ванной, мельком подергала своим маленьким, вздёрнутым носиком и серийно чихнула. Больше года назад Келли Шеннон начала уставать от отношений. Нет — она устала от самой себя, вынужденной тянуть этот союз, как локомотив. Чтобы по-настоящему устать от Хью Коулмана, ей нужно было, чтобы он начал вызывать хоть какое-то раздражение, но то, что бесило её ещё вчера, сегодня не вызывало даже капли жалости. В первые минуты, уже в качестве гостьи, Келли застыла в межкомнатном проёме, молча теребя пальцами брелок с кроликом — сувенир, который Хью купил ей на ярмарке в Сент-Луисе, когда они ещё верили, что у них есть общее будущее.

Келли уставилась под кровать, в ту область, где должна была находиться надёжная опора, но обнаружила лишь пустоту. Зато рядом стоял знакомый бокс — нераспакованная коробка размером с футбольный мяч, с маркировкой: «Мебельная фурнитура с креплениями 6 дюймов». Келли коротко выдохнула носом, и её плечи, до этого напряжённые, безвольно опали, словно она сбросила невидимый груз.

Изнемогая от духоты, застоявшегося похмельного смрада и необходимости пробираться через лабиринт разбросанной мужской обуви и прочего хлама, она лишь криво ухмыльнулась. Этот бардак больше не доставлял ей боли — лишь глухое презрение. В спальне, в порыве внезапного гнева, она с силой дёрнула за край тяжёлых занавесок. Старая гардина не выдержала напора: занавеска обвисла, подняв пушинки недельной пыли. Келли осталась стоять в центре комнаты, глядя на то, как утренний свет обнажает всю убогость пространства, которое она так долго пыталась назвать домом.

— Дышать нечем, — бросила она, слегка пнув ногой пустую бутылку, притаившуюся под тяжёлой дублёнкой. — Сколько ты списал со склада? Целый ящик? Мог бы хоть спортом заняться, вместо того чтобы гнить здесь… Хотя, о чём я?

Келли подошла к окну и замерла, глядя вниз с высоты седьмого этажа. Её внимание привлекла одинокая тележка с книгами, брошенная у иссохшего дерева. Прохожие словно не замечали её: спешили мимо, забирали кофе в форточке забегаловки, на ходу выхватывали бесплатные газеты из киоска. Особое внимание Келли привлекла парочка, переходящая дорогу: они даже не скользнули взглядом по тележке, увлечённо разглядывая рекламный щит элитного книжного магазина из Верхнего Ист-Сайда.

Девушка призналась бы в уважении к писательскому дару бывшего, если бы за этим стоял хоть какой-то план, большая цель или искренняя одержимость идеей. Но три коротких рассказа в год для третьесортных альманахов и статьи, где оригинального текста было меньше двадцати процентов, — не в счёт. Она с горечью подумала: даже если бы Коулмана когда-нибудь напечатали, его удел всё равно остался бы там, на улице — в той самой брошенной тележке у сухого, мёртвого дерева.

— Откуда дубленка? — припомнился долг за бывшим любимым. Руки Келли тем временем действовали по привычке — тянулись к полу за скомканной вещью с целью повесить ее на законное место. Брюки, рубашка, носки, покрывало, собранные со всех углов, посыпались на кровать для последующего распределения. Бытие не способно аккумулировать позитивную энергию в хаосе. «Касаемо денег: пятьдесят долларов нужны как воздух. Курсы в брокерскую компанию, где работает наш общий друг, я пройду их, малышка», — убеждал Коулман в августе, в очередной раз испугавшись разрыва. Уверенность, будто бы парень возьмется за голову, подкрепил сам Лэнс: «Дорогая Келли, не волнуйся. На этот раз Хью не налажает. Уволится с позорной работы, не человеком, но волком с Уолл-стрит станет. Обещаю, я выбью из него дурь!»

— Хью, я знаю, ты не спишь!

Не получая связи, девушка начала трясти завернутые в одеяло ноги.

— У тебя уже есть куртка из аутлета. На шмотки пошли деньги? Обнадежь, может, курсы дали всходы? Ты меня с ума сводишь. — Чуть тише прозвучал упрек. — Ненавижу должников.

Не приветствуя ее, не сбрасывая скоп борохла, Хью сделал лишь один знак уважения: из положения лежа принял полулежачее состояние, прильнув спиной к изголовью.

— Ты ушла, всё забрала. Что еще нужно?

— Верни долг.

Бросив носок, которому не нашлось пары, Келли снова взяла его, теребя и скручивая. Взгляд взволнованный не нашел предмета для сосредоточения, оттого бегал от кровати к окну, словно мячик от платформы к кирпичикам в телефонной игре. Хью помнил: Келли не умеет возвращать то, что по праву ей принадлежит.

— С кем ты надрался? — продолжала она, периодически увлекаясь тем, как в дымчато-серых зрачках Хью происходят изменения. В пасмурном свете, пробивавшемся сквозь окно, его обыкновенные серые глаза меняли оттенок, становясь почти цвета асфальта. В них сейчас было больше мрака, чем в глубине угольной шахты. В такие минуты она беспокоилась за себя. Не потому, что ей было страшно, что он вновь отдалится, уйдет в свое логово терзаний, а потому, что она со своим синдромом спасателя не смогла стать для него героиней, исцеляющей его боль надолго. Похмелье должно было обезобразить Хью, собственно, да — мятая унылая морда с прекрасным общего ничего не имела. Дело было в другом, едва уловимом… Что ей, как женщине, работающей ассистентом косметолога, должно было быть понятным. Линия овала подтянулась, острый подбородок с щетиной, распространяющейся на шею, придавал лицу варварский вид, сама шея уплотнилась, черты лица стали решительнее. Неужели юноша, в тесных кругах сокрушающийся над собственной маложавостью, возмужал. И когда? Сейчас, когда отступление пары от мейнстрима (следование массовым тенденциям) любить до гроба, кажется, из временной переходит в постоянную фазу.

— Пол липкий... — Теперь она согнулась в двое, собирая пыльную занавесу на стеклянный журнальный столик.

Ни одной женщине не доставляет мучить любящего мужчину, но этот заслуживал мучений. В свою очередь Хью меньше всего сейчас хотел видеть Келли. В ее грезах он хорош, она в его отнюдь не привлекательнее. Причина на поверхности: Хью не может измениться, а любимая не способна прочные установки в нем принять. Те пятьдесят долларов потрачены по назначению. За это не стыдно. Вот только прослушав четыре лекции, любой, представляющий себя писателем, жалеет, что подвергает душу насилию, притворяясь поклонником фондовой биржи.

— Деньги будут послезавтра. — Твердо соврал должник. — Дубленка в гримерке год пылилась, не знаю чья, забрал себе. — Не вдаваясь в подробности истории, как измарал куртку, Хью вдруг представил, какие трудности ждут в жизни Изабель. Келли присела на смягченный занавеской столик, уставившись в стену противоположной окну. В забытье кукольный взгляд устремлялся на репродукцию Веласкеса «Венера с зеркалом». Колуман подарил ее дорогую реплику ее любимой картины на «миллионлетие» их знакомства. Когда девушка вот так застывала в молчании, в ее мозгу сбивались настройки почти наверняка в эти моменты Келли ничего чувствовала, не размышляла. Впадала в нечто медитативное.

Суховатые губы бывшей склонялись к робкой улыбке, что работало в пользу Хью.

— Бошка раскалывается. Принеси попить. — Убедившись, что Келли поверила ему, Хью поспешил сменить тему.

— Принеси воды, пожалуйста. — Улыбнулся он тепло.

— Хью, я не буду тебя учить жизни… И не думай, что я останусь… — Келли вернулась из кухни с набранным до половины стаканом.

— Почему половина? — спросил он с жесткостью и отчаянием.

— Что, прости? — спросила она, будто бы не поверив в то, что стиль общения может поменяться от прохода из спальни в кухню и обратно.

Всю жизнь наливаешь гребаный стакан на половину. Неужели не ясно, что с похмелья человек хочет высушить водопроводную систему города, весь чертов Гудзон. Что с тобой не так? А? Это гнилая забота, Келли. Гнилая любовь.

Келли продолжила держать вытянутую руку с проклятым стаканом, тряся от обиды сморщенным подбородком.

— Ты… Ты… — Чудовище! — Разразились рыдания.

Келли выпустила стакан из рук и не подумав сказала: я трахну Лэнса. Сегодня же! Понял? Писательская целка.

Она в мгновение раскраснелась от стыда и ужаса брошенных сгоряча слов, ноги повели ее к выходу, где, споткнувшись о собственные сумки, упала. Хью твердым негромким голосом окликнул ее и, не поднимаясь с кровати, не пытаясь помочь, не подзывая, не видя ее лицо, сказал:

— Нам надо расстаться. Насовсем.

Келли молчала столько, сколько хватает времени переварить оскорбление и без эмоции ответила:

— Еще вчера.

Обиженная бросилась прочь из квартиры, захлопнув символ многих разлук, как виделось всем, навсегда. Облитый водой Хью не шевелился с минуту. Затем он медленно потянул сухую часть одеяла на себя и промокнул тканью губы, лицо и шею.

После ухода Келли единственным спасением казался долгий сон. Хью очнулся лишь к полднику, с трудом отлепив засохшие веки, и первым делом уставился на единственный расшнурованный ботинок, валявшийся на паркете. Мобильник на тумбочке не унимался, посылая в тишину резкие вибрации. С одной стороны — экран телефона, с другой — скверный, пасмурно-пыльный день, делающий убогую меблировку комнаты окончательно тошнотворной.

Юркие строчки сообщений проплыли по дисплею. «Фейсбук» прислал уведомление: «Как вариант…». Хью не до конца пришел в себя, но пальцы уже смахнули блокировку. Открылся мессенджер, и во главе списка, с обрезанной в кружочке физиономией звезды фолк-рока, красовалось имя: МЕРФИ ГИЛЛ. Рядом — синяя галочка верификации. Для кого-то обычный шрифт, а для Хью — выигрышный билет, который в его жизни никогда не выпадал.

Знакомое возбуждение — надежда, переходящая в дрожь — кольнуло в груди. Он сидел, не закрывая беседу, смакуя слово «вариант», а потом рванул на кухню. Казалось, если промедлить хоть секунду, ответ исчезнет, Мерфи передумает, или важная переписка утонет в океане фанатского мусора. Хью вспомнил, как когда-то, полный идиотской наивности, заваливал рукописями одного критика, чьи подкасты знал наизусть. Он боготворил его, верил в духовное родство, но тот просто молчал. Теперь Коулман убедил себя, что это было лишь недоразумение, вопрос времени, но все же ответ нужно продумать.

Он поставил чайник и зажег конфорку под замасленной сковородой. Три помидора черри, последний кусок бекона, последнее яйцо. Хуже отсутствия кофе может быть только перспектива одного яйца на завтрак — голодуха до самого ланча. Два сэндвича спасут от голода, но разрушат финансовый баланс, заставив воровать продукты из ужина. Яйца были его единственной валютой дисциплины, а сегодня он тратил её невыгодно.

В голове уже рисовались картины: умный, раскрепощенный барменеджер из Бруклина, попивающий вино на квартирнике, объясняет мировой звезде тонкие мотивы своей книги. Хью начал печатать ответ, но наткнулся на простое: «Восхищаюсь вашим альбомом. Можно встретиться?» — и стер. Это была ложь. Он не любил музыканта, он лишь хотел использовать его, чтобы закрыть свою нужду. Нужно было солгать изысканнее.

— Не диалог, а черт знает что, — проворчал он, откладывая телефон. — Приберусь пока.

Наклонившись под раковину, он наткнулся на спрей для ламинирования пола — «эффект защиты от вредителей». Келли настояла на этой дряни, чтобы вывести мышей, но грызуны не сдохли — больше того, теперь шерсть мышей блестит так же как и паркет. Бутылочка, как и лужа вокруг нее переливалась маслянистым блеском, химия ударила в голову, усиливая похмельный угар.

Выйдя на открытый балкон, Хью набрал Цинберга. Тот, ничего не подозревая о скандале друзей, бодро сообщил, что едет в Коннектикут к родственникам. Хью успокоился, сжав перила, глядя на город. Он видел перекресток и здания, а думал о картине будущего: Келли рано или поздно уйдет. Ей нужен такой, как Лэнс — быдловатый, но богатый банкир, дающий тепло и стабильность, а не бич-писатель, чьим единственным талантом к тридцати годам стало мастерское самоуничтожение.

С высоты седьмого этажа Хью часто следил за тем, как из подъезда выходит Келли. Она всегда сворачивала за угол, чтобы успеть на автобус до салона красоты. Грызя себя за утренний стакан, он утешал себя тем, что её резкий тон — это не жалость. Пусть лучше ненависть, так будет честнее.

Нью-Йорк за окном казался серым, но современным. Взгляд Хью случайно зацепился за яркое пятно в противоположном доме: в окне соседней квартиры стояла ваза с люпинами. Их нежный, горьковатый аромат, казалось, просочился сквозь бетон, вызвав в памяти образ матери — сгорбленной, всхлипывающей над сборником Рембо. До двенадцати лет он собирал эти цветы у гор Дуранго и делал из них закладки для её книг, но лишь тогда, когда матери было уже далеко за пятьдесят, он впервые так остро почувствовал её старость.

Это случилось в один из душных полдней. Хью шел чуть позади неё, пытаясь незаметно выковырять застрявший в подошве камешек, когда их нагнали Грегори Блю со своей нарядной подругой, которую он походя назвал «матерью». Грегори вежливо поздоровался, спросил, в каком классе учится Хью, и поинтересовался, где в этой школе проходят спортивные тренировки.

Хью уже открыл рот, чтобы ответить, что они с мамой несут обед отцу на лесопилку, а потом он проводит его до спортивного корпуса… Но в этот момент мать Коулмана споткнулась. Сумка выскользнула, разбилась банка с молоком. Жареная картошка, хлеб — всё это перемешалось с осколками и пылью на грязном асфальте. Мама, охая, опустилась на свои распухшие, больные колени. У неё не выходило встать — ноги не слушались её, дрожали от напряжения.

— Гляди, старуха копошится, как нищая, — раздался громкий, острый смех Грегори. Его мать лишь брезгливо сморщила нос, изящно обходя «недоразумение» и обронив что-то высокомерное о «местных простолюдинах».

Мать Хью тихо позвала сына, протягивая руку за помощью, но Хью сделал вид, что не знает эту женщину. Грегори, ничего не понявший, лишь недоуменно выгнул бровь, глядя вслед Коулману, который сорвался с места и сбежал, не оглядываясь, домой под крики: «Куда ты же? Проводи нас!»

Это клеймо трусости жило внутри него до сих пор, но сейчас его потревожил уже другой шум — крики Боба Прокопа. Рыскающий по верхам и низам Боб будто всегда искал проблемы. И находил. Сейчас Боба не было, Хью спустился глазами с такой же, как и у его дома, красной стены с решетчатой лестницей на стандартный пейзаж: мусор на брусчатке, ремонт брусчатки, машина, моющая брусчатку. По брусчатке его дома тоже ряды мешков с отходами, а еще, не добегая до лужайки, облегчаются собаки миссис Периш — животные, гадившие день и ночь. С востока вновь послышались голоса. Скрестив руки, Хью облокотился на решетчатый балкончик и наклонился вправо для обзора перекрестка. Голоса доносились от швейной мастерской. Владелица спорила с Бобом. Она не собиралась платить за озеленение, планируемое управлением на той неделе и, собственно, начатое. Женщина переезжает на Монтегю-стрит, там уже продают ее платья и джинсы, Боб требует с нее деньги на озеленение авансом, управляющий внес за нее задаток в июне. Хью участвовал в сборах и знал, что Боб внес деньги за рукодельницу. Швея сетовала, что не собирается платить за несколько дохлых кустов тополя и островок газона, который загадили собаки миссис Периш. Также она обратила внимание, что на новом месте с нее стрясут деньги за ту же услугу. Спор не мог устроить ни одну из сторон. Подключилась сама миссис Периш. Ее мелкие псы громко гавкали и не могли пописать под чей-то спор. Миссис Периш, волнуясь за мочевые пузыри пуделей, вместо попытки примерить стороны придала усиление скандалу. Хью вернулся в квартиру, закрыл окно, думая о Бобе. Ему представилось, как тот идет с Темпл-сквер и молится вслух. Все жильцы знали — мать Боба когда-то подчинила сына Божьему уставу, а теперь Боб подчиняет праведности жильцов бруклинского социального дома. Однажды и у Хью случилась серьезная стычка с соседом.